Когда директор картины «Поднятая целина» составил реестр предметов, необходимых для киноэкспедиции, получился длинный список — на десяти листах. Чего тут только не было: неповоротливые лихтвагены, обеспечивающие съемочную площадку светом, и кисеты для махорки, четырехметровая вышка для киноаппарата и сотня «валунов» из картона, автобусы и бутафорские птичьи гнезда, доски и юбки, грузовики и кубанки, букеты искусственных цветов и красноармейские звездочки… Десять платформ и два грузовых вагона потребовались для перевозки реквизита, аппаратуры и одежды из Ленинграда в Миллерово.

Через несколько дней после отправки груза выехала основная группа кинематографистов во главе с режиссером А. Ивановым, а еще через несколько дней и мы взяли билеты до Миллерова.

— Курорт там открылся новый, что ли? — спросил у нас проводник, когда мы пересаживались в Москве на ростовский поезд. — Едут и едут в Миллерово…

Киноэкспедиция — не только творческий, но и хозяйственный организм с директором, режиссурой, расчетным отделом, столом кадров, группой оператора, коллегией ассистентов, отрядом подсобников и даже со своей прессой. В Миллерове собрался целый журналистский корпус. Кроме нас, туда приехали корреспонденты «Огонька», «Советской культуры», представитель ростовской областной газеты.

Первые дни работники съемочной группы занимались своеобразной рекогносцировкой местности. По степным дорогам пылили газики и «Победы», мчались Миллеровские такси. В городском таксопарке были три машины. Их мобилизовали на съемку. Кинематографисты отыскивали места, похожие по внешнему виду на те, что описаны Шолоховым.

Зимой съемки проводились в станице Каргинской, где раньше жил и учился писатель. А на этот раз, в апреле, режиссер и художник решили разбить лагерь в слободе Ольховый Рог.

— Почему так? — пояснил режиссер. — Кто снимает фильм о прошлом, тот временно становится противником всего нового. Ездили мы по станицам и хуторам, и нас огорчали приметы нового в деревенской жизни. Куда ни глянешь, — кругом провода, антенны, машины с маркой «Ростсельмаш». Где же крытые соломой курени? Где керосиновые лампы? Их нет. В Ольховом Роге нашли старый амбаришко. За него и уцепились. Будем «бабий бунт» снимать…

С утра у амбара стал собираться народ. Богатый колхоз «Заря коммунизма» прислал на съемку большую группу женщин, несколько подвод с конюхами и лошадьми, скакового жеребца под седлом и со стременами.

Артист Е. Матвеев — исполнитель роли Нагульнова — пошел знакомиться со своим «партнером». Конь настороженно посмотрел на одетого по-казацки, но пахнущего непривычно, по-городскому человека и переступил передними ногами.

— Не подведешь? — спросил артист.

Конь всхрапнул.

— Может быть, дублера снимем? — предложил режиссер. — Смотрите, какую мы вам подмену нашли. Прямо — брат ваш. И наездник отличный…

Артист здоровается с дублером. Иван Нестерович Пимченко — работник сельпо — действительно очень похож на артиста. На средних планах никто бы не отличил его от актера. Но артисту самому хочется погарцевать на донском скакуне, и он пока отказывается от дублера. Сцена у амбара в сценарии не претерпела заметных изменений. Подстрекаемые кулаками казаки и казачки решают растащить по домам колхозный хлеб. Они избивают Разметнова и Давыдова, требуя ключей. Потом взламывают замок на амбаре. В эту минуту в хутор прискакал на взмыленном коне Нагульнов. Он спрыгнул на землю, подбежал к толпе и крикнул:

— Кто дозволил хлеб разбирать?..

В тот день предполагали снять только последний кадр: момент, когда Нагульнов примчался на хутор.

Пока оператор устанавливал аппарат, нацелив его на проселочную дорогу, Пимченко «обкатывал» коня. Он галопом слетал за околицу и вернулся к амбару. Лошадь шла легко и ходко, гордо неся голову, слушаясь малейшего движения поводьев.

Артист с завистью смотрел на дублера. Он точно слился с конем, мягко покачиваясь в седле. Кто-то из ассистентов забрался на крутую спину жеребца. Тот охотно подчинился новому седоку. Режиссер перестал опасаться за артиста. Началась репетиция. Но люди работали неохотно. Мешала погода. Ранним утром еще была надежда, что выглянет солнце, а к десяти часам тучи плотно завесили небо.

