Филатов пришёл в мою жизнь сначала в виде фамилии. Она всплывала то в газетной заметке, то в разговоре с Виктором Лаврентьевичем, то в размытых репликах Аделаиды Артуровны: «У нас, товарищи, в обкоме есть человек, который очень внимательно относится к вопросам воспитания. Товарищ Филатов лично интересуется вашим передовым опытом».

Поначалу это звучало как лейтмотив старой песни о главном: наблюдаем и контролируем, не оступись, не подведи. Но затем в школу пришло письмо, и фамилия Филатов превратилась в реальность, от которой непонятно, чего ожидать.

Юрий Ильич на большой перемене пригласил меня в свой кабинет и вручил запечатанный плотный конверт со штемпелем и напечатанной на машинке надписью: «Завучу Жеребцовской школы Е. А. Звереву. Лично». Честно говоря, я малость опешил. Не припомню, чтобы на школу приходили личные письма. Обычно корреспонденция доставляется на имя директора, затем секретарь оформляет в тетрадочку и отдаёт адресатам.

— Что там? — принимая послание, поинтересовался я.

— Написано «лично в руки», не вскрывал, — в голосе Свиридова звучало лёгкое напряжение вкупе с удивлением.

Я и сам видел: письмо не вскрыто. Глянул на стол в поисках ножниц, не нашёