На крыльце Круглов закурил, хотя раньше курящим я его не видела. Он смотрел мимо меня, а я разглядывала его и думала, что, пожалуй, тоже ушла бы от этого торговца рыбой. Опьянение прошло, хотя казалось, что это обманчивое впечатление. Наверное, со стороны я выглядела неадекватно. Шаталась или что-то такое.

Школьный двор был пуст. По тротуару вдоль ограды пробежала стайка детей.

– А я хорошо ее помню, – сказал Круглов после долгого молчания. – Мы одно лето даже переписывались. – Он глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри и стал похож на дракона. – Меня в лагерь отправили. На три месяца. Маман на заводе выбила, думала, там кормить будут лучше, чем дома. – Он усмехнулся. – Отправили в лагерь, а я Верке рассказал, типа, туда-сюда, еду на три месяца, никого не знаю. Она говорит – буду тебе писать. Представляешь? Мы раньше не общались даже, а тут она писать обещает. В общем, приехал я в этот лагерь, далеко, под Хабаром. А там – фанерные домики и мужики в камуфляже. Выживание, короче. Но ничё, мне там даже понравилось, хоть кормили и правда на выживание. Никаких тебе сюси-муси, дискотек и драк за туалетами. Военный порядок. – Он докурил, поискал, куда выкинуть, но урны на крыльце не оказалось. Круглов бросил окурок под ноги и притоптал его. И тут же закурил следующую. – И она вправду писала, представь? Каждую неделю. А от матери за лето всего два пришло. У меня было больше всех писем, короче, целая стопка.

В грудь ударила противная ревность: мне Вера никогда не писала. Впрочем, мы никогда и не разлучались.

– И что писала?

– Да что там можно писать в десять лет? Лабуду какую-то. Ходили с Сашкой на озеро. Ловили рыбу. Смотрели кино в салоне. Цветочки рисовала на полях. И знаешь, мне нравилось, как она рисует. Особенно цветы. И бабочки. – Его глаза налились слезами, но не по Вере, я понимала, а по тому лету в лагере. – Мы переезжали с тех пор несколько раз, письма потерялись. А когда увидел тебя, вдруг про них вспомнил. Каждую неделю хожу к ней домой, ну, к тете Оле то есть, но никогда не вспоминал об этих письмах. А сейчас почему-то думаю о ней постоянно, вот в голове и вертится…

– Ничего об этом не знала.

Он посмотрел мне в глаза, хотел что-то спросить, а я успела прочитать мельком: грустный мальчик с письмом в руках за длинным деревянным столом. Один, но не одинокий. Потом картинка изменилась, но я не успела ее рассмотреть: из дверей школы вывалилась толпа. Люди обступили нас, громко говорили, закуривали. На встрече выпускников объявили перерыв.

– А, одноклассники! – Наши с Кругловым соседки появились из двери и полезли обниматься.

Я хотела вырваться, сходить за сумкой и уйти домой, но тут меня легко приобняла маленькая седая женщина:

– Сашенька!

Спьяну я не сразу узнала нашу классную.

– Как ты поживаешь? Говорят, до сих пор в Питере? Чем занимаешься?

Я, заикаясь, отвечала по порядку на все вопросы, по привычке прилежной ученицы. Классная, не отрываясь, смотрела мне в глаза, и я провалилась в нее. То ли она была очень эмоциональным человеком, то ли из-за опьянения я воспринимала все неадекватно, но в ее голове кружил настоящий вихрь памяти, обрушиваясь на меня с разных сторон. Нащупав точку опоры, я вытянула из классной все, что она знала о Вере. Светловолосая хохотушка-отличница получает грамоту. Тянет руку на первой парте. Вот она, уже худая и с красными волосами, сидит на полу, прислонившись к батарее. Грусть и недоумение. Я покинула воспоминания классной чуть не плача. Она как раз говорила о том, как ей жаль, что с Верой вышло вот так.