Снимать без солнца нельзя. Поэтому к полудню режиссер распустил массовку, а часа через три съемочная группа разошлась по домам. Артист лихо пронесся по слободе на своем жеребце.

На другой день погода улучшилась. Прогноз предсказывал к 12 часам ясное, безоблачное небо. Ассистенты торопливо расставляли у амбара участников массовки. Оператор смотрел-смотрел на оживленные лица доярок и не вытерпел:

— Ну как я их снимать буду? Нужна озлобленная толпа казаков и казачек, а они сияют, как на празднике.

— Сейчас я им объясню задачу, — сказал второй режиссер и подошел к девчатам. — Слушайте, что вам надо делать.

— А мы знаем! — хором ответили они.

— Откуда? — удивился режиссер. — Вас тогда, в 1930 году, и на свете не было.

— Зато наш земляк был! — крикнул из толпы задорный женский голос.

— Кто? — переспросил режиссер.

— Шолохов! — загудела толпа.

— А мы его наизусть знаем! — продолжал все тот же задорный голос.

Мы познакомились с его обладательницей. Это была жена дублера Пимченко — Раиса Пимченко, заведующая местной библиотекой.

— У нас в Ольховом Роге все читали «Поднятую целину», — сказала она. — И по нескольку раз. А сейчас, когда вы приехали снимать фильм, снова все экземпляры поразбирали.

В 9 часов на съемочную площадку прибыл актер. Он вышел из машины прихрамывая: с непривычки артист натер вчера ноги.

Снова началась репетиция. Она прошла удачно. Участники массовки действительно хорошо знали книгу Шолохова и очень естественно провели сцену разграбления хлеба. Лошадь под актером послушно переходила в галоп и на всем скаку врезалась в толпу. Можно было начинать съемку.

— Дело за солнцем, — сказал режиссер и выставил специального дозорного, чтобы он следил за облаками и дал команду, когда в небе образуется большое окно и солнце сможет светить несколько минут. Все замерли, наблюдая, как по вспаханной степи набегает на слободу светлая полоса солнечных лучей.

— Есть солнце! — крикнул дозорный.

Ассистент махнул флажком. Актер увидел сигнал, ринулся на коне к амбару. Ожила, зашумела массовка.

— Мотор! — скомандовал режиссер.

Аппарат заработал, фиксируя на пленку скачущего во весь опор всадника. Вот он ближе, ближе… Шлейф пыли стелется за ним. И вдруг конь резко подался в сторону. Актер, чувствуя, что падает, хотел соскочить на землю, но его нога застряла в стременах и он пропал внизу в клубах пыли.

Массовка ахнула. Колхозники побросали мешки с зерном. Режиссер в испуге вскочил с походного кресла. Оператор побежал навстречу лошади. А она доскакала до амбара и остановилась. В стремени сиротливо болтался сапог артиста. Матвеев, прихрамывая на обе ноги, шел сзади по дороге.

Артиста положили на траву и быстро осмотрели ноги, руки, голову. Один из конюхов пощупал ему ребра. Все было цело.

— Ничего, — оптимистически заметил второй режиссер. — Бывает хуже.

Дело было зимой, в Каргинской, во время съемок сцены выселения кулаков с хутора Гремячий Лог. Л. Хитяева исполняла роль Лушки. К 12 часам ее ждали на съемку. Об этом договорились еще накануне. А ночью над степью пронеслась метель. Дороги занесло. Машина с актрисой, которая жила в Миллерове, не смогла пробиться сквозь снежные заносы. Актриса поехала на аэродром. Летчики, несмотря на сильный ветер, согласились доставить ее, но не в Каргинскую, а в соседний населенный пункт, где имелась посадочная площадка.

Вылетели. В пути актриса заметила, что все дороги к станице занесены, добраться от посадочной площадки к месту съемки не удастся. В воздухе состоялось короткое совещание. Обсуждались два вопроса: спускать ли ее на парашюте или попытаться посадить самолет на поле у станицы. И то и другое могло кончиться плохо. Актриса никогда не занималась парашютным спортом. Приземляться в незнакомом месте тоже было довольно рискованным делом.

Между тем съемочная группа сидела на морозе вокруг аппарата. Актрису ругали на все лады. Никто не обратил внимания на самолет, который пролетел над станицей. Но вот он вернулся, сделал круг, второй и вдруг пошел на посадку. Вспарывая белую целину, машина пропала в облаке искрящегося снега метрах в двадцати от съемочной площадки.

