Пятнадцать лет спустя
К весне семьдесят первого года Лапшин впервые сказал мне, что в Жеребцово нам стало тесно. Сидели мы у него на кухне, перед нами стояли два стакана с остывшим чаем, лежала тетрадь со списками выпускников, которых наша школа за три выпуска уже отправила дальше: кого в районный педтехникум, кого в областной пединститут, кого, после рабфаковской подготовки, в Новосибирск. Тетрадь Геннадий Анатольевич вёл сам, мелким разборчивым почерком, по годам.
— Егор, нам или прирастать, или закрываться, — разглядывая имена и фамилии, заговорил Лапшин. — Прирастать сейчас не на чем. А закрываться после всего, что мы тут наработали, нельзя.
Геннадий Анатольевич посмотрел на меня поверх очков, я молча кивнул, соглашаясь с выводом. Мы помолчали, потом допили холодный чай, обсудили текущие вопросы и разошлись по домам, размышляя о назревшей проблеме.
Неожиданно для нас вопрос разрешился практически сам собой. Той же осенью пришла из обкома телефонограмма за подписью второго секретаря: Лапшина и меня вызывали на собеседование к первому. Имя первого мне ничего тогда не говорило. Звали его Александр Петрович Филатов.
В обкомовский кабинет нас провели без задержки. За столом сидел человек лет сорока пяти в простом сером костюме без партийного значка на лацкане. Перед ним лежала наша тетрадь, точнее, машинописная копия. Как у него оказалась эта копия, я узнал только через несколько лет. Постаралась наша дорогая Аделаида Артуровна Григорян, тогда ещё методист и куратор нашей школы от роно.
Филатов махнул рукой, приглашая нас присесть, закончил подписывать бумаги и только после этого поднял глаза.
— Здравствуйте, товарищи. Геннадий Анатольевич, Егор Александрович перейду сразу к сути. Чего вам не хватает в Жеребцово, чтобы ваша модель заработала по области?
Лапшин начал отвечать. Я внимательно слушал, разглядывая стену за спиной у Филатова. Ничего лишнего, только портрет Ленина и календарь. Через шесть лет на этой стене появится табличка с напечатанной на машинке цитатой Карамзина. И эта цитата многое изменит в образовании не только области, но и страны в целом.
Но тогда я об этом ничего не знал и даже не могу предположить, насколько изменится наша жизнь и какие перемены ждут проект в целом.
Из обкома мы вышли часа через два. Лапшин шёл молча, я не настаивал на разговоре — слышал все сам. У троллейбусной остановки мы остановились вместе и Геннадий Анатольевич задумчиво произнес:
— Этот человек, Егор, либо нас всех вытащит, либо нас всех закроет. Третьего таких, как Филатов, не бывает.
Через полгода вышло первое постановление обкома о расширении базы экспериментальной школы Жеребцово на четыре сельских района. Через ещё полгода Жеребцово перестало быть селом в обычном понимании этого слова, превратилось в образовательный центр. Через два года Филатов стал первым секретарём области, а наш центр получил статус опытно-методической базы Министерства просвещения РСФСР.
В семьдесят пятом Александр Петрович пошел на повышение и перешёл работать в Москву, в один из кабинетов Совмина. Но наше совместное детище в Жеребцово не оставил, продолжал держать руку на пульсе, отслеживать деятельность и помогать. Обсуждали по телефону все текущие вопросы и проблемы, когда они возникали. Кстати сказать, по аппарату Александр Петрович объяснялся куда короче, чем при встрече, но сути не менял.
Всесоюзную педагогическую лабораторию инноваций учредили решением ЦК и Совмина в апреле семьдесят шестого. Разместили новую структуру в Новосибирске, при Академгородке, с прямой связью с министерством. Меня назначили туда заместителем руководителя. Руководителем стал Лапшин. Об этом мне Александр Петрович сообщил по телефону коротко, без вступлений.
Впрочем, моего согласия не спрашивали, чисто номинально поинтересовались согласием, потому что Филатов принимал решения оперативно и самостоятельно, исходя из опыта работы с человеком. Навязать кого-то, с кем Александр Петрович не знаком и не видел в деле, никому не удавалось.