У ворот стояли Рафа и директриса. Они разговаривали как хорошие знакомые, связанные общим делом. Рафаиль поймал мой взгляд и раздраженно отвернулся. Сказал что-то Оксане Игоревне, дернув подбородком в мою сторону. Та повернулась и пристально на меня посмотрела.

– Просим всех обратно, начинаем второе отделение. – На крыльцо вышла ведущая и кокетливо, любуясь собой, повела плечом, приглашая нас внутрь.

Мужчины мгновенно побросали сигареты и двинулись за ней. Классная взяла меня под локоть и повела следом, говоря без остановки. Вздохнув, я поняла, что никуда не уйду, досижу до конца.

В зале несколько пар уже танцевало под «Школьный вальс», одноклассники стояли группками и вспоминали былое. Красавицы, что любопытно, остались красавицами, умники стали руководителями отделов. И только со мной, Верой и Рафой что-то пошло не по обычному сценарию. Сюжетные линии тянутся, связывают крепко, не оторваться, не отлепиться друг от друга.

Люди снова превратились в расплывчатые пятна – ходили, кружились. Музыка играла, высокие звуки поднимались к потолку, таяли там, растворялись в воздухе. Кружащиеся пятна меняли форму и цвет, когда партнеры менялись местами.

– А теперь поздравления от выпускников! – провозгласила ведущая, и танцующих словно водой смыло на их места.

В голове и глазах опять прояснилось, но я поняла, что это ненадолго, просто временная передышка. Ведущая посмотрела на меня. Я поняла, что стою и пялюсь на нее у всех на глазах, добрела до своего места, скинула туфли и села, громыхнув стулом.

Ведущий прочитал очередные вирши, и на пятачок вышли мужчина и женщина, похожие как брат и сестра. Прочитав стихи по бумажке, они подарили школе моющий пылесос. Оксана Игоревна вышла поблагодарить их, она улыбалась. Улыбались выпускники, улыбался пылесос на коробке. Откуда-то появился огромный букет цветов, размером и формой напоминавший траурный венок. Я хрюкнула, но в громе аплодисментов меня не услышали. Директриса неловко хлопала, придерживая локтями букет. Она осталась на пятачке, и ведущая вызвала год выпуска – тысяча девятьсот девяносто шестой.

На этот раз вышли женщины, похожие на учительниц русского языка и литературы, важные и смешные. Они тоже читали стихи по бумажке, а потом двое ассистентов в черных костюмах вынесли откуда-то сбоку, словно вытащили из волшебной шляпы, огромную коробку с плазменным телевизором.

– Надо было больше скидываться, – с досадой прошипела одна из соседок.

Директриса охала и ахала, но ей было неудобно. Парад подарков продолжался. Читали стихи, пели песни. Выносили гигантские букеты. На подоконнике их уже была гора, поэтому складывали под окном, у батареи. Дарили МФУ с цветной печатью, кофемашину, еще один огромный телевизор. Я засмеялась в голос, на меня осуждающе оглянулись. От нашего класса вышли птички-щебетуньи. Несмотря на скромность подарка по сравнению с остальными классами, они не ударили в грязь лицом: читали без бумажки, потом устроили настоящее музыкальное представление. Соседки шептались, что они поют по вечерам в ресторане – «лабают в кабаке».

Парад подарков закончился. Снова подняли бокалы, прослушали длинный тост ведущего, выпили. У ведущих началась пересменка. Внесли второе горячее.

– Шашлычки из индейки с картофельным гратеном, – провозгласила Олеся.

– Давай сюда свои шашлычки, – ответила я.

Она мельком посмотрела мне в глаза, и я, не успев закрыться, прочитала: бедная комнатка, обои ободраны, книги с формулами. Я вынырнула, склонилась над столом. Сердце колотилось. Надо сваливать быстрее. Зря напилась.

Стараясь не смотреть никому в глаза, я тупо сидела на месте, соображая, как лучше уйти. Объявили конкурсы. Зрители с энтузиазмом захлопали. Ведущие объяснили правила: им нужно два человека, они будут задавать вопросы, а участники – поднимать руку и отвечать. За каждый правильный ответ – шоколадная монетка. Кто больше всех соберет монеток, тому и главный приз.