Все бросились к самолету и, когда осели снежинки, увидели актрису. Выражение испуга от головокружительного спуска еще не сошло с ее лица, но она уже пробиралась по снегу к аппарату.

Колхозники встретили ее овацией. Они узнали в ней исполнительницу роли Дашки из «Тихого Дона». Аплодировали и ленфильмовцы за смелость и находчивость летчиков и актрисы…

У солнца нет графика, а у кинематографистов он существует. Согласно этому графику в трех километрах от Миллерова рядом с аэродромом стала собираться конная «армия». Она шла из окрестных колхозов, чтобы участвовать в большой массовке.

Нельзя держать без дела табун лошадей в несколько сот голов. Поэтому режиссер отложил съемки в Ольховом Роге и приказал перебазироваться в Миллерово.

Чтобы больше не возвращаться к сцене у амбара, добавим, что актер еще не раз падал с лошади, прежде чем удалось снять эпизод. Но он все-таки добился своего и все основные кадры провел без дублера.

…«Неправдоподобно сияет солнце. Многокрасочно раскинулась цветущая степь. Беспрестанно движутся толпы празднично одетого народа, полой водой затопляющие степь. В просветах между людьми идет празднично одетая конница. Башлыки, кубанки, папахи, разноцветные черкески с газырями, серебряное оружие на всадниках. В серебре седла, уздечки, взблескивают ярко начищенные стремена. Разномастные лошадки попирают копытами мягкую степную землю, но грохочущий цокот конских копыт почему-то гулок и осадист, словно эскадроны идут по разостланным листам железа. Отливающие серебром трубы оркестра грянули «Интернационал».

Смотрит на все это Макар Нагульнов, сам одетый во все новое, начищенное, блестящее, и от огромной радости чувствует щемящее волнение, горячую спазму в горле».

Так описывается в сценарии сон Нагульнова.

Чтобы воссоздать в зримых образах видение Нагульнова, собрали у аэродрома косяки колхозных лошадей, — вскинулись брезентовые бугры палаток, выстроились в стороне ряды тачанок и повозок. Командовал подготовкой к параду полковник — военный консультант кинокартины.

Работы было много. Колхозные лошади не приучены ходить строем и выполнять воинские команды. Землепашцы, хлеборобы отвыкли владеть таким оружием, как пика. Участвующий в съемке духовой оркестр одного из Миллеровских заводов никогда не играл верхом на лошадях. А для тренировки остались считанные часы.

Широкое поле, пряно пахнущее полынью, превратилось в учебный плац. Полковник мчался по нему в открытом газике, отдавая на ходу распоряжения. Нашлись и добровольные помощники. У палаток собралась большая толпа молодых парней. В центре — пенсионер Василий Михайлович Стигленко. Он — местный житель, старый казак, ловкий рубака. Пика в его руке приобретает удивительную легкость и поворотливость. Она птицей летает над головой.

— Укол! — командует Стигленко и, сделав выпад, наносит удар невидимому противнику.

— Отбить! — кричит он и вскидывает пику, предохраняя голову от сабельного удара.

— К ноге! — Пика принимает вертикальное положение и замирает, зажатая широкой ладонью казака.

— Вот так надо работать! — говорит Стигленко. — А ну, попробуй!

Он кидает пику ближайшему парню. Тот испуганно прыгает в сторону. Толпа расступается. Никем не подхваченная, пика падает на землю.

Парням неловко. Чтобы оправдаться, один из них говорит:

— Старье это! Ты нам автомат подавай! Тогда и посмотрим, кто кого!

Но Нагульнову автоматы не снились, поэтому занятия с пикой продолжались. В каждом жителе придонских станиц бурлит горячая казачья кровь. Только этим можно объяснить, что за один день все приглашенные на съемку приобрели необходимые навыки.

Над степью — шолоховская синь неба. Денек выдался на славу. На поле у аэродрома собралось почти все, не занятое в этот час на работе население Миллерова. Одни участвуют в массовке, изображая праздничную толпу, другие плотной любопытной толпой окружили съемочную площадку.

Особенно много мальчишек. Они, как комары, лезут в каждую щель. Но вдруг вихрастые головенки с широко раскрытыми, жадными до всего интересного глазами пропали, будто растворились в толпе. Что такое?

