Чем ближе подходили, тем больше слышали. «Утопленник» вспоминал всех наших родных до десятого колена, угрожал мыслимыми и немыслимыми карами, и просто виртуозно матерился, причем на двух языках сразу: на русском и немецком. И вот последнее прямо-таки вызывало странное внутреннее омерзение. Хотя ничего странного, просто генетическая память на лающий язык нелюдей, что уничтожали нашу землю.

Дети переглядывались с тревогой, держались поближе ко мне.

— Близко к яме не подходите, — велел семиклассникам.

— Егор Александрович, а чего это он… гавкает? — поинтересовался Ленька.

— Это он на фашистском нас ругает, — авторитетно пояснила Таисия.

— Не на фашистском, а на немецком. Язык страны и люди, говорящие на нем и творящие ужасы, — это разные вещи, нельзя их объединять. В каждой нации есть достойные и не очень граждане, вот как и у нас. Наглядный пример сидит прямо перед вами. Если быть совсем уж точным, то прямо под нами, в яме, — усмехнулся я.

— А чего у нас? — возмутился Ленька. — У нас люди хорошие.

— А этот? — махнул рукой Ванька в сторону туалета.

— А это не наш. Он — гад и сволочь! — с возмущением в голосе объявил Голубев.

— Не ругайся, — машинально заметили мы с Тасей, переглянулись и дружно рассмеялись.

— Так, ребята, надо думать, что с нашим пленником делать, — заметил я вслух. — Эй, любезный, ты там потише, из-за твоих воплей плохо думается, — крикнул копателю, который продолжал ругаться и угрожать осипшим голосом. Мужик в яме притих, и тут же с новой силой принялся костерить нас, на чем свет стоит.

— Да я вас… Да чтобы вас… Выберусь, убью… Помогите! Заплачу! — последний аргумент прозвучал двусмысленно.

— Заплачу или заплачу? — хмыкнул я.

— Егор Александрович, ну вы что, он точно сказал, что заплатит. Ударение же было на последний слог, — укоризненно глядя на меня, уточнила Громова.

— А лучше бы заплакал, — буркнул Ванька.

Из ямы снова понеслись маты. Бандит понял, что детвора над ним издевается, и принялся сыпать угрозами с удвоенной силой.

— Рот закрой, — рявкнул я. — Здесь дети.

В ответ — новая порция ругательств.

— Ну как знаешь, мужик. Тогда мы, пожалуй, оставим тебя здесь и отправимся за милицией. А ты посиди покуда, подумай над своим поведением.

— Недостойным советского человека! — снова встряла Тася и тут же ойкнула. — Ой… Что-то он, наверное, и не советский вовсе, а гад какой-нибудь… Не наш.

— Сволочь он и все дела, — припечатал Ленька. — И не наш вовсе. Скажешь тоже!

— Не наш, это точно, — поддакнул Ванька Мальков. — Да знаем мы, что ругаться нехорошо, — тут же добавил Малек. — Только про этого лучше не скажешь, — с какой-то недетской оценкой пояснил свою точку зрения Иван.

— Это ты верно подметил, Ваня, — согласился я с выводом парнишки. — И все-таки воздержитесь, с нами девочка. А ругаться при девочках и женщинах — это как маму свою оскорблять нехорошими словами.

— Угу, — буркнули мальчишки, засопели, потом синхронно поинтересовались:

— Так, а чего с этим… бандюком делать будем?

— Ну как чего, — зашептала Тася. — Вы что! Совсем забыли? У него же Оксана Игоревна!

И словно подслушав Таисин шепот, мужик крикнул из ямы:

— Эй вы, пионеры недоделанные, и ты, учителишка. Вытащите меня отсюда, я вашу бабу верну.

— Сам ты баба! — сердито выкрикнул Ленька. — Она Оксана Игоревна! И не баба вовсе! А фельдшерица.

Я подавил улыбку и в ответ на предложение выдвинул встречное:

— Давай так: ты говоришь, где спрятал Оксану… Игоревну. Мы возвращаем докторшу, убеждаемся, что с ней все в порядке, что она жива и здорова. И только тогда достаем тебя из ямы.

— Не, так не пойдет! — просипел в ответ копатель. — Откуда я знаю, что вы меня тут не кинете?

— Да чего уж проще, прикрыть тебя досками и всего делов, — согласился я, игнорируя испуганный взгляд Громовой и откровенное согласие на такой исход дела, написанное на мальчишеских лицах.

Поступать так я не планировал, со мной дети. Хотя… Будь я один, может, и наказал бы по всей строгости законов военного времени, несмотря на мир. Но сначала — спасти Оксану.

