Пять лет спустя

За пять лет успешной работы новой модели образования, проект «Школа будущего» медленно, но верно перерос сначала из экспериментальной площадки в базовую школу областного значения, а затем государственного уровня.

Нашу модель с подачи команд студентов, аспирантов, профессоров Академгородка, которую по-прежнему возглавлял Геннадий Анатольевич Лапшин, после жарких споров, дебатов, осуждений и мощной поддержки со стороны местного обкома представили на самом верху. В Москве снова ломались копья, дрались цифрами и методиками противники нашей версии нового советского образования. Но с поддержкой Филатова Александра Петровича, ученых и молодых номенклатурщиков, которые умели смотреть дальше, чем сейчас, «Школа будущего» получила колоссальную поддержку.

За пять с лишним лет проект внедрили во все школы Новосибирской области. Самое удивительное, больше всего сопротивлялись нововведениям городские директора. Вечное раздвоение на городских и деревенских не позволяло директорам и завучам принять тот факт, что какой-то сельский выскочка решил подорвать устои советского воспитания. Но, в конце концов, и этих староверов от образования удалось переиграть.

Товарищ Филатов А. П. жестко дал понять: тихий саботаж будет приравнен к подрыву советской государственности и виновные понесут соответственное наказание. После этого как бабка пошептала. Будущее медленно, со скрипом, но начало меняться. Я это отчетливо понимал, глядя на заголовки газет, на ускорение некоторых процессов, на новые имена, которые в моем прошлом оставались в тени, а теперь занимали важные посты.

Профессия учитель стала приобретать все большую популярность среди молодежи. Вчерашние выпускники стремились выбрать местом работы не престижные городские школы, а глубинку. Потому что именно у нас, в так называемой провинции, происходили все знаковые изменения в советском образовании. Новая волна, зародившись в селе Жеребцово, прокатилась по Новосибирской области и уверенно расходилась кругами по всему Советскому Союзу.

В Академгородке даже открыли экспериментальный педагогический факультет.

— Ну, а что, будем готовить молодых специалистов по нашей с тобой методике, Егор, — радостно заявил Геннадий Анатольевич, хлопая меня по плечу на торжественном открытии с традиционным перерезанием ленточки.

— Ваш, товарищ профессор, — усмехнулся я. — Где я и где методика. Мне до методики как до Москвы… хм… пешком до Москвы…

— Что, все так же? Настаивает? — глаза за стеклами очков блеснули сочувствием.

— Регулярно, — подтвердил я.

— Так, а что Егор Александрович, может в Москву? В высокие кабинеты? Ускоришь процесс? — лукаво предложил Лапшин.

— Спасибо, но нет, — отказался, не раздумывая. — Думаю, товарищ Зверев старший с коллегами и без моей помощи разберутся с успешным внедрением, распространением и прочим насаждением с перениманием передового социалистического образовательного опыта в построением модели воспитания нового советского человека… Тьфу ты… — выругался я. — Это ж надо было так намудрить! Кто с этим спецкором разговаривал? Вы его в глаза хоть видели?

— Я — нет. А вот батюшка твой, по всей видимости, имел удовольствие.

Мы с Почемучкой переглянулись и рассмеялись. Отец мой за пять лет так и не оставил попытку вернуть меня в Москву и пристроить в высокий кабинет поближе к себе.

Когда стало понятно, что проект «Школа будущего» набирает обороты и получил поддержку не только областного, но и государственного аппарата, в Жеребцово прикатила родная матушка Егора Зверева. То бишь, получается, биологическая родительница моего тела.

Впрочем, как прикатила, так и укатила на следующий день первой лошадью, в смысле, на машине председателя. По моей просьбе товарищ Петров прихватил столичную даму и довез до Новосибирска.

Визит вежливости закончился, так и не начавшись, после того, как милая матушка прошлась по Оксане глазами-граблями, а затем заявила:

— Вы меня извините, милая девушка, но мы с отцом Егора никогда не одобрим это… этот гражданский брак. Порядочная девушка не станет жить без брака с мужчиной. К тому же… — тут родительница, мило улыбнулась побледневшей Оксане, повернулась ко мне и ласково пожурила. — Егор, это совершенно не твой уровень. Деревенский фельдшер, — мамаша закатила глаза. — Ни стиля, ни маникюра, ни прически. А платье? Оно же не модное. К чему так мучится? Мог бы просто договориться с какой-нибудь пожилой соседкой, чтобы она приходила готовить и убирать в твоем доме. Я понимаю, дело молодое, но…

— Покиньте наш дом, гражданочка, — оборвал я обнаглевшую гостью.

— Что? — матушка Егора настолько растерялась, что безропотно позволила вывести себя из нашего с Оксаной дома. Я вывел женщину за калитку, усадил на лавочку возле забора.

— Егор, — сдавленно прошипела столичная дама. — Я твоя мать! Как ты смеешь! Из-за какой-то девки!

— Дорогая мама, — отчеканил я, припечатав тяжелым взглядом родительницу. — Еще одно слово, и вы навсегда забудете, что у вас есть сын. Посидите здесь, я организую вам ночлег и машину на утро.

— Егор! Вернись!

Но я уже развернулся и ушел решать вопросы. Когда вернулся, гражданка Зверева сидела за столом на летней кухне в нашем дворе, перед ней стоял поднос с чаем, пирогами. Я не стал спрашивать откуда. К чему лишние вопросы: добрая душа Оксана не могла оставить голодной мать своего жениха. Но, видимо, родительница так и не сумела справиться с эмоциями, поэтому Ксюша оставила угощение, пригласила гостью за стол, а сама ушла в дом, чтобы не выслушивать гадости.

— Егорушка… сынок… Прости меня… Я погорячилась… — гостья попыталась исправить ситуацию, но я решительно подхватил мамочку дорогую под локоток и поволок в общежитие для молодых специалистов.

— Эх, прокачу гражданочку, — залихватски пообещал Митрич, когда я усаживал родительницу в коляску мотоцикла и пристраивал компактный чемоданчик незваной гостье на колени.

— Егор! Ты не можешь так меня бросить! С… с. этим человеком! Егор! Вернись немедленно! Я твоя ма-а-а-а-а-а-а…

Взвизгнула матушка, как только Митрич завел зверь-машину и рванул с места.

— Извиняюсь, гражданочка, — крякнул дядь Вася, когда мотоцикл дернулся и заглох. — Сей момент все будет.

— Егор! Я твоя мать и требую к себе уважения! — мадам попыталась отвоевать стремительно потерянные позиции, но тут агрегат чихнул и рванул с места.

— Скатертью дорога, — пожелал я вслед, развернулся и пошел к Оксане.

— Ксюш, — с порога окликнул я, пряча руки за спиной.

— Да, Егор? — девушка подняла на меня чуть покрасневшие глаза. Что меня поражало в Ксюхе, так это ее неистребимый нескончаемый позитив. Вот и сейчас Гринева мне улыбалась так, словно не ее десять минут назад какая-то наглая тетка обзывала и унижала.

— Ксюш, выходи за меня замуж, — без длинных предисловий предложил я и протянул самодельную деревянную коробочку с вырезанной розой на крышке, над которой корпел всю зиму.

К этому моменту я готовился давно, да все как-то время подходящее не наступало. А сегодня, проводив родительницу, как-то все само собой сложилось. Да, без романтики и прочей мишуры, но я знал: Оксана поймет — это не сиюминутный порыв из-за резких слов матери.

— Егор… — выдохнула Оксана и заплакала.

— Ксюш, ну ты чего… — растерялся я, шагнул к любимой, обнял, вдохнул знакомый аромат и поблагодарил того неведомого, кто круто изменил мою жизнь. Сколько бы хорошего или плохого я не сделал там, в совсем прошлом будущем, но вот семьи у меня никогда не было. И эта девушка, дом, школа, детвора — все это стоило того, чтобы умереть.

* * *

— Егор Александрович, Вам звонят из Академгородка.

— Спасибо, Мария Владимировна, — поблагодарил я своего секретаря, выныривая из внезапного экскурса в недавнее прошлое.

В этом году я стал директором нашей жеребцовской школы. Точнее, директором остался Свиридов Юрий Ильич, а я возглавил областной образовательный центр «Школа будущего», с базой в нашем селе. Когда товарищ Филатов предложил централизовать новую модель, я выдвинул встречное предложение — оставить Жеребцово в качестве начальной точки.

После долгих споров меня неожиданно поддержала команда Лапшина. Геннадий Анатольевич убедил вышестоящее руководство, что переносить в престижную городскую школу базовую модель не стоит.

— Товарищи, мы пойдем от обратного. Модель рабочая, результаты налицо. Давайте не будем насаждать новшества сверху, как это обычно бывает. Предлагаю пойти от обратного. Сельские школа — мощнейшая база для изменения образовательной системы. У городских, как правило, больше возможностей. Мы с вами наблюдаем тенденцию сопротивления и неприятия. Маленькие школы с большей готовностью идут навстречу с открытыми сердцами. Так давайте продолжим начатое. Представьте, что Жеребцово — озеро, а местная школа с моделью новой образовательно-воспитательной системой — тот самый камень, брошенный в воду, от которого пошла волна. Да, к берегу сила ослабнет. Но это уже не будет играть никакой роли. К тому моменту, как в городских школах осознают целесообразность, примут изменения, «Школа будущего» займет место не только в документации и методичках. Она укрепится как образ жизни и мышления.

Филатов принял аргументы Лапшина, выслушал и мои. Я упирал на дальность от централизованного аппарата и многочисленных проверяющих. Предложил выдать нам с академиками полный карт-бланш, чтобы мы могли на местах оперативно реагировать и подстраивать жизнь и практику не под систему, но систему аккуратно вписывать в действующую модель. Попутно делая её гибче, лояльней.

Так Жеребцовская школа стала новым образовательным центром.

Формально многие вещи для нас мало в чем изменились. Тот же школьный двор, только вместо старых качелей и спортивного инвентаря — новенькое оборудование, созданное руками старшеклассников в мастерской.

«Больше практики — меньше слов», — требовали мальчишки и несколько девочек, которые с удовольствием занимались в научно-технических кружках. Малышне тоже находилась посильная работа. И делали они ее старательно, стремясь получить новое звание и вместе с ним значок подмастерье, ученик, помощник мастера, школьный мастер.

Юные агрономы вместе с главным агрономом колхоза проводили опыты в теплицах, построенных собственными руками по проектам команды учеников и аспирантов Академгородка. Автоматизация медленно, но серьезно входила в сельскую жизнь. Наш опыт перенимали областные школы и колхозы. Зерно будущего, посеянное пять лет назад, давало уверенные всходы. Да, немного неравномерные, но сильные и здоровые.

Меня откровенно радовало то, что молодые специалисты, все еще получавшие образование по старым проверенным веками лекалам, стремятся работать по новой модели. И работают вполне успешно. Сколько талантливых ребят выпускников пришло работать в образование — не сосчитать. Но самое главное — молодые учителя первые перестали молчать, начали предлагать, придумывать, фантазировать и применять на местах новое, интересное. Без страха.

Сложности были, есть будут, без этого никуда. Слишком много на верхах сидело тех, кого устраивала старая схема. Кто изо всех сил противился переменам. Нашу модель пытались обвинить в антисоветчине, заигрывании с западом и прочих глупостях. Но, как говорится, родной батюшка Егора не оставлял попыток въехать на сыновьем успехе в очень высокие кабинеты, поэтому поддерживал в Москве наш проект, несмотря на наши с ним непримиримые разногласия. До меня слухи и веси доводили добрые люди.

Но главные изменения происходили в людях.

— Понимаешь, — еще пару лет назад сетовал директор одной из областных сельских школ. — Вот у нас тоже теперь Совет школы. По форме — такой же. А по сути… Так, ещё один орган, где учителя говорят, а дети соглашаются. Вот как мне донести до педагогического состава, что суть не в этом?

— Пионервожатая у вас боевая есть?

— Есть. Майя, хорошая девушка, инициативная.

— Присылайте к нам, на обмен опытом. После обучения у нашей Зинаиды наладит работу. Совет — это своего рода игра. Вот и вовлекайте своих педагогов в игру.

— Егор Александрович, о чем вы? Какая игра? — изумился директор. — Это областной масштаб! Сельские игры закончились, прошу прощения.

— Так у вас игры даже не начинались, — улыбнулся я. — А у нас в будущее играют все от мала до велика. Поэтому все так серьезно.

— Ну не знаю… — покосился на меня коллега, желая понять: шучу я или всерьез.

— Я серьезно. Ждем вашу пионервожатую, жильем обеспечим. Пусть приедет на пару недель, окунется в нашу жизнь, посмотрит, поговорит с ребятами, учителями. Не взрослые стоят во главе Совета. Дети. И дети отвечают за принятые решения. Мы можем спорить, доказывать, аргументировать. Решение принимает школьный Совет. И Совет же действует. Взрослые могут помочь подсказать, поделиться опытом. Принять участие при желании. А желание, поверьте, возникает. Но запрещать — нет.

— В спорах рождается истина… — задумчиво пробормотал директор.

— Что-то вроде того. У нас Совет доказывает делом свои слова. Больше доверия детям, коллега, и вы удивитесь.

— Вот, — вздохнул сосед. — В этом вся разница.

Из моего самого первого «экспериментального» выпуска часть ребят разъехалась п разным местам.

Громова поступила в пединститут, на математический факультет. Каждое письма Таисия начинала с интересных наблюдений: «У нас на лекции по педагогической методике опять все рассуждали про связь школы с жизнью. Вот только мало кто из преподавателей знает, как гвоздь прибить».

Мальков служил в армии, присылал короткие заметки: «Тут всё просто: получил приказ — выполнил. Скучаю по нашим Советам, по спорам, по ребятам… Родилась у меня одна идея, Егор Александрович, вот послушайте…».

Идея Вани вылилась в новую игровую форму под названием Всесоюзная игра «Зарница». Проводили мы соревнования в несколько этапов: районные, городские, областные или там краевые, а потом уже союзные. В одну команду собирали учеников из разных школ области. Лучшие из лучших представляли свой регион. В Новосибирск слетелись и съехались десятки команд со всей страны. Пионерский костер после награждения победителей полыхал до самых небес.

Верочка Евсеева училась в Новосибирске, в институте Академгородка, работала в команде Лапшина. Писала длинные письма про разработку новых термодатчиков, делилась успехами и спрашивала совета, как организовать студенческую газету.

Ленька Голубев вместе с Мальковым служил в армии. Оба собирались после дембеля поступать в одно военное училище.

Вернулась в родное село Лена из моего самого первого выпуска. Артисткой не стала, но культпросвет закончила и взяла в свои руки сельский клуб, кружок драматургов и половину культурной жизни Жеребцово. Односельчане стали называть девушку: «Наш министр культуры».

— Тебе бы в город, — ворчали родственники и друзья Лены. — Там бы развернулся.

— А я тут разворачиваюсь, — отмахивалась выпускница. — У нас не хуже.

С Академгородком со второго года мы работали еще плотнее. По линии официального договора. Жеребцово числилось «базовой школой при лаборатории педагогики воспитания и ответственности». На деле это замудреное название означало, что студенты и молодые учёные регулярно приезжали к нам не за наблюдениями и статистикой, а на практику. Молодые ребята вели кружки, уроки, практические занятия, участвовали в школьном Совете, жили в сельском общежитие.

Обком в лице Филатова держал своё слово и помогал. Александр Петрович стремительно пошел на повышение и стал первым секретарем Новосибирской области.

Проверяющие приезжали, куда ж без них, составляли докладные, выявляли нарушения, писали предписания. Но каждый раз Александр Петрович жестко пресекал любые попытки очернить, обесценить, свернуть проект красноречивой резолюцией: «Опыт Жеребцово считать перспективным, распространению не препятствовать». От нас отстали.

Юбилей нашего проекта мы с Лапшиным и его командой встречали в Москве. Нас пригласили на большую конференцию по вопросам связи школы и научного сообщества для педагогов со всех республик. Наш проект стремительно закреплялся на новом уровне — всесоюзном.

* * *

Москва встречала шумом, флагами, звенящими трамваями, спешащими по делам людьми. Советский Союз зато время, что мы строили фундамент для светлого будущего, достиг немалых успехов. Космическая станция «Салют» вышла на околоземную орбиту, первая в мире. Прошла стыковка космического корабля «Союз-10» с орбитальной станцией «Салют». Впервые в мире на поверхность Марса мягкую посадку спускаемый аппарат АМС «Марс-3».

Не стояла на месте и экономика. Завершили строительство второй и третьей очередей Волжского автозавода в Тольятти. Шестьсот шестьдесят легковых машин в год — это мощь, для страны, которая пережила Великую Отечественную войну и восстановила хозяйство из руин.

Сборная СССР по хоккею в третий раз подряд стала олимпийским чемпионом. Валерий Харламов сделал на Олимпиаде два «хет-трика» и набрал в сумме шестнадцать очков.

В семьдесят втором году приняли решение о завершении перехода ко всеобщему среднему образованию.

Конференция проходила в Доме учёных. Большой зал, сцена, на стене экран для диапроектора. В первом ряду люди в пиджаках, по выражению лиц которых спокойно угадывалась принадлежность к ведомствам: министерство, член ЦК или там товарищ из союзного НИИ педагогики.

Секции шли одна за другой.

Сначала выступали теоретики. Вещали про «научно‑техническую революцию», «ускорение», «подготовку человека будущего». Красивые слова, вымученные в тихих кабинетах в отрыве от реальности.

Потом выходили практики: директора школ, завучи, методисты. Педагоги делились наработками, опытом, рассказывали о профориентации, о сотрудничестве с шефами с заводов и фабрик. Делились тем, как идет работа на местах по новой образовательной модели 'Школа будущего.

Наш блок назывался: «Новая социалистическая модель воспитания».

Сначала выступил Лапшин. Геннадий Анатольевич напомнил, как все начиналось, аккуратно проелся по теме традиционной школы и слабой связи с действительностью, ориентируясь на собственные исследования, цифры и графики.

— Мы не против дисциплины, как таковой, — подчёркивал Лапшин. — Мы против дисциплины как самоцели. Наша задача — сделать так, чтобы ребёнок не просто «подчинялся», а понимал, за что отвечает.

Потом наступила моя очередь.

— Наш опыт показывает: если дать детям возможность участвовать в реальных делах, а не только в школьных мероприятиях, дети отлично справляются, а порой берут на себя больше, чем взрослые от них ожидают. Связка взрослый-ребенок лучше всего работает на основе взаимного уважения и дружбы. Насилие и авторитарность приводят к тому, что дети перестают понимать значимость, утрачивают желание, превращаются в инертных существ. Да, за дружбу с детьми, за настоящую дружбу, приходится платить временем, нервами, иногда конфликтами с привычной бюрократической схемой. Не путайте дружбу с панибратском, товарищи, — подчеркнул я. — Но оно того стоит. Знаю из личного опыта.

После моего выступления посыпались вопросы.

— Кандидат наук Горбанько Максим Силантьевич, — представился товарищ-теоретик из какого‑то института.

— Товарищ Зверев, — скептическим тоном заговорил кандидат. — Вы много говорите о самоуправлении и инициативе. Но можете ли вы дать гарантию, что в этих условиях дети не начнут выдвигать свои идеи, противоречащие линии партии?

Зал притих.

— Гарантировать, работая с детьми на земле, а не в высоких кабинетах, невозможно.

Гражданин радостно улыбнулся, но я продолжил, не позволив себя перебить:

— С детьми вообще нет никаких гарантий. Они либо есть, дети, либо их нет. Изучать детскую душу, поведение и прочее без практики, на мой взгляд, означает придаваться фантазиям на вольную тему. Не зная о проблемах школ на местах сочинять методички — все равно, что потребовать от сантехника приходить на адрес в смокинге и белых перчатках.

В зале раздались смешки, кандидат скривился.

— Дети, товарищ Горбанько, вообще мало что гарантируют. Но могу сказать одно из личного опыта: если наши с вами советские дети начнут думать, выдвигать идеи: неважно, ошибочные или правильнее, — это лучше, чем молчание школьников. Потому что думающего человека можно убедить. А молчащий либо боится, либо уже решился. Вопрос — на что решится тот, кто молчит?

В зале раздались робкие аплодисменты, но быстро стихли.

— Товарищ Зверев, Вы понимаете, как ваши слова могут быть истолкованы…

— Понимаю, — перебил я гражданина. — Поэтому и говорю их здесь, среди тех, кто умеет слышать, думать, работать не только с цитатами из педагогических трудов, но и с фактами. Реальными фактами из реальной жизни.

После секции ко мне подошёл невысокий, широкоплечий человек в сером костюме. Судя по неприметному лицу и манере поведения, гражданин к педагогике не имел никакого отношения.

— Товарищ Зверев? — уточнил мужчина.

— Да.

— Слушал вас. Интересные мысли высказываете. Опасно, но интересно.

— Опасно для кого? — уточнил я, прикидывая, кем может оказаться собеседник.

— Для тех, кто привык, что люди — это конвейер, — уклончиво ответил собеседник. — Но, возможно, полезно для тех, кто понимает, что старый конвейер скоро начнёт ломаться.

Товарищ посмотрел на Лапшина.

— Мы ещё поговорим, Геннадий Анатольевич. Приходите с вашим протеже.

Мужчина кивнул мне, пожал руку Почемучке и ушел.

— Еще одна дверь может открыться, Егор, — негромко произнес Лапшин.

— Какая дверь? — не понял я.

— То самое светлое будущего, которым ты… мы все строим, — ответил он. — Оно создается не только в нашем Академгородке и в школах. Большая часть этого будущего планируется в других местах. В кабинетах, откуда приезжают такие люди. Пока наши планы не противоречат друг другу, у нас есть шанс расти дальше, выше. Становиться лучше, сильнее, уверенней. Как только начнут расходиться…

Вечером, после официальной части нас с Лапшиным пригласили в малый зал, на встречу для так называемого узкого круга лиц. В небольшом зале собрались человек двадцать: несколько учёных, люди из каких-то министерств, в том числе тот самый товарищ, с которым разговаривали после выступления.

Разговоры шли по-прежнему осторожно-аккуратные, но чуть более откровенные.

— Давайте начистоту, — начал тот самый невзрачный гражданин. — Страна сейчас стоит на развилке. С одной стороны — ускорение, новые технологии, атом, космос. С другой — школа, которая по‑прежнему воспитывает человека, привыкшего ждать указаний. Ваш опыт, товарищ Зверев, показывает, что можно иначе. Но вопрос: как это совместить с необходимостью управлять?

— Вы боитесь хаоса, — догадался я. — Я тоже. Только у нас разные представления о том, откуда он берётся. По моему опыту, хаос начинается там, где люди перестают верить словам. Где им говорят одно, а делают другое.

— Это вы про что? — уточнил кто‑то из собравшихся.

— Про всё, — ответил, не задумываясь. — Про планы, про очереди, про отчёты, про школу тоже. Если мы в школе учим детей ответственности, а потом они приходят на производство и видят, что там ответственность заменена на галочки и палочки. Тогда молодежь либо ломается, подстраивается и постепенно угасает, либо начинает мстить системе, тихо саботировать.

Тишина стала плотнее.

— И что Вы предлагаете? — осторожно поинтересовался один из министерских.

— Предлагаю начать с простого. С тех мест, где слова и дела уже совпали. Не ломать всё, а выращивать. Жеребцово и школы, работающие по новой модели, те самые точки опоры, с помощью которых можно перевернуть мир. Точнее, перекроить наше с вами советское будущее, сделать его лучше, масштабнее. Если объединиться, дать новой системе дышать.

— А если выйдет что‑то, с чем мы не согласны? — вмешался мужчина в сером костюме, которые так и не представился.

— Тогда вам придётся честно сказать, что вы не согласны не с ошибкой учителя в селе, а с живым опытом людей. И это тоже будет шаг вперёд.

Лапшин смотрел на меня поверх очков с таким выражением, будто мы стоим на краю большой пропасти и обсуждаем, шагнуть в нее без страховки, или нет.

Ночью я долго не мог уснуть в номере гостиницы. За окном шумела ночная столица, за стенкой в соседнем номере спорили, кто прав: Эйнштейн или Ландау.

Я думал о том, что мы с нашей «Школой будущего» стремительно влетели не только в педагогическое, но и в политическое временное пространство.

Медленно, но верно вырисовывались две картины будущего. И то, которое по камушку строили мы, объединяя школы новым подходом, нравилось мне больше. Чем-то, в котором наша страна агонизирует, раздавленная старческими руками руководителей, единственное делание которых — наживаться, управлять и властвовать вечно.

Меняя мышление, мы меняем собственную жизнь. У детей оно гибкое, впитывает новое как губка, быстро адаптируется. Еще через пять лет выпустятся ребята, обучавшиеся в «Школах будущего» по всей стране. Через десять построят карьеру. Через пятнадцать займут ключевые позиции на местах, обновится партийный аппарат. Через двадцать Советский Союз сумеет избежать самых крупны ошибок, выровняет курс и не развалится на отдельные удельные княжества, то бишь бывшие советские республики.