По полю прямо на директора картины мчится «Победа». Щелкнула дверца, и из машины вышел заведующий городским отделом народного образования. Вот кого, оказывается, испугались ребята.

— Я прошу вас удалить отсюда всех учеников, — говорит заведующий. — Школы пустуют, уроки срываются. Все сюда убежали.

В небо взвивается чуть приметная в потоке солнечных лучей ракета. Где-то вдалеке трубы грянули «Интернационал». В коридор, образованный по-праздничному наряженными людьми, въезжает оркестр на белых лошадях. За ним виднеются конные отряды казаков и буденовцев. Лес пик, украшенных флажками, пулеметные тачанки, кони, подобранные по мастям, серебро уздечек, дула карабинов — все это движется стройными рядами навстречу ликующей толпе.

Заведующий отделом народного образования на минуту забывает о цели приезда и тоже увлекается зрелищем. Кто-то свистит громко, залихватски — от избытка чувств. Но режиссер не приходит в восторг от многокрасочной яркой картины. Он недовольно водит рукой по коротко подстриженным седеющим волосам.

— Красные звездочки не у всех! Пулеметы на тачанках не зачехлены! Обеднели, что ли? Куска брезента нет? — сердится режиссер.

Это доходит до тех, кому нужно слышать. Реквизитор подзывает газик и мчится в город — в магазин за недостающими звездочками. «Победа» с помощником директора несется к складу за брезентом.

А режиссер продолжает быть недовольным.

— Нагульнов, конечно, красив в такой одежде. Но донская ли это форма? Не кубанские ли казаки носили ее? А где у него орден?

Разгорается спор о форме, в которую одет актер. Ему очень не хочется менять красивую одежду.

— Так ведь это же сон! — говорит артист. — А снится всякое. Я и китайским богдыханом могу выглядеть!

— А сон ли это? — режиссер кивает головой в сторону массовки. — Давайте-ка думать…

На съемочной площадке начинается совещание творческих работников. Массовка, развернувшаяся в степи, многим кажется очень реальным зрелищем, лишенным фантастического налета. Сонное видение, каким бы ярким оно ни было, все-таки должно чем-то отличаться от действительной жизни. Но чем?

— Может быть, стоит посадить конницу на небо? — предложил оператор.

По его замыслу, кадры сна надо «оторвать» от земли и «перенести» на небо, на голубой фон, что придаст эпизоду иллюзорность. Для этого необходимо снять отдельно голубой океан с облаками и наземную сцену, а потом совместить их. Раздавались и другие предложения: применить специальные стекла, преломляющие и искажающие изображение, произвести съемку на восходе солнца, когда все вокруг кажется каким-то невесомым, призрачным. Но окончательное решение не было найдено главным образом потому, что время не ждало. Оплачивать огромную массовку, содержать табун лошадей и большую группу наездников в течение нескольких дней нецелесообразно. Выгоднее отснять эпизод в разных вариантах, а затем на студии доработать его до конца.

Так и поступили.

От Даргинской до железной дороги почти полтораста километров. Сколько раз в мороз и вьюгу ездили актеры туда и обратно! Почти каждый был занят в театре, поэтому, снявшись в Даргинской, он уезжал в Москву или Ленинград, а через несколько дней возвращался назад.

В 10 часов вечера выедет из Миллерова на машине, к 8 часам утра приедет в станицу и — на съемку! А как играли! Будто и не было тяжелой бессонной ночи, проведенной с лопатой в руках среди снежных сугробов.

17 марта по графику должны были состояться съемки с участием актера Матвеева. А накануне он еще находился в Москве — до 16 часов пробыл на репетиции в театре. Дак тут успеешь к съемкам? А ведь успел! На самолете догнал новороссийский поезд в Воронеже, пересел на него и прибыл вовремя.

А Дорофеев — Щукарь! Актер он пожилой, отвык от трюков. Но на старости лет пришлось ему с псом драться. Помните, во дворе у Титка натравила старуха собаку на людей.

Злой пес повалил Щукаря, изодрал его старую шубу. У Шолохова это произошло один раз. А Дорофееву пришлось выдерживать собачью атаку четыре раза: снимали четыре дубля. И всякий раз шуба была так располосована, что делали перерыв и чинили ее.

Но, какие бы физические трудности ни преодолевали актеры, они никогда не забывали о самом главном — о доходчивом, искреннем, убедительном исполнении роли.