— Сначала докторша, потом ты, — повторил свое условие. — Я должен убедиться, что девушка жива, и ты с ней ничего не сделал, — отчетливо произнес я.

В ответ из ямы раздался очередной поток мата и фантазии на тему, что он сделает не только с докторшей, но и с нами всеми, если мы сейчас же не вытащим его из дерьма.

Таисия стояла красная, как помидор, с огромными глазами, в которых плескался ужас. Парни тоже малость покраснели, но старательно запоминали обороты речи, чтобы, по всей видимости, при случае щегольнуть в компании дружков.

— Тася, закрой уши, — попросил я.

— Да… это ничего, Егор Александрович, — смущенно залепетала девочка. — Я и не слушаю даже… А вот… то, что он говорит… это что же… и вправду можно с девочкой такое сделать? — Громова вскинула на меня бледное лицо.

«Черт, ну вот что мне на это ответить?» — чертыхнулся про себя.

— С человеком, Тася, все что угодно можно сделать нехорошего, если ты сам не человек, а монстр, — обтекаемо ответил семикласснице. — Отойди подальше, не слушай…

— Я в порядке, Егор Александрович, — замотала головой Таисия. — Я… не буду слушать.

— Главное, не запоминай, — улыбнулся я. — Вас тоже касается.

— Ну, вы там долго болтать будете? Вытаскивайте меня! — минут через пять копатель успокоился и снова начал требовать, чтобы его достали.

— Тебя как звать-то, мил человек?

— Чего это вы его милым называете, Егор Александрович? — изумленно шепнул Ленька.

Я прижал палец к губам и продолжил:

— Меня вот Егором. А тебя?

— Топор я, понял ты, учителишка недоделанный. Был Топором и Топором помру! — хрипло рявкнул попаданец в дерьмо.

— Ну и помрешь, если не скажешь, где Оксана. Мы тут сейчас все мелким гребнем прочешем, каждую досочку отковырнем, избу и баню по бревнышку разнесем, если понадобится. А фельдшерицу отыщем. Только вопрос: на кой-черт нам тогда тебя доставать, ежели ты помогать не станешь?

— Сказано: доставайте, и покажу, — упрямо повторил Топор. — Без меня все одно не сыщете!

— Еще раз для особо одаренных: утром стулья, вечером деньги, — ответил бандиту.

— Какие стулья? Какие деньги? Ты там чего, опупел вконец, малахольный? — заорал Топор и закашлялся. — Нету у меня стульев и денег нету!

— Денег точно нету, Егор Александрович, — зашептала Тася. — Мы же с Леней всё забрали, перепрятали.

Я улыбнулся: м-да, шутки мои не для этих мест и ситуации.

— Повторяю: сначала Оксана, потом тебя достанем.

— Да пошел ты! — и снова отборная матерная симфония. Я даже заслушался, никогда такого не слыхал.

— Ну что? Выговорился? Ладно, ребята, пойдемте искать Оксану Игоревну. А этот пусть тут посидит, подумает. Только досками прикроем, чтобы не выбрался.

— А не задохнется? — задумчиво поинтересовался Ленька.

— Мы ему для проветривания окошко оставим, — придумала Тася.

— Очко что ли? — простодушно ляпнул Ванька.

— Ну да, доски неплотно положим, чтобы дырка осталась, — подтвердила Таисия.

Добрые дети с чистым, незамутненным разумом. Вот зло, его надо наказать, но перед этим спасти добро, то бишь Оксану. Для этого хороши все средства.

— Ну что, скажешь, куда докторшу дел? Последнее предложение. И мы пошли сами искать. Если найдем, сдохнешь в этой яме. Особенно если обидел девушку, — повторил я свое условие.

В ответ — тишина.

— Даю минуту на размышление, время пошло, — объявил Топору и засек время. — Ну, всё, мужик, как хочешь. Иван, — обратился к мальчишке, — Твоя задача — сгонять в деревню. Записку я сейчас напишу, сюда нужно вызвать милицию, пусть прихватят побольше веревок. Еще нужно, чтобы медсестра с вами отправилась. К нам сюда. Мало ли что он с Оксаной Игоревной этот нехороший человек сделал. Медицинская помощь лишней не будет. Все понял?

— Почему я? — вскинулся Ванька. — Я тоже хочу фельдшерицу искать.

— Приказы не обсуждаются, — напомнил мальчишке.

Мальков хмуро кивнул, но я все-таки пояснил свое решение.

— Потому что ты лучше всего ориентируешься в лесу и на местности. Отпускать Тасю одну опасно.