– Кто готов?

– Я! – крикнул, подпрыгнув на стуле, Стебельцов и пошел к ведущим.

– И я тоже! – Я, позабыв о туфлях, кинулась туда же.

Мы встали рядом. Паша меня не узнал.

– Вопрос первый! – сказал в микрофон ведущий. – Где скучали от тоски? Отвечаем!

– У доски! – крикнула я и закатилась от смеха.

Опять стало легко. Мне дали шоколадную монетку в золотой фольге.

– Вот кому ушла первая монетка! Продолжаем. А какой ты ученик? Скажет всем дружок…

– Дневник! Дневник! – Мне почему-то захотелось выиграть.

Ведущие курлыкали и шутили. Под конец стали считать монетки. У меня оказалось семь, у Паши – пять.

– Как вас зовут? – спросили меня.

– Александра, – ответила я.

– Вам вручается медаль самого умного выпускника. – Второй ведущий показал всем круг из желтого картона, размером с тарелку, с красной надписью «Самый умный».

«Не добралось до вас гендерное равенство», – подумала я.

Под громкий хохот медаль надели мне на шею.

– Но и для второго участника тоже есть награда! – провозгласил ведущий и, достав из-за спины вторую такую же медаль с надписью «Не самый умный», надел ее на шею Стебельцову. – А теперь фото на память!

Мы показали большие пальцы и улыбнулись в камеру фотографу. Когда он отщелкался, я легко тронула Пашу за руку и сказала:

– Посмотри на меня.

– Что? – переспросил он, заглядывая мне в глаза. Секунды было достаточно.

Все его воспоминания прокручивались в голове разом. Я нашла Веру и покраснела. Последний раз, когда Паша ее видел, они были в квартире. Видимо, у него.

– Ничего, – ответила я Паше и пошла к своему месту.

– А теперь давайте потанцуем! – сказал ведущий.

Пока у диджея была заминка, мы с Кругловым выпили еще раз.

– Чё это ты там со Стебельцовым сделала? – спросил он.

Разглядел, надо же.

– Прочитала его.

– А?

– Узнавала, не он ли убил Веру. Я ж экстрасенс.

Он рассмеялся:

– Серьезно?

– Ага. От бабки по отцу способности. Настоящая ведьма была. Знаешь как зубы заговаривала!

Круглов засмеялся. Соседки слушали нас и тоже смеялись.

– И чё, он?

– Нет, не он.

В зале выключили верхний свет. Из стоящего на подоконнике шара-светильника по полу и стенам поплыли разноцветные пятна. Заиграла музыка девяностых. Выпускники отодвигали стулья, шли на танцпол – раскрасневшиеся, довольные. Танцевали, размахивая руками. Кто-то выходил на улицу покурить и освежиться. Парочки шушукались по углам – то ли женаты, то ли вспомнили былое.

Я никак не могла заставить себя взять сумку и уйти. Круглов куда-то подевался, а попросить о помощи кого-то другого я не решалась. Встала, повесила сумочку на плечо. Попрощалась с одноклассницами – они улыбались и кивали – и пошла к выходу. Но из танцующей толпы на меня вдруг выскочил мужчина в костюме: галстук ослаблен, лицо потное, из ворота рубашки торчат кудрявые седые волосы. Учился несколькими классами старше. Он ловко увлек меня в круг танцующих, выделывая смешные движения руками и дрыгая ногами, дважды прокрутил меня вокруг себя. Потом я вырвала руку, и он тут же забыл обо мне. Тем более перед ним возникла одна из птичек-щебетуний. Она танцевала со знанием дела, красиво, и он восхищенно воскликнул:

– Ух ты какая! – И запрыгал совсем уж невпопад, высоко задирая колени.

Вокруг него и щебетуньи образовался круг, им хлопали и смеялись. Он одним движением сбросил пиджак, раскрутил над головой и закинул за колонку:

– Оп-па!