— Егор Александрович, закрывайте свои текущие школьные вопросы, в следующую пятницу вы должны вступить в должность. Геннадий Анатольевич уже принял руководство, разбирается с текущими вопросами.
Через год после моего переезда в Академгородок кто-то в коридорах ЦК назвал Филатова «коллекционером человеческих душ». Сказано было в курилке, передано через двое суток в форме доноса. Александр Петрович, прочитав анонимку, только хмыкнул. Бумажка полетела в урну, личный секретарь получил распоряжение. В следующую среду на стене в кабинете Филатова появилась рамка, в которой разместилась цитата Карамзина: «Талант великих душ есть узнавать великое в других людях». Эта фраза находилась в кабинете до тех пор, пока Филатов находился при новой должности. Каждый, заходя к первому секретарю, натыкался на нее взглядом.
В Москве над прозвищем сначала ехидничали, потом привыкли. Молодых перспективных людей Филатов собирал по стране методично, не оглядываясь на ведомственные границы. Учёные, инженеры, заместители директоров заводов, экономисты, журналисты, военные, дипломаты. У многих из них в биографии в графе «образование» к концу семидесятых стояла одна и та же строка: курсы повышения квалификации Всесоюзной педагогической лаборатории инноваций при Министерстве просвещения СССР, Новосибирск. К началу восьмидесятых, по моим подсчётам, через эти курсы прошло около двух тысяч человек.
В августе семьдесят седьмого я впервые познакомился в Академгородке с Андреем Петровичем Ершовым. Шёл к нему с предложением, которое тогда казалось мне дерзостью. Хотел уговорить ученого взять на себя школьный учебник по информатике. В советских школах пока не существовало такого предмета Товарищ Ершов, когда переехал в Академгородок, стал во главе отдела программирования Вычислительного центра, занимался алгоритмическими языками и системой АИСТ. По должности Андрею Петровичу не полагалось составлять школьные учебники.
Товарищ Ершов принял меня в своём кабинете на третьем этаже. Узкое помещение с одним окном с видом на небольшой сосновый лесок, широкий стол с пишущей машинкой с латиницей и кириллицей, стопками папок, документов, вдоль стен шкафы с книгами, научными трудами, какими-то плакатами и схемами.
— Слушаю вас, товарищ Зверев. Только коротко. Времени в обрез, через пятнадцать минут я должен быть в лаборатории.
Я уложился в четырнадцать с половиной. Ершов внимательно слушал мою заготовленную речь и не перебивал. Когда я закончил, Андрей Петрович поднялся, подошёл к окну, повернулся ко мне спиной и застыл, вглядываясь в пейзаж. Молчание длитесь недолго, ученый обернулся и уверенно произнес.
— Учебник напишу. Один не справлюсь, возьму группу. Срок назову через месяц.
Через двадцать восемь дней товарищ Ершов обозначил сроки. Первая редакция учебника «Основы информатики и вычислительной техники» вышла в семьдесят девятом, на пять лет раньше, чем это случилось в том будущем, которое я прожил. К восемьдесят первому году предмет ввели во всех школах Новосибирской и Московской областей. К восемьдесят третьему информатика вошла в общесоюзную школьную программу.
Во Всесоюзную педагогическую лабораторию инноваций я тащил людей с земли, не академиков. Кандидатов без степени, директоров школ, простых учителей, у которых за плечами опыт работы классным руководителем и предметником. Лапшин мою инициативу поощрял.
— Если здесь будут одни теоретики, мы превратимся в НИИ номер двести двадцать четыре, оторванный от школы, — доказывал я на очередном совещании в министерстве. — Высшее педагогическое образование оторвано от профессии. Молодой учитель в школе начинает учиться заново. Нам нужны те, кто вчера стоял у доски.
— Допустим, — недовольно цедили мне в ответ. — Откуда вы их возьмёте?
— Я их знаю по фамилиям. Триста человек.
На стол лег листок с именами. Двести семьдесят из этих трёхсот к концу семьдесят восьмого года перешли в лабораторию или в её региональные отделения.