— Потому что я девочка? — возмутилась Громова. — Да я этот лес как свои пять пальцев знаю!

— В этом я не сомневаюсь. Но в село пойдет Иван. Он юркий, незаметный и опыта у него побольше.

— Какого еще опыта? — буркнула девочка, но я не стал развивать тему.

— Все ясно, Вань?

Мальков кивнул:

— Да, сделаю. Нате вот…

Мальчик стянул с плеч рюкзак.

— Тут запас воды, немного еды, ну и там по мелочи… Аптечка походная и ножик есть, и лопатка…

— Ух ты, — восхитился Ленька. — Ты чего это в поход без нас собирался?

— Мне Егор Александрович задание дал. Откуда я знал, что понадобится? Разведчик ко всему должен быть готов, — буркнул Мальков. — Ну, я пошел?

— Ступай, — кивнул я, и в этот момент Топор снова заговорил. — Хотя постой, Ваня, послушаем, — остановил мальчишку.

— Эй, вы там, наверху… Чего заткнулись? А? Чего шепчетесь? А ну, отвечайте. Эй, учителишка! Ты там? А твои выродки? Кому сказано — не молчите.

Семиклассники захихикали, прикрыв рты ладошками. Я помолчал еще какое-то время и поинтересовался:

— Ну что, созрел? Где Оксана? Отвечай, или мы за милицией пошли.

— Сдохнет ваша Оксана, ежели уйдете! — злобно выкрикнул Топор. — Ежели не открою, там и сдохнет, в том и похоронят! — злобно рявкнул мужик.

«Вот же тварь», — скрипнул зубами.

— Ой, Егор Александрович! — пискнула Тася, едва сдерживая слезы.

— Может того… Достанем и расколем? — предложил Голубев.

— Кого расколем? — не поняла Громова.

— Ну как на допросе милиционеры в кино, — пояснил свою мысль Ленька.

— Н-е-е, — протянул Ванька. — Доставать нельзя, он же тогда сразу начнет думать, как бы нас обмануть и сбежать. Егор Александрович, нужно додавливать, — зашептал Мальков.

— Согласен, — кивнул мальшичке, прикидывая, как выбить из бандита признание.

— Чего молчите, а, пионеры? Вы же хорошие ребята, пионеры! Вам ведь по закону не положено так над человеками измываться. Вытащите меня, пионеры! А я вам за это благодарность объявлю. И конфет дам, — Топор решил зайти с другой стороны.

— Он дурак? — вырвалось у Таисии. — Ой, извините, — смутилась девочка.

— Нет, просто пробует разные способы добиться своего.

— Ну, так что, где Оксана? — громко повторил я, и добавил: — Иван, давай в село за милицией и к парторгу заскочи. У него нынче городское начальство квартирует. Не иначе как за нашим гражданином пожаловали.

О том, что Иван Иваныч Иванов комитетчик, говорить не стал. Мало ли как отреагирует Топор на эту информацию.

Мальчишка дернулся было в сторону тропы, но я покачал головой, останавливая.

— Погоди немного. Скоро признается. Лишняя пара рук не помешает.

— Говори, где Оксана Игоревна! — закричала Тася, не выдержав.

— Да пошел ты… тля малолетняя! — раздалось из-под земли.

— Ну что ж, ребята, давайте накрывать яму, чтобы не сбежал, — громок скомандовал я, чтобы Топор услышал.

— Да пошел ты! — заорал пленник.

— Повторяться начал, а так красиво импровизировал, — ухмыльнулся я.

Мы с ребятами подошли поближе, огляделись, прикидывая, какие доски остались целыми.

— Вот эту можно и эту, — показал Ленька рукой и тут же отправился за ними.

— Леня! Не упади! — заволновалась Тася. — Не ходи по краю.

— Да вы что там, очумели совсем?

Голос Топора немного изменился. Впервые за все время переговоров в нем послышалась паника.

— Пионеры! Вам нельзя так поступать! Слышь, учитель! Ты чему пионеров учишь? Их же потом в комсомол не примут! — заорал благим матом мужик, когда первая доска шлепнулась поперек ямы. Вниз полетели трава, крошки, мелкие камешки, веточки и труха.

— Вот эту можно, — подтаскивая еще одну доску, прокряхтел Ванька.

— Пионеры-ы-ы! Не на-а-до! Вы чего? Учитель! Слышь, учитель! — заорали снизу.

— Я думал, хуже не будет, — усмехнулся я. — И тут в дно постучали, — буркнул себе под нос, когда вторая доска легла рядом с первой.

— Вы чего, ироды? Живого человека в яме закапывать? Креста на вас нету! А-а-а-! Откройте, нелюди.

— Был бы человек, — фыркнул Мальков.

— Ишь ты, нелюди! А сам-то ты кто? — выкрикнул Ленька. — Кому сказано, возвращай Оксану Игоревну, или тут и сдохнешь, фашист проклятый! — заорал Голубев и со всей дури шмякнул еще одной доской. Она оказалась гнилой, развалилась от удара о первые и рухнула в яму. Оттуда раздался болезненный вопль.

— Вы чего творите, ироды? Вытащите меня отсюдова!

— Упертый какой попался, — покачал я головой. — Ну что ж, Топор, последняя доска осталась. Скажешь, где Оксана? — повторил я свое предложение.

— Да пошел ты! — заорал мужик. — Да подожди, подожди! — тут же сменил пластинку, едва увидел, как я аккуратно пристраиваю поверх досок куском драного рубероида. — Скажу, скажу-у-у! Оставь небо, ирод!

— Говори.

И тишина. А потом Топор заговорил, перемежая свою речь бранью.

— Так бы и сразу, — похвалил я копателя. — Сиди тут, никуда не уходи. Мы скоро вернемся.

Снизу раздался яростный рев и очередная порция ругани.

— Бегом, ребята. Надо торопиться, — срываясь с места, махнул семиклассникам, перед этим все-таки частично накрыл яму рубероидом, оставив узкую полосу для свежего воздуха и света.

Фельдшерицу этот гнилой человечек спрятал очень надежно. Тут действительно пришлось бы раскатывать все по бревнышкам, и то сомневаюсь, что смогли бы отыскать. За баней у бывшего хозяина оказался выкопан подпол, и несведущий человек вход в этот подпол не отыскал бы. Уж больно хорошо замаскирован оказался. Да и Топор не промах, когда вскрывал, за собой аккуратно прибрал. Можно встать на люк и не сообразить, что под тобой — яма с лестницей.

Яма, правда, оказалась вполне благоустроенной, не иначе лесник, которому когда-то принадлежало все заброшенное хозяйство, опасался лихих людей. Потому и сделал вот такой надежный схрон для семьи или для себя, история о том умалчивает. Именно в этом подполе этот урод оставил Оксану, в абсолютной тишине и темноте, связанную по рукам и ногам, с кляпом во рту.

Я осторожно спустился вниз, велев ребятишкам оставаться наверху и следить за обстановкой.

Деревянная лестница под моими ногами чуть поскрипывала, но казалась вполне надежной. То ли хорошо сохранилась, то ли Топор заменил прогнившие ступени на новые на всякий случай. Спустился вниз и замер, освещая погреб фонарем.

— Оксан… это я, Егор… не бойся, свои… Оксана… ты здесь? — негромко звал я.

Свет фонаря выхватывал из темноты полки с горшками, коробками, мешки возле стен. Затем я обнаружил на добротном небольшом столе лампу, нашарил в кармане спички, порыскал по полкам, обнаружил керосин, заправил лампу и зажег. За все это время Оксана не издала ни одного звука, как будто девушки здесь и не было вовсе.

Я уже начал думать, что Топор обманул, послал по ложному следу. Но зачем раскрывать такой отличный схрон? Зачем врать? Я ведь вернусь, и тогда мало не покажется.

Свет разгорался. Я приметил еще несколько керосиновых ламп и зажег все. Теперь в подполе стало вполне уютно, если можно так выразиться о жилище без окон под землей.

Еще раз осветив фонарем все стены, пол и потолок, я замер, прикидывая, куда эта скотина, что сидела сейчас в яме дерьма, могла спрятать девушку?

— Под кроватью, что ли? — прикинул вслух и двинулся в угол, где стояла старая железная койка с шарами-набалдашниками. Выцветшее покрывало свисало до земляного пола. Я резким движением откинул ткань и обнаружил под койкой сундук.

— Ах ты тварь! — выругался я, отшвырнул фонарь, оперативно поднял койку, отставил на попа в сторону и попытался открыть крышку. — Ну, точно, фашист! Оксан! Оксаночка! Это я, Егор! Не волнуйся! Я сейчас тебя вытащу!

Мне показалось, что из запертого сундука раздался то ли всхлип, то ли стон, а может, и вовсе предсмертный хрип. Сколько времени фельдшерица провела в сундуке? Черт с ним, со светом. Воздух — самое главное, и если Топор не шутил, девочку нужно срочно вызволять из добротного деревянного короба, обитого железом, как можно скорее.

— Надеюсь, инструменты здесь тоже имеются? — буркнул я и принялся искать топор.