Щебетунья сделала несколько танцевальных па из ча-ча-ча; они очень шли к ее стройности, струящемуся аквамариновому платью и белым волосам. Мужчина сорвал с шеи галстук, и тот последовал за пиджаком. Блондинка сама взяла его за руку и покрутилась вокруг него, потом снова сделала несколько па из другого латиноамериканского танца, чем окончательно свела партнера с ума. Он запрыгал, торопливо расстегивая рубашку – пуговицы разлетались и терялись на полу под ногами.

– Забирай меня скорей, увози за сто морей! – надрывались колонки.

Партнер щебетуньи расстегнул рубашку до конца, вытянул из брюк, сорвал, потеряв пуговицы еще и с рукавов, потом скомкал и выбросил через голову. Густая поросль на груди заканчивалась на безвольно выпирающем животе. Руки – загоревшие по границы рукавов футболки, от шеи – коричневый треугольник загара. Уже полуголый, он присел на корточки и стал расстегивать туфли, намереваясь, видимо, идти до конца. Но тут толпа расступилась, пропуская крепких парней-охранников. Они ласково подхватили мужика под руки и повели к выходу. Следом шел ведущий с его одеждой.

Круг сомкнулся, словно ничего не произошло. Я оказалась в середине и пыталась выйти, но вдруг посмотрела в глаза человека прямо передо мной – и оказалась в черной, оглушительно тихой пустоте, откуда на меня накатывали тошнотворные волны страха. В пустоте я разглядела гигантскую капельницу. От нее взгляд проехался по трубке, которая иголкой втыкалась в вену на руке невидимого гиганта. Я отшатнулась, задыхаясь от страха и боли, запнулась о кого-то сзади. Мне не дали упасть, придержали за спину, другой мужчина схватил меня за руку и рывком поставил на ноги – я едва не стукнулась носом о его нос и, конечно, посмотрела в глаза. Здесь не было страха и боли, зато было много света и колотящееся от удовольствия сердце: сверху скакала молоденькая девушка с глупым лицом. Я развернулась, встретилась глазами еще с кем-то, не успела понять с кем, – и опять провалилась в черноту, где, словно по болоту, бродили безликие тени. Увидев меня, они заворочались в вязкой жиже и начали вытаскивать из нее ноги. Они тянули ко мне руки и громко орали хором:

– Ты! Уже! Танцевать! Устала! Эта! Песня! Сто раз! Играла!

Я закрыла глаза, чтобы это прекратилось, запнулась и упала. Люди расступились, и я поползла вперед, чтобы не сталкиваться больше ни с кем. Но вдруг мне навстречу, точно так же, на четвереньках, выползла Вера:

– Уходи отсюда!

Я в ужасе попятилась – все еще ползком – подальше от нее:

– Уйди, хватит за мной таскаться!

Люди вокруг охнули, перестали танцевать, и Вера исчезла. Музыка по-прежнему долбила в уши, но никто не двигался. Я посмотрела вверх – все глядели не на меня, а в сторону выхода. Музыка резко вырубилась, остались только разноцветные пятна, плавающие по потолку. Я встала, дрожащими руками подобрала сумочку, протиснулась мимо неподвижных людей. А когда выбралась из круга, тоже замерла. В дверях столовой стояла мать Веры.

Тетя Оля, улыбаясь, разглядывала пьяную толпу. На ней был тот же пиджак, в котором она ездила на опознание. Волосы уложены, лицо накрашено – тщательно готовилась.

– Что же вы не танцуете? Танцуйте! – сказала она.

Никто не шелохнулся. Тетя Оля медленно пошла вперед, и толпа отшатнулась от нее, как от заразной. Я тоже отступила назад. Верина мать остановилась в середине зала, в самом сердце буквы П. Включили верхний свет. Она разглядывала тех, кто сидел за столами, – они замерли под ее блуждающим взглядом, – потом подошла к нам. Тетя Оля смотрела каждому в лицо, одному за другим. Я вдруг поняла, что она делает, и от страха приросла к полу, онемела. Ольга Николаевна искала Веру. Стареющая сумасшедшая женщина как-то узнала о празднике и пришла за своей дочерью.

