Поздняя осень в этом году выдалась тихая. Не та, жеребцовская, с грязью по колено, ветром в лицо и ощущением, что дождь пропитал каждый сантиметр одежды вплоть до трусов. Нынешняя осень светлая, пронзительная, с горьковатым привкусом полыни на губах, терпким запахом костров, с чувственной нежностью, запутавшейся лучами солнца в полуобнаженных ветвях берез.

А небо с утра такое чистое, словно кто-то старательно отмыл его за ночь, готовя к новому дня. Белоствольная аллея, высаженная руками выпускников за долгие годы, несла своб вахту, наблюдая за тем, как меняются поколения. Листва с берез практически вся облетела, и только несколько упрямых листьев все еще держались на верхушках, вздрагивали от легкого ветерка, на солнце, трепетали как золотые флажки.

Когда-то вот так же упрямо висел на старом турнике Ленька Голубев, забившись на спор с Ванькой Мальковым, кто дольше протянет. Теперь и турник новый, и Голубев уже не Ленька, а Леонид Васильевич, целый генерал-полковник, с седыми висками, но все с таким же неугомонным блеском в глазах.

Да и Ваня давно уже Иван Леонидович Мальков, военно-воздушный и военно-морской атташе при посольстве СССР в Финляндии. Не разведчик, как мечта в детстве, а там кто его знает. Государственная тайна — она такая.

«И ведь опять спорят о чем-то», — усмехнулся я, глядя на парочку закадычных друзей, что стояли во дворе родной школы села Жеребцово. Два бравых военных о чем-то договорились, одновременно скинули верхнюю одежду на руки подростков, что пришли с ними, и решительно двинулись на спортивную площадку.

Из окна своего бывшего кабинет я с улыбкой наблюдал за тем, как уже не юноши, но взрослые мужи принялись подтягиваться под одобряющие выкрики школьников и односельчан. На пороге школы появилась стройная моложавая женщина с короткой стильной прической, прислонила ладонь козырьком ко лбу, покачала головой, решительно спустилась по ступенькам и отправилась к возрастным хулиганам.

Таисия Громова практически не изменилась: та же стать, уверенный разворот плеч, горло вскинутый подбородок. Ленька Голубев добился своего, женился на девочке Тасе, с которой дружил до выпуска из школы. А влюбился на той полянке, где в ловушке сидел захваченный бандит.

Я видел, как Таисия подошла к толпе болельщиков, остановилась поодаль, но не стала портить великовозрастным мальчишкам настроение. В конце концов, у Леньки и Ваньки всегда побеждала дружба.

— Что и требовалось доказать, — усмехнулся я, когда мужики синхронно расцепили пальцы и спрыгнули на землю, пожали друг другу руки и обнялись крепко, по-братски, как обнимались всегда, встречаясь после долгой разлуки.

Тася с улыбкой подошла к Леониду, пригладила взлохмаченные волосы, стряхнула невидимые пылинки с мундира. Что-то сказала Ивану и все трое дружно расхохотались. Вдруг, не сговариваясь, повернулись и посмотрели прямо на меня. Я кивнул, приветствую повзрослевших ребят и на мгновение перенесся в далекое прошлое.

Старый школьный двор, разбитые дорожки, старая мастерская и спортплощадка остались в шестьдесят седьмом. Сейчас от главного входа нового светлого здания расходились аккуратные аллеи, за стеклянным переходом тянулся новый лабораторный блок, дальше виднелись мастерские, теплицы. Отдельно стояло здание общежития для ребят из отдаленных сел, стадион и опытное поле.

«Центр», «базовая площадка», «модель нового сельского образования» — газетчики по-прежнему проявляли интерес к проекту «Школы будущего», который много лет назад перерос во Всесоюзную педагогическую лабораторию инноваций. Журналисты любят названия посолидней, в отличие от тех, кто здесь начинал. Мы до сих пор предпочитаем дело словам.