Аспирантов Лапшин подбирал сам. Среди них оказался и Виктор Бабенко, выпускник нашей школы в Жеребцово, поступивший на физтех. Именно к Виктору при очередной встрече я и пристал с разговором про телефон без проводов, который помещается в карман, с экраном, где человек видит и буквы, и цифры, и картинки.
— Егор Александрович, физически возможно, — подув, серьезно заявил Бабенко. — Не сейчас, лет через двадцать. Это связь, элементная база, дисплеи, аккумуляторы. Каждый из этих узлов надо отдельно тянуть.
Что мне всегда нравилось в Викторе — отсутствие в лексиконе слова «невозможно». Для Бабенко не существовало ничего, что было бы невозможно осуществить. Наш школьныйдевиз как нельзя точно отражал саму суть молодого ученого. Геннадий Анатольевич, который слышал разговор краем уха, потом за рюмкой чая хохотал.
— Егор, тебе бы научную фантастику писать. Сенсорная оплата на кассе, оплата улыбкой… Это же… ну ни в какие ворота! Даже в советской фантастике такого нет!
Я сдержанно улыбался и думал про себя: «Будет много на свете такого, друг мой Почемучка, чему тебе предстоит еще не раз удивиться».
Виктор Бабенко мою идеи не оставил, не отложил в долгий ящик как неперспективную. На следующий день аспирант набросал в рабочей тетрадке список вопросов и задач, разрабатывая примерную схему этого фантастического телефона. В восемьдесят пятом Виктор возглавил свою лабораторию. К девяносто третьему Бабенко создал первый серийный советский карманный телефонный аппарат с радиоканалом. Не такой, конечно, каким я помнил из своего будущего, но в полтора раза раньше и узнаваемой формы.
Та самая лампочка Ильича, которой я химичил в первый год новой жизни, после двух лет доводки на Новосибирском заводе пошла в массовое производство. Лет десять она освещала школьные коридоры и подъезды по всей стране, потом её сменили светодиодные лампы, которые наша же лаборатория к тому времени уже отрабатывала на стенде.
На моё место в образовательном центре в Жеребцово встала Екатерина Борисовна Суворовцева. Решение приняла Аделаида Артуровна Григорян, к тому времени занявшая должность начальника областного образования. Тарабрин, бывший друг и покровитель Григорян, к этому моменту работал уже не в области: ушёл на повышение, как и хотел, только не в Москву, а в одну из союзных республик. По слухам, остался назначением доволен.
Катю Аделаида Артуровна назначала по трём причинам, и я их хорошо понимал. Первая: Суворовцева тянула работу. Вторая: Григорян нужны были молодые перспективные кадры в собственном активе. Третья: если Катя не вытянет, с места слетит быстро, и тогда у Григорян закроются все долги перед Тарабриным. Логика вполне чистая, как у партии: сделала всё, что смогла, не вышло, значит, не та порода.
Катя вытянула.
Перелом случился в начале восьмидесятых. Страна тогда подошла к рубежу, который пыталась преодолеть: экономика скрипела, старики не уступали кабинеты, молодые подпирали снизу. Среди этих молодых оказались знакомые лица. Те самые обычные советские дети, с которыми мы начинали в Жеребцово строить новую интересную жизнь. Эти мальчики и девушки к восемьдесят первому году подошли к своему тридцатилетию и заняли свои первые серьёзные должности: кто в обкомах, кто в министерствах, кто в институтах, кто в редакциях.
В восемьдесят втором Александр Петрович Филатов внёс мою кандидатуру в комиссию по реформе образовательной системы как представителя Всесоюзной лаборатории. В апреле восемьдесят третьего один из заместителей министра просвещения серьёзно заболел. Об этом мне сообщил Лапшин, по телефону, утром, голосом, в котором я расслышал то, чего не слышал двадцать лет.
— Егор, тебя выдвигают.
— Куда?
— На новую серьезную должность.
На заседании, где утверждали кандидатуру, я не присутствовал. По воспоминаниям одного из участников, Филатов коротко описал кандидата:
— Опытный товарищ, ответственный, человек с земли, знает школу. Создал систему воспитания нового советского человека, заметьте, успешную методику. Товарищи, пришла пора теоретикам уступить место практикам. Министр, не работавший в школе ни дня, занимать этот кабинет не имеет права.
К восемьдесят третьему слово Филатова в Москве уже весило больше, чем подпись большинства тех, кто сидел в зале. Кандидатуру утвердили без голосования по форме «за основу».
Так сельский учитель в тридцать восемь лет оказался в министерском кресле. Самый молодой министр за всю историю Союза, о чём мне напомнили в первое же утро: на столе среди прочих бумаг лежала записка от управделами с биографиями всех тридцати моих предшественников. Самому молодому из них было сорок шесть.
Реформа, которая позже вошла в учебники как «тихая школьная революция восьмидесятых», революцией не была. Мы ничего не ломали. Мы расширяли, улучшали и достраивали. Школьные советы получили реальные полномочия по уставу восемьдесят четвёртого года. При обкомах создали инициативные ученические группы, которые наравне со взрослыми работали в районных и областных комиссиях. Курсы основ самоуправления, экономики и права вошли в программу седьмого, восьмого и девятого классов. Производственная практика стала не формальной, а действующей: подростки шли на заводы и в колхозы не «для галочки», а на оплачиваемые рабочие места.
Главным, впрочем, стало не это. Главным было то, чего мы не допустили. Государственное финансирование образования не сократили ни на копейку. В той истории, которую помнил я, кризис восьмидесятых ударил по школам жёстче, чем по чему бы то ни было: бюджеты резали, программы рушили, учителей выводили на полставки, школы в малых городах закрывали. В этой реальности такого не случилось.
Один из моих бывших учеников, делая карьеру в высшем образовании, придумал в восемьдесят пятом систему экспорта образовательных услуг. Иностранцы платили за обучение в советских вузах, что давало валютный ресурс, на который содержалось бесплатное обучение для своих граждан. К девяностому году СССР учил у себя около ста двадцати тысяч иностранных студентов. Образование получило такую финансовую подушку, какой у него не существовало с пятидесятых.
Стандартизацию вступительных экзаменов мы провели в восемьдесят шестом. Единая союзная система с независимой проверкой работ, с апелляционной процедурой и с уголовной ответственностью за подлог. Государство контролировало процесс на всех этапах, но впервые за десятилетия в кабинете приёмной комиссии нельзя было зайти «порешать вопросы». Это была самая непопулярная среди номенклатуры мера за весь период, и Филатов лично подписал по ней четыре отказа в пересмотре.
Зимой семьдесят девятого не случилось и Афгана. На том самом заседании военной комиссии, где вопрос об «ограниченном контингенте» был, как тогда называли, «отработан и подготовлен», взял слово один из заместителей министра иностранных дел, бывший аспирант Лапшина, прошедший через нашу лабораторию в первые её годы.
Говорил минуты три. По стенограмме, которую мне через много лет дали почитать, сказал примерно следующее: «Цена маленькой победы в горах, при нашей нынешней экономике, превышает цену любого политического выигрыша, ради которого нас в эту операцию втягивают. Если мы пойдём, мы будем выходить десять лет, и выйдем не теми, кем входили». Сказано было от лица не своего ведомства, а от себя лично, что в комиссии тогда не приветствовалось. Через две недели голосование в Политбюро дало результат, на который никто не рассчитывал. Войска не пошли.
Весной восемьдесят шестого устоял и Чернобыль. Четвёртый блок Чернобыльской АЭС, который должен был войти в историю под этим именем, выводили в не регламентный режим планово, по тому же графику, который я помнил по своей прошлой жизни. Но в смену двадцать пятого апреля заместителем начальника смены стоял Василий Караваев, еще один аспирант Лапшина, который рисовал в тетрадке формулы, грезил наносплавами, кристаллами времени.
За восемь лет до этого Василий ушёл из науки в практическую энергетику. Парень знал регламент лучше тех, кто его сочинял. Около часа ночи Караваев по внутренней связи доложил наверх, что испытания в текущей конфигурации сорваны, реактор останавливается, ответственность берёт на себя. Получил подтверждение. К двум часам блок был выведен в плановое расхолаживание. Через шесть месяцев Караваеву влепили выговор за самовольное прекращение программы испытаний. Еще через четыре года Василий Караваев получил звание Героя Социалистического Труда. Через пятнадцать стал заместителем министра энергетики.
Реформу цен провели без шоковой терапии, постепенно, поэтапно, с компенсациями. Резкого падения нефти в восемьдесят шестом, какое я помнил, не случилось, потому что Советский Союз к этому моменту уже четыре года занимался серьёзной диверсификацией экспорта: микроэлектроника, тяжёлое машиностроение, замкнутый ядерный цикл, биотехнологии. Внешние заимствования держали на минимуме. Полномочия региональным бюджетам передавали аккуратно, под жёстким контролем за расходами.
История Союза на моих глазах менялась в ключевых точках. Иногда я думал, что это эффект бабочки. Но потом получал очередное письмо от бывшего ученика и понимал: изменения делаем мы сами. Собственными действиями. Собственными решениями. Собственными результатами этих решений.
К середине восьмидесятых слово «выборы» в нашем словаре перестало быть формальностью.
Начали с городского уровня. В восемьдесят пятом в нескольких областных центрах прошли первые альтернативные выборы в местные советы. На бюллетене стояло по два-три-четыре кандидата, и впервые за десятилетия выборы не были предрешены.
В восемьдесят шестом по инициативе группы депутатов Верховного Совета, в которой сидели и наши люди, была зарегистрирована Социалистическая партия Советского Союза. Шла она не в оппозицию КПСС, а рядом, с самостоятельной программой, в которой акцент делался на быстрое внедрение рыночных механизмов в сфере услуг и лёгкой промышленности, на самоуправление трудовых коллективов и на расширение прав союзных республик в хозяйственных вопросах. В Социалистическую партию ушли многие из тех молодых партийцев, которые в семидесятые рвались менять страну и упирались в кадровый потолок. К восемьдесят девятому в ней состояло около миллиона человек.
В восемьдесят седьмом оформилмся Блок беспартийных. Это было объединение независимых кандидатов в местные и союзные советы: учёные, врачи, учителя, инженеры, директора предприятий, рабочие, многие из них наши выпускники или выпускники наших опытных школ. Блок не стал партией в полном смысле, у него не было устава и членских билетов, но существовал координационный совет и общая декларация о приоритетах. Главным приоритетом, прописанным в декларации, была профессиональная компетентность в управлении и независимость избранного представителя от партийной дисциплины.
— Вы сами готовите себе оппозицию, — горячился на одном из заседаний один из стариков ещё хрущёвского призыва. — Зачем вам это?
— Затем, чтобы люди перестали бояться выбора, — ответил Филатов. — Раз уж мы их столько лет учили ответственности.
В восемьдесят восьмом прошли первые выборы в Верховный Совет на трёхсторонней основе. В бюллетене стояли кандидаты от КПСС, от Социалистической партии и от Блока беспартийных. Явка составила восемьдесят шесть процентов. КПСС получила пятьдесят два процента мест. Социалистическая партия взяла двадцать восемь. Блок беспартийных набрал двадцать.
В восемьдесят девятом Александр Петрович сменил Горбачёва на посту Председателя Президиума Верховного Совета. Решение это было принято не закулисно, а на открытом заседании, после того как Горбачёв сам внёс заявление об отставке по состоянию здоровья. Голосование шло между тремя кандидатами: Филатов от КПСС, академик Велихов от Блока беспартийных, и третий, от Социалистической партии.
Филатов набрал шестьдесят один процент.
В тот вечер мы сидели у него в кабинете с Лапшиным, пили чай. Александр Петрович все в том же сером костюме, в каком я впервые увидел его восемнадцать лет назад в обкоме. Все та же цитата из Карамзина на стене за его спиной, только рамка новая. Геннадий Анатольевич подошёл к надписи, провёл пальцем по буквам за стеклом, будто проверяя.
— Александр Петрович, цитата у Вас не износилась?
— Геннадий Анатольевич, — ответил Филатов, не оборачиваясь. — Цитата у меня та же. Это люди вокруг меня меняются.
Я смотрел на стену и думал про обкомовский кабинет семьдесят первого года, в котором этой фразы не было. И про тетрадь Лапшина с фамилиями выпускников, которая лежала у Филатова на столе. И про то, что между той тетрадью и этим кабинетом прошло восемнадцать лет. А казалось, целая жизнь.