Я молча заплакала, все еще не в силах сдвинуться с места. Тем временем общее оцепенение прошло. Все зашевелились, задвигались, стали уходить с пятачка для танцев. Тетя Оля подошла ко мне:

– Сашуля, ты не видела Веру?

– Видела, – ответила я чистую правду.

Она отпрянула, попятилась, прикрывая рот, потом снова приблизилась и схватила меня за обе руки:

– Неправда!

На ее лице появились проблески нормальности – и горя.

– Что тут такое? – раздался громкий голос.

Мы обе обернулись. Директриса.

Безумие снова овладело тетей Олей.

– Оксана Игоревна, Верочку, Веру ищу. – Она, прижав руки к груди, снова оглядела зал. – Мне сказали, сегодня встреча выпускников, я подумала, может, Верочка тоже придет.

Ольга Николаевна тихо заплакала, стоя перед директрисой. Оксана Игоревна поджала тонкие губы и неуверенно подняла руки, чтобы взять тетю Олю за плечи, но опустила их.

– Идемте, я попрошу довезти вас до дома. – Она взяла мать Веры за локоть и тихонько потянула к выходу.

Тетя Оля сделала шаг, другой, но потом вырвала локоть из цепких пальцев директрисы.

– Ну что еще? – раздраженно рявкнула та, но осеклась, наткнувшись на удивленные взгляды тех, кто был в зале.

Оксана Игоревна мгновенно подавила гнев и собралась снова взять незваную гостью за локоть, но тетя Оля вдруг сорвалась с места, заметалась от одного человека к другому:

– Вы ее видели, видели? Верочку видели? Я за ней пришла, думала, она здесь, а ее нет, где же она?

Запрокинув голову, тетя Оля хватала людей за руки, бормоча одно и то же. От нее уворачивались, отталкивали с возмущенными возгласами. Она замерла посреди разоренной столовой: разбросанная мишура, отодвинутые стулья, салфетки на полу, грязные тарелки, ободранные букеты шаров. Выпускники – пьяные, галстуки расслаблены, пиджаки сняты, макияж потерся и потек, локоны развились, прически распались.

Тетя Оля растерянно разглядывала гостей, и я скорее чувствовала, чем понимала: безумие то овладевает ею, то отпускает и здоровой частью себя она не понимает, как здесь очутилась.

В гробовом молчании в столовую вошли охранники, которые уводили несостоявшегося стриптизера.

– Вы ее убили, вы ее убили, вы ее убили, – зашептала тетя Оля.

Охранники взяли безумную женщину под руки. Она покорно пошла с ними.

– Вы ее убили, – говорила она в лицо каждому, – вы, вы, вы.

Проходя мимо директрисы, мать Веры изловчилась и схватила ее за полу пиджака:

– И вы, и вы тоже!

Оксана Игоревна вырвалась и крикнула, не скрывая ярости:

– Перестаньте уже ходить сюда!

Охранники и Ольга Николаевна исчезли за дверью.

Оксана Игоревна повернулась к залу. Лицо ее все еще было искажено:

– Включите музыку!

Она развернулась и, стуча каблуками, вышла из зала.

Диджей врубил музыку, и она долбанула по ушам с того места, на котором остановилась:

– …и целуй меня везде, я ведь взрослая уже!

Выпускники переглядывались, растерянно улыбались. Некоторые группки уже чокались полными рюмками. Свет снова погас, поплыли разноцветные блики. Я выбралась из столовки, пронеслась по коридору мимо директрисы: она стояла у окна и говорила по телефону. На крыльце двое охранников решали, что делать с сумасшедшей теткой, а Верина мать покорно ждала. Ни один не хотел уходить в разгар праздника.

– Оставьте ее в покое, я доведу, – сказала им я.

Тетя Оля порылась в кармане и достала скомканный носовой платочек. Она теребила его, но слезы не вытирала. Они капали на неровные бетонные ступени черными пятнами – казалось, Ольга Николаевна плачет черными слезами.

На крыльцо выскочил Круглов. Мы взяли мать Веры под руки и повели домой.