– Сашка, туристы едут. На пару дней отвезем за сопку, на водохранилище. Говорит, сохатого хочет взять. Каков фраер, а? – сказал отец.

– Валера! – тихо одернула его мать.

Они появились в конце августа, перед школой. Как выяснилось, договорились с отцом, что будут раньше, но помешали пожары.

– У меня школа, – напомнила я, хотя отец всегда помнил про первое сентября. Он сам покупал цветы и, пока я не начала стесняться его грубой речи и блатных ухваток, ходил со мной и матерью на линейку.

– До первого-то обернемся, – заверил он.

Заняться было нечем, поэтому в ожидании гостей я перестирала всю одежду «для леса», свою и отцовскую, зашила дырки и разошедшиеся швы.

Туристы, приехавшие из Петербурга, поселились в единственной городской гостинице – «Таежной». Еще советская, умывальники в номерах, душ и туалет – общие, по одному в каждом конце длинного коридора. Пять этажей, второй сдан в аренду: каморка фотографа, кабинет косметолога, магазин белья из бамбука, магазин меда, салон ортопедических стелек, страховые компании, потребительский кооператив, в который все боялись нести деньги…

– Забавная у вас гостиница, – сказал, улыбаясь, Игорь Петрович, когда мы встретились, чтобы познакомиться.

Мы сидели за пластиковым столом на пластиковых стульях, под зонтами от солнца с рекламой «Пиво Студеное», и пили это самое студеное пиво. Вернее, пили Игорь Петрович и отец, а я смотрела на них и на пьяную в хлам парочку, танцевавшую у единственной колонки. Оттуда надрывался шансон в ритме танго, и они воображали, что танцуют именно его. Девушка откидывалась на руку мужчины, и ее большая грудь без лифчика почти вываливалась из выреза футболки. Он поднимал и снова откидывал девушку назад, придерживая за голую ногу.

Я чувствовала себя неловко – никогда раньше не бывала в кафе. А еще мы никогда не знакомились с туристами. Мы с отцом на рассвете собирались, шли в гараж, грузили в «Ниву» сумки с едой, огромную палатку защитного цвета, оружие и снаряжение. Удочка воинственно торчала из багажника как копье. Мы забирали туристов у гостиницы или со съемной квартиры, везли за сопку, петляли по тропам у водохранилища и останавливались в одном и том же месте, где все было приготовлено для костра и палатки.

С этими все сразу пошло не так. Сначала они попросили встретиться заранее и познакомиться. Отец отговаривался по телефону и так и эдак, но потом сдался.

– Хочет встретиться. Интеллигентный, зараза, не прошибешь.

Договорились встретиться в уличном кафе за гостиницей, вечером. Я маялась от скуки, поэтому пошла с отцом.

– Я учу сына стрелять по движущейся мишени. Мы пару раз выезжали на охоту, но в тайге еще не были. Хотя я много читал о ваших местах.

– Угу, – угрюмо отозвался отец.

– Трех дней будет достаточно, как считаете? – спросил Игорь Петрович.

Отец пустился в длинные объяснения. Оленя сейчас не возьмешь, мешает лист, и комарья развелось, опять же, из-за пожаров, и медведи лютуют на бескормице. Огонь снял зверье с насиженных мест, и оно ходит-колобродит, никак не успокоится, а с двумя детьми не с руки…

– С какими детьми? – не поняла я.

– Серёжа скоро спустится, – сказал Игорь Петрович. – Ему шестнадцать. Тебе, наверное, тоже?

– Почти, – кивнула я.

Отец стал говорить, что не надо углубляться в тайгу – мол, опасно, лучше пострелять белок. Игорь Петрович был мягок, но несговорчив. Танцор оторвал ветку от большого куста лебеды, взял ее в зубы и расстегнул рубашку на груди. Девушка сделала вид, что восхищена. Пошатываясь, они продолжали танцевать.

К нашему столику подошел неуклюжий подросток, поздоровался, шумно отодвинул стул и сел. Музыка замолчала. Парочка вернулась обратно к друзьям, которые разместились на двух сдвинутых столах у барной стойки. Компания зашумела, подняла пластиковые стаканы с пивом и неслышно ими чокнулась. В темноте заквакали лягушки. Они очень старались: из-за жары пропустили брачный сезон и теперь наверстывали.

– Надо же! Я не думал, что они в самом деле так громко квакают, слышишь, Серёжа?

Серёжа, которому было плевать и на лягушек, и, по всей видимости, на охоту, сказал «угу». Отец набычился.

Отговорить Игоря Петровича от тайги не удалось. Отец весь вечер ворчал, доставал из шкафов и из-под кровати патроны, готовил дополнительные сумки и рюкзаки. Ночью я побежала в круглосуточный магазин за средством от комаров.

– Образованный, зараза, – бурчал он, но в голосе звучало уважение.

Пришлось встать затемно, чтобы успеть подготовиться. Уже рассвело, когда мы закончили упаковывать и укладывать в машину вещи. То одно, то другое не помещалось.

Они ждали нас в холле гостиницы – бодрый Игорь Петрович и хмурый Сергей. У них тоже были сумки, и мы побросали их на заднее сиденье, чтоб не задерживаться.

К тому времени я немного научилась контролировать свое умение читать. Улучив момент, посмотрела в глаза Игоря Петровича – и тут же отшатнулась. В густом дыму или тумане было ничего не разглядеть, зато остро чувствовались боль, смерть, грусть от потери и злость на несправедливость. Сразу стало понятно, откуда у него печальный взгляд и почему так хмур и неразговорчив его сын.

Мы выехали из Гордеева по боковой трассе, через реку, потом начали петлять между сопками. Отец разговаривал с Игорем Петровичем, мы отмалчивались сзади. Я попросила Серёжу помочь переложить вещи, спросила о чем-то, чтобы он поднял на меня глаза, и ничего не увидела – ни чувств, ни воспоминаний. Я не могла его прочитать, не могла провалиться в его горе и кошмарные видения. А значит – не рисковала сойти с ума.

Мы ехали до обеда. Меня начало тошнить, а хмурого соседа хотелось выбросить в окно. С Сергеем мы так и не разговорились. Он односложно отвечал на вопросы и не отрываясь глазел в окно. Один раз попросил остановиться там, где от тайги остались пики стволов и горы выгоревшего бурелома. Зашел дальше в лес, достал из чехла на груди цифровой фотоаппарат – и долго щелкал общую панораму и стволы, потом подносил фотоаппарат ближе к чему-то на земле и снова щелкал.

Наши отцы вышли из машины, открыли багажник. Мой показывал Игорю Петровичу свою двустволку. Игорь Петрович достал с заднего сиденья чехол – там оказалась винтовка. Отец крутил ее в руках, гладил ствол, прилаживался к курку и время от времени восторженно мычал. Потом Игорь Петрович достал из чехла и прикрутил к винтовке оптический прицел, и отец, казалось, перестал дышать от восторга. Он вскинул винтовку на плечо дулом в сторону от нас и прицелился.

Сергей не обращал на это внимания – он фотографировал. Как мне казалось – землю. Я вышла из машины и прошла несколько метров по сгоревшему лесу к нему. В сплошном черном покрывале, разбивая его монолитную поверхность, пробивались тонкие зеленые ростки. Их ниточки тянулись к солнцу. На некоторых, не до конца сгоревших кустах распустились свежие листочки. Гибельный огненный смерч уже стерся из памяти, и природа спешила поскорее возродиться, выпустить вверх новые побеги, которые оплетут черные стволы. Птицы совьют новые гнезда, кабаны нароют новые гайны и натащат в них листьев и веток. Во время нереста медведицы будут выходить с медвежатами к рекам, ловить рыбу и кидать тушки им на берег. Не пройдет и года, как вернутся олени, наплодят детенышей землеройки, под обгоревшей корой оживут жучки-древоточцы и прилетят дятлы, чтобы их оттуда вытаскивать. Дождь поможет лесу забыть хлесткие огненные реки, падающие вековые ели, крики погибающих в пламени животных. Забыть, забыть, забыть… Забыть Веру, лежавшую на асфальте щекой вниз, одна нога подогнута, под головой растекается кровь. Забыть, как, плача, красила глаза тетя Оля.

– Ты чего залипла? – спросил сзади Сергей.

Он выдернул меня из оцепенения, и я, вдохнув, оглянулась на него. Сергей смотрел с удивлением, но без насмешки и осуждения и, по-видимому, ждал ответа, а я не знала, что сказать.

Громыхнул выстрел, и мы оба подпрыгнули от неожиданности.

– Не бойтесь, это Валерий Артемьевич пробует нашу винтовку! – крикнул нам с дороги Игорь Петрович, в то время как отец, не обращая внимания на нас и на наш испуг, снова прицелился вверх, в черные иголки обгоревших елей.

Снова грохнул выстрел, и отец ловко снял винтовку с плеча и азартно заговорил с Игорем Петровичем.

Я, забыв о Сергее и его вопросе, протянула руку и потрогала крошечные листики – настолько нежные, что пальцы их не ощущали. Потом наклонилась и дунула на лозу, которая их выпустила. Слетело в сторону облачко золы, и под ней показалась светлая сердцевина стебля. Лоза была живая, только кора сгорела. Я выпрямилась и огляделась: какие из этих обугленных притихших растений живы?