Сегодня во дворе жеребцовской школы многолюдно, хотя первое сентября уже прошло. Учителя, бывшие ученики, директора, журналисты, делегации товарищей из области, из Москвы, ученые из Академгородка, какие-то незнакомые важняки с очень серьезными выражениями лиц. Телевизионщики тоже приехали. Не хватает только товарища Свиридова с его чуть смущенной улыбкой и понимающим взглядом, завхоза Степана Григорьевича Бороды, сердито выговаривающего Голубеву и Малькову за нарушение внешнего вида, Валентины Ивановны Дедешко с ее вечным прищуром, словно парторг видит всех насквозь. К великому сожалению старшие товарищи ушли из жизни несколько лет назад.

«Не дожили до моего позора», — с печальной усмешкой подумал про себя. Перед глазами встал лицо школьного парторга: «Егор Александрович, ну право слово. Достоинство — это не то, что вам дают, а то, что вы создаёте сами. Не памятник же вам открывают при жизни. Название — всего лишь буквы. Ваши дела говорят сами за себя». Наш последний разговор состоялся в больнице, где товарищ Дедешко, заслуженный учитель Советского Союза, безуспешно боролась с болезнью.

Я категорически не желал, чтобы Всесоюзной лаборатории присвоили мое имя. Уж не знаю, кому в голову пришла такая дурость, кто решил так прогнуться перед моим юбилеем, но идея возникла и начала разрастаться как снежный ком, который прошелся по моему сопротивлению как каток. В результате превратилась в торжественное мероприятие в Жеребцово.

«А это что жеж, Егорушка, ты никак памятником нынче станешь? Никак помирать собрался?» — прозвучал в голове ехидный голос Митрича. Дядь Васю проводили в последний путь десять лет назад. Дождался сосед внуков и правнука понянчить успел. А вот Серафима Степановна все-таки не уберегла себя, сердце прихватило на работе, и остался Митрич бобылем на старости лет. Валентина Ивановна тоже не дожила до этого дня, хотя обещала быть лично. Но человек предполагает, а бог, как известно, располагает.

И вот сегодня пересеклись в одной точке на школьном дворе прошлое, настоящее и будущее. Все для того, чтобы присвоить жеребцовскому Опытно-методическому центру мое имя.

В августе, когда мой заместитель осторожно положил передо мной папку с этим проектом, я расхохотался и отмахнулся от глупости. Но подчиненные не угомонились, настойчиво предлагали увековечить мое имя. Пришлось приказать:

— Пока живой, не сметь делать из меня памятник ни в каком виде!

Мой заместитель взмолился:

— Егор Александрович, это решение поддержано на самом высоком уровне.

— Тем более не сметь, — буркнул я. — На самом высоком уровне у нас иногда такое поддерживают, что потом долго всем икается.

Я думал, на этом все и закончится, но не тут-то было. Министерские заговорщики приготовили неприятный сюрприз, решив действовать по принципу: победителей не судят. Когда узнал, впервые в жизни ругался дома при жене. Оксана спокойно выслушала мои словесные изуверства, затем спокойно предложила:

— Егор, не ломайся. Ну, право слово, что ты ведешь себя как маленький капризный ребенок?

— И ты, Брут? — опешил я от неожиданности. — В своем ли ты уме, жена моя?

Ксюша рассмеялась, уселась напротив меня, подперла голову кулачком.

— Вот вроде и умный, а совсем дурак, — ласково проговорила жена. — Забыл, чему тебя учил Почемучка?

— Многому, — проворчал я.

— Забыл, — кивнула Оксана. — Если не можешь остановить безумие… — начала жена.

— Возглавь его… — закончил я.

— Ну вот вижу, что здравое зерно в твою головушку я посадила теперь можно и ужинать.

— А борщ есть? — поинтересовался я, наблюдая, с какой рацией Оксана двигается по кухне. Годы словно обходили жену стороной. Морщинок прибавилось, да и округлилась моя фельдшерица после двух родов. Но осталась все такой же красивой, умной, легкой на подъем молодой комсомолкой-энтузиасткой.

Правда, нынче имя никому неизвестной сельской докторши гремит по всей стране. Недавно журналисты присвоили ей звание «Доктор мира». Все эти годы Оксана вместе со мной плечом к плечу меняла нашу общую советскую жизнь. Закончила медицинский институт по специальности педиатрия. Затем работала в Московском областном научно-исследовательском клиническом институте. Спустя годы возглавила отделение детской хирургии, когда ее наставник и учитель ушел из жизни. Оксана продолжила его дело и создала центр хирургии новорождённых Московской области.

В восьмидесятых товарищ Гринева возглавила отделение неотложной хирургии и травмы детского возраста НИИ педиатрии. В начале девяностых с командой единомышленников создала в СССР мобильные специализированные бригады помощи детям в чрезвычайных ситуациях. По ее методике обучают врачей и медсестёр оказывать медицинскую помощь детям в экстремальных ситуациях.

В отличие от меня, жена моя поколесила по свету в составе международной бригады врачей, которые работали в зонах стихийных бедствий и военных конфликтов. За что и получила звание от народа «Доктор мира».

Я до сих пор не понимал, как при всей своей загруженности, Ксюха умудрилась не только родить двух детей, но и воспитать их достойными советскими гражданами.

— Без тебя я бы не справилась, — ласково коснувшись моего плеча, тихо произнесла Оксана.

— А я без тебя, — коротко прикоснувшись щекой к ладони жены, улыбнулся я, нисколько не удивившись, что эта невероятная женщина прочитала мои мысли.

— Ну что, придумал? — усмехнулась жена глядя, как я усердно работаю лодкой.

— А то, — довольно кивнул я, щедро макая зеленый лук в соль. — Имя так имя. Будет им поддержка на самом высоком уровне, — изобразил я собственного заместителя.

— Вот и славно, — поддержала Оксана и поднялась поставить самовар. К сожалению, Ксения отчего-то была категорически против настоящего агрегата, потому приходилось довольствоваться электрическим. Без этого семейного спора не обходись ни одна родственная встреча.

Дверь кабинета директора распахнулась без стука.

— Дед, ты опять сбежал! — с порога заявила внучка.

Я улыбнулся, но не обернулся сразу. Лизка — дочка старшего сына Василия, высокая, тонкая, похожая на Ксюху в молодости, одно лицо, но мой прищур. Ну и характер, что уж там, не подкачал: смесь медицинской точности с учительской дотошностью.

— Ничего не сбежал. Занял стратегической пост и наблюдаю.

— Там уже все собрались, ждут только тебя. Три делегации, две комиссии, один министр и бабушка нервничают и ждут отмашки.

— Что, и бабушка нервничает? — не поверил я.

— Бабушка нервирует высоких гостей.

— Интересно, чем? — заинтересованно обернулся я.

— Своей невозмутимостью и загадочной улыбкой.

— Это она может, — усмехнулся я.

Елизавета Васильевна поправила мне галстук, стряхнула невидимую пылинку, отступила на шаг и, притворно взмахнув руками, пропела:

— Ну-у-у, жении-и-их! Хоть сейчас в ЗАГС.

— Спасибо, но лучше ты, — отказался я.

— Не дождетесь, — фыркнула внучка.

— Вот так и помру, не дождавшись правнуков, — печально вздохнул я.

— Дед, тебе что, мало правнуков? Фиминых не хватает? — отбила подачу внучка. — Двойня имеется, третий на подходе!

— Это другое! — вернул я словесный мяч. Фима, Серафима, единственный ребенок нашей младшей дочери, пошла вся в мать: успевала и карьеру строить, и внуками нас радовать. А вот Лизка не спешила.

— Нервничаешь? — меняя тему, тихо спросила внучка, внимательно меня разглядывая.

— Это я от мудрости щурюсь, — отшутился с улыбкой.

— Скорее, от вредности, — рассмеялась Лизавета. — Ну что идем?

Ответить я не успел. В коридоре послышались знакомые шаги. Я узнал бы их из тысячи. Через мгновение в дверях появилась Оксана.

Седина удивительным образом шла моей жене. Волосы собранные в мягкий пучок у шеи, непослушные прялки возле лица, строгое элегантное платье, туфли на каблуке. И только глаза все те же: спокойные, внимательные, умеющие в один миг увидеть и мою усталость, и мой настрой, победы и поражения. Даже то, о чем я сам не успел подумать как следует.

— Так я и знала. Спрятался, — улыбнулась жена.

— Бабуля, дед в засаде, — оповестила внучка.

— Кто бы сомневался, — усмехнулась Оксана Игоревна. — А с галстуком что?

— Это не галстук.

— А что? — удивилась жена.

— Это молодежь душит заботой.

— Правильно делает, — поддержала Ксюша внучку, шагнула ко мне, поправила воротник, подтянула узел и тихо, чтобы слышал только я, сказала:

— Не ворчи сегодня слишком громко.

— Даже не собирался.

— Врешь.

Жена покачала головой, глядя мне в глаза. А я вдруг поймал себя на мысли, что до сих пор не умею спокойно реагировать на ее улыбку и взгляд, несмотря на свой почтенный возраст и долгую жизнь. Сколько всего между нами случилось за эти годы — не пересказать. Споры, обиды, тяжелые разговоры, сложные решения, долгие командировки и ожидание встреч.

Бывали и такие дни, когда каждый стоял на своем насмерть. Но чем дальше шла-летела наша совместная жизнь, тем яснее становилось: спорим мы не друг с другом, а за одно и то же. Просто заходим с разных сторон. Оксана действует от человека, от боли, от конкретной беды. Я — от системы, от школы, от будущего. Но все и всегда начиналось и заканчивалось в одной точке — в нашем доме. Моя жена, как никто другой умела мягко тушить словесные пожары и баталии, без гнева и крика, какой-то особенной женской мягкостью.

В нашем доме всегда кипела жизнь, где бы мы ни жили: Жеребцово Академгородок, Новосибирск, Москва. Наши дети, вечные гости: ученики, командированные, выпускники, внуки, теперь вот и правнуки. В гостевой или на даче всегда кто-то живет спит, трудится над докладом или диссертацией.

Старший сын Васька, инженер, создатель мостов, со школьной скамьи приводил в дом друзей и приятелей, тащил котят и щенков. Когда появилась Светка, младшая наша дочка, к живности прибавились и птицы. Честно говоря, мы думали, наши дети станут ветеринарами, но профессию звериного Айболита выбрала только Светлана.

Внучка Лиза, старшая дочь Василия, неожиданно для всех резко изменила свою жизнь, поменяла профессию и стала фотографом. Теперь колесила по свету, снимала фоторепортажи, публиковалась в газетах и журналах по всему миру, потихоньку набирая популярность.

Вежливый стук в дверь прервал мои мысли.

— Разрешите, Егор Александрович? — голос показался знакомым, я нахмурился, пытаясь сообразить, кто пришел. Дверь открылась, и в кабинет вошел рослый военный, следом еще несколько человек.

— Мальков! Голубев! — признал я своих бывших учеников, за которыми только что наблюдал из окна.

— Так точно, Егор Александрович, — хором гаркнули оба. — Прибыли на присвоение внеочередного звания родной коле.

Я не стал ничего говорить. просто шагнул навстречу, крепко обнял каждого по очереди.

Следом вошли и остальные. Таисия Громова — советский академик, геоботаник, лесовод, эколог, палеонтолог. Федька Швец специалист по детской психологии и школьной среде. Пашка Барыкин председатель областного исполкома, по-прежнему умеющий решать любую проблему, как и в школе: быстро, жестко и без лишнего трепа.

Я смотрел на повзрослевших детей, живущих свое лучшее время, и поймал себя на интересной мысли. Когда-то, в самом начале моей второй жизни, мне казалось, что главная задача — не дать случиться беде. Спасти конкретного пацана от глупости. Удержать школу на плаву. Не позволить проблеме перерасти в трагедию. Потом решил что этого мало и надо менять саму систему.

Сегодня, глядя на своих учеников, вдруг понял простую истину: самое главное не то, чего мы все вместе достигли, построили, не дали случиться. Самое главное то, кого мы вырастили. Потому что проекты, программы, реформы ничто без людей.

— Дед, пора, — негромко позвала Лизавет, отходя от окна.

Я кивнул, коротко улыбнулся жене и вышел вместе со своими ребятами из кабинета.

Молодой директор представил высоких гостей и сразу передал мне слово, как мы и договорились. Мой заместитель нахмурился и нервно дернул плечом. Я взял в руки микрофон и на минуту замер, вглядываясь в лица. Гомон голосов постепенно начал стихать. Люди смотрели на меня, улыбались и ждали, что скажу.

— Здравствуйте, товарищи, — привычно поприветствовал я, и школьный двор многоголосо ответил:

— Здрав-ствуй-те!

— Знаете, вот что не люблю по жизни, так это торжественные речи. После них обычно либо ничего не происходит, либо происходит какая-нибудь ерунда.

Народ засмеялся, от души, дружно.

— Поэтому скажу коротко. Все, что вы здесь видите, сделано не одним человеком, даже не десятком. Вы все это прекрасно знаете. Вся наша жизнь держится на простых людях. На учителях, которые учат, а не отбывают уроки. На врачах, которые помнят, что перед ним человек, а не «интересный случай». На родителях, которые не пытаются прожить собственную жизнь через детей. И на самих детях, если с ними разговаривать как с людьми и не считать их дураками.

Я сделал паузу, посмотрел на лица перед собой.

— Мне когда-то говорили, что работать в сельской школе — это тупик. Карьера делается в столице, систему меняют из кабинетов. Я не верил, и правильно делал, — народ снов одобрительно засмеялся. — За свою долгую жизнь убедился в одном: хочешь что-то изменить, начни с себя. Наведи порядок там, куда можешь дотянуться рукой. Сделай так, чтобы рядом с тобой людям было не стыдно жить, работать и растить детей. А дальше, глядишь, и страна подтянется.

Я видел, как Оксана склонила голову к плечу и закусила губу. Жена всегда так делала, когда волновалась сильнее, чем показывала.

— Друзья мои, никогда не бойтесь живого. Если в школе есть настоящая жизнь, коридоры ее шумят. Живой ребенок шумит, спорит и даже огрызается. Живой человек, умеющий думать, может, и не всегда кому-то удобен. Зато пользы от него больше, чем от удобной гладко причесанной статистики.

По толпе прокатились одобрительные возгласы, я подождал, когда стихнет шум и продолжил:

— В этом месте много десятков лет назад дети поверили взрослым. Поверили, что можно жить по-другому: честно, открыто ярко. Дети выросли, а вместе с ними выросли поколения тех, кто знает: уважение к человеку, требовательность к делу и смелость дают результат. Маленькие победы ведут — они самые настоящие. Благодаря им происходят масштабным изменениям. Они обладают невероятной силой и таким влиянием, что многократно превосходят само достижение.

Топа притихла, внимательно слушала. Мой помощник смирился с тем, что все пошло не по плану. Секретарь нервно дергала плечом, крепко сжимая в руках табличку с моим именем. Лизавета смотрела на меня и одобрительно улыбалась.

— Когда-то давно в этой школе училась девочка, Валя Евсеева. Валя писала прекрасные заметки, стала журналистом, работала специальным корреспондентом «Комсомольской правде» много лет, освещала самые важные события по всему миру, — я замолчал, бросил короткий взгляд на внучку. Лиза кивнула и двинулась в обход ко мне, стараясь не привлекать внимания.

— Наша выпускница, Валя Евсеева, ценой своей жизни спасла детей, работая в зоне военного конфликта на территории Французско-Арабской республики. Посмертно Валю наградили орденом «За личное мужество». Товарищи, уверен, вы поддержите решение школьного коллектива и Министерства образования. Образовательному центру села Жеребцово присваивается имя Валентины Евсеевой. Сегодня в актовом зале откроется фотовыставка «Дети хотят мира». Фотографии сделаны вашей односельчанкой, моей ученицей, нашей Валентиной. Через неделю выставка отправится по всей стране, — закончил я свою короткую речь.

Короткое яркое мгновение тишины и школьный двор взорвался криками и аплодисментами. Лиза протянула мне дрель, я передал микрофон директору, развернулся, подошел к стене и прикрутил табличку с портретом и именем ученицы к стене с помощью внучки.

Толпа ликовала, журналисты выкрикивали вопросы, ну а недовольные лица высоких гостей меня не интересовали от слова совсем.

— Товарищи, пресс-конференция через полчаса! — надрывался директор центра в микрофон.

Я же нырнул в уютный школьный коридор и скрылся в приемной. Мероприятие покатилось по утвержденному плану, пресса получила свои ответы. Все вместе мы посетили фотовыставку. Спустя неделю газеты перестали тиражировать мое выступление, и жизнь покатилась своим чередом.

На выходные мы с Оксаной по традиции уехали на дачу. Дети, внуки, друзья все так же приезжали к нам поговорить, обсудить, поспорить, просто побыть в тишине. Весь день я ловил на себе странные взгляды жены. После ужина Оксана бесшумно скользнула ко мне в кабинет в подносом.

— С лимоном и мятой? — по привычке спросил я, прекрасно зная ответ.

— Он самый, — подтвердила жена, разлила чая и уселась в кресло напротив. — Сердце? — уточнила Ксюша.

— Возраст, — усмехнулся я.

Дом затихал, убаюкивая людей. Наша жизнь редко бывала тихой, но сегодня, после шумного дня, смеха, разговоров, тишина показалась мне подарком. В уютном молчании мы выпили чай, затем жена собрала посуду и отправилась спать.

— Не задерживайся, Зверь Горыныч, — у порога бросила Ксюша, поймала мою улыбку, улыбнулась в ответ и тихо прикрыла за собой дверь.

Какое-то время я просто сидел, прислушиваясь к себе. Усталость была правильная. Такая, что приходит только после хорошо проделанной работы, когда внутри наконец отпускает последняя туго сжатая пружина, и ты вдруг осознаешь: дело сделано.

Я тяжело поднялся, добрался до тахты, лег, закинул руки за голову и уставился в потолок. В такие минуты память начинает работать по-своему. Вот и сейчас неожиданно для самого себя я вспомнил свою первую жизнь.

Тот одинокий старик из будущего, с домом, садом и книгами, он ведь, по сути, так ничего и не добился. К концу жизни и вовсе стал никому не нужным, как многие советские граждане, прожившие жизнь и оказавшиеся у разбитого корабля под названием «СССР». Сажал цветы, ругался с мэром, но каждое утро просыпался с ощущением, что мир давно летит в пропасть, старательно не замечая этого.

Я вспомнил, как когда-то боялся одного: прожить вторую жизнь зря. Теперь этого страха не было. Потому что главное я успел. Не все, конечно, все никогда не успеваешь. Но главное — да.

Дверь тихо скрипнула, я не открыл глаза, повернул головы, и так знал, кто это. Оксана вошла почти бесшумно, присела на край тахты, положила ладонь мне на грудь, туда, где размеренно билось сердце.

— Не спишь? — спросила жена тихо.

— Уже почти, — ответил я.

— Устал?

— Есть немного.

Ксюша привычным движением перехватила мое запястье, замерла считая пульс. Не открывая глаз, почувствовал, что жена недовольно тем, как работает мое сердце.

— Егор…

— Все в порядке, Ксюш, — перебил я. — Честное партийное.

Оксана вздохнула.

— Хороший был день, Егор.

— Хороший, — я перехватил ладонь жены, поднес к губам и поцеловал. Затем, не выпуская, прижал к сердцу.

Кабинет наполнился тишиной. Все-так это великое счастье, когда рядом есть человек, с которым легко можно помолчать, не чувствуя неловкости. Мне было удивительно спокойно. Как будто все длинные, мучительные, важные разговоры уже состоялись: с собой, с жизнью, с тем неизвестным, который когда-то подарил мне невероятный подарок — дал второй шанс.

Оксана молча сидела рядом. Я улыбался, чувствуя тепло ее руки. За окном вдруг зашумел ветер, по стелу забарабанили капли дождя. Дом с достоинством поскрипывал старым деревом, стихали звуки. Жизнь продолжит идти своим чередом, но уже без моего участия.

Я глубоко вздохнул, крепче прижал ладошку жены к сердцу. Оксана словно что-то почувствовала, дернулась, пальцы мои разжались, но я не заметил, погружаясь в последний сон.

«Иногда второй шанс — это возможность переписать свою историю», — успел подумать я, прежде, чем спокойно умереть во сне. Суета, начавшаяся на даче, меня уже не касалась.

Или нет?

«Так, стоп. Опять?»

КОНЕЦ ЦИКЛА