– Страшно тут было? Ну, во время пожара.

– Страшно, – ответила я.

Сергей хотел спросить еще что-то, но я прошла мимо него к дороге, стала отряхивать от золы джинсы. Руки почернели до локтя, зола размазалась по кофте. Мне стало неловко, а потом стыдно. Сергей тоже отряхивал джинсы и, увидев, как перепачкались руки, подошел к машине и взял со своего сиденья полуторалитровую бутылку минеральной воды.

– Полить? – спросил он.

Я растерялась от его вопроса. Мне бы даже в голову не пришло, что воду, купленную за деньги, можно полить на руки, чтобы смыть с них гарь. Не дождавшись ответа, Сергей открутил крышку и начал поливать себе одну руку, неловко мусоля пальцы. С них потекла грязная вода. Я подошла, забрала у него бутылку и лила воду, пока Сергей не отмылся. Потом он, стряхнув воду с ладоней, взял бутылку и полил на руки мне.

Отцы беседовали и беседовали. Мы сели в машину и ждали, когда они закончат. Я хотела рассмотреть фотоаппарат – никогда раньше не видела цифрового, в руках тем более не держала, – но стеснялась попросить, сделать еще очевиднее разницу между сыном богача и дочкой таежного охотника.

Родители наконец сели в машину, и «Нива», повздыхав, поехала дальше. Я стеснялась ободранного салона, сидений в пятнах от машинного масла, рыбных костей, валявшихся тут и там, стеснялась пересыпанной блатными словечками речи отца, того, как он громко сморкался и говорил «ейный», «чушка», «изловить». Клиентам, судя по всему, это, наоборот, нравилось: дикие – значит, настоящие.

Сергей вытянул ноги между передними сиденьями. Обут он был в новые белоснежные кроссовки. Я подумала, что никогда бы не надела новые кроссовки, тем более белые, в лес, – и застеснялась еще больше своей простоты и бедности, того, на что раньше не обращала внимания.

Мы свернули на почти незаметную двухколейную тропинку и углубились в тайгу. Это был туннель, сплетенный из веток, полностью закрывавших небо, сверху свисали виноградные и лимонниковые лианы. Сергей восхищенно вздохнул, выглядывая из окна наверх, и моя неловкость превратилась в ненависть.

Машина остановилась у небольшого лесного озера. Мы вышли и разминались, а родители начали доставать вещи. Отцу явно нравился интеллигентный клиент, в его голосе появилась неприятная услужливость. Они таскали вещи к озеру, решали, где будет палатка, а где – костер. Видимо, отец привез нас на свою стоянку, куда приезжал на охоту сам. Я не была тут ни разу, вдвоем мы не уезжали далеко от города. Мы с отцом договорились, что он вывезет меня на первую таежную охоту, настоящую, не на белок, этим летом, но пожары и смерть Веры помешали нам.

Здесь была почти непроходимая тайга. Деревья низко нависали над нами и сходились куполом над озерцом. Стоял полумрак, свет почти не проникал сквозь ветви, и, хотя был разгар дня, казалось, что сейчас поздний вечер. Вокруг озера тянулась тропинка. Лес стоял стеной, только кое-где в этой сплошной стене виднелись проходы – то ли прорубленные, то ли естественные, будто тайга милостиво открывала двери и давала пройти.

– Сашк, подсоби с палаткой маленько, – позвал отец.

Сергей и Игорь Петрович тоже подошли помочь. Мы расстелили на земле брезентовую палатку, огромную, как однокомнатная квартира. Тогда уже появились в продаже корейские, занимавшие меньше места, непродуваемые и непромокаемые, аккуратные и яркие, на гибких складных каркасах. Ставились такие за несколько минут. Но нам все было как-то не до того. Или, когда собирались покупать, мать решала, что это слишком дорого, и откладывала деньги на книжку, на мое обучение.

У отца были заготовлены колышки, он возил их вместе с палаткой в багажнике. Осталось раздобыть высокий крепкий шест, который держал бы палатку посередине.

– Дети, сходите за деревом. Справитесь? – спросил Игорь Петрович, протягивая Сергею топорик.

Мы отправились в лес и скоро нашли березку толщиной с мое запястье. Она тянулась вверх, к солнцу, но ее забивали кедры, окружившие деревце плотным кольцом. Тонкий чистый ствол, только наверху – несколько веток и небольшая шапочка листьев. Сергей неуверенно взял топор и стал рубить дерево, попадая каждый раз в разные места. Я не помогала, только смотрела. Он косился на меня и все сильнее краснел. В стволе получилась неровная выемка, и Сергей наклонил дерево, чтобы сломать. Он исподлобья взглянул на меня, но не попросил помочь, а прыгнул на ствол, и тот с влажным хрустом переломился. Сергей взял дерево за обрубленный край и поволок к палатке.

– Чего не обрубили-то? Ну даете! – сказал отец, посмотрев на дерево. – Сашк, обруби да приладь.

Я забрала у Сергея топор, отмерила два больших шага, обрубила и обтесала березку с обоих концов. Отец залез с шестом в палатку, вбил его в землю и установил посередине так, что получилась остроконечная крыша. Потом я взяла с земли скрученные пенки и спальные мешки и расстелила их внутри, радуясь про себя, что постирала все это.

– Дети, берите удочки и идите рыбалить. На жареху да на уху чтоб, – сказал отец. – Мы по тропам пойдем, следы искать.

– Но у нас только одна удочка, – напомнила я.

– Так вы по очереди. В озере-то сазанов хоть руками лови.

Я достала из машины удочку. У нее оказалась запутана леска, и я принялась распутывать. Отец и Игорь Петрович ушли, прихватив ружья и рюкзаки. Я вручила Сергею ржавую консервную банку и маленькую лопатку и велела накопать червей. Он уто́пал за палатку, возился там и вздыхал, а я злорадствовала, что и сейчас у него ничего не получится. Но когда последний узел был распутан и я закрутила леску вокруг удилища, явился Сергей и протянул мне баночку, в которой копошились черви. Их было много, с горкой, они завязывались в узлы и падали на землю.

Я забрала у него банку и выбросила половину червей. Мы обошли озерцо, которое пахло почему-то талой водой. Дно было выложено опавшими листьями и хвоей. В воде тут и там мелькали серебристые отблески чешуи. Отец, должно быть, выпустил сюда мальков.

Сергей довольно-таки умело насадил червя на крючок и закинул удочку. Не прошло и минуты, как поплавок потянуло вниз, и он дернул удочку на себя.

– Не дергай! Губу порвешь! – закричала я, хватаясь за удилище.

Мы пятились, подводили рыбину ближе к берегу, а она сопротивлялась, удилище гнулось из стороны в сторону, но в итоге леска выдержала. Сергей потянул, и огромный сазан забился в метре от воды.

– Держи его! – заорала я, и Сергей бросился на сазана животом, но промахнулся, и рыба едва не ушла обратно в воду.

Она уже оборвала леску, из ее губы торчал крючок, она билась, подпрыгивала. Я забежала со стороны озера и что было сил пнула рыбину ногой от воды. Она ударилась о грудь Сергея, снова упала на землю и забилась. Он бросился, придавил сазана к земле, перехватил поперек туловища, загребая ногтями землю. Я поняла, что мы забыли ведро, но оно бы сейчас не помогло. Сергей подобрал с земли камень, прижал рыбу коленом к земле и сильно ударил по голове. Отпустил, отполз. Из жабр рыбины потекла кровь. Она выгнулась дугой, застыла полукругом, потом медленно расправилась и замерла, глядя одним глазом вверх.

– Умерла, – сказал Сергей.

Его взлохмаченные волосы, лицо, руки, одежда и белоснежные кроссовки были в грязи.

– Часто рыбачишь, я смотрю? – спросила я.

Он не ответил.

Мы отнесли рыбу в лагерь, захватили ведро и вернулись на прежнее место. Пока не стемнело, наловили еще сазанов и карасей, помельче. Потом почистили и распотрошили их на берегу у лагеря. В наших сумках я нашла крупу, картошку, бутыли воды из-под крана, которые мы захватили для питья. Разожгла костер, воткнула у него по бокам маленькие рогатины, на которые положила железную перекладину с котелком. Сначала мы сварили крупу, потом добавили картошку, в конце – рыбу. Уха пахла невообразимо, страшно захотелось есть. Я достала старые пластмассовые миски и ложки. К тому времени стемнело. Мы молча ели при свете костра, сидя прямо на земле – складных стульев я не нашла. Я порадовалась, что уже темно и Сергей не видит, какие затертые, старые у нас миски, какие борозды процарапаны неизвестно кем и когда в ложках.

Когда мы наелись и дремали у костра, вернулись родители. Они шумно вывалились из тайги и подошли к нам, горячо дышащие, возбужденные.

– Ну, ребята, чушки на лежке, тропу их нашли! И оленьи следы видали, ходит кабаньей тропой на воду. Завтра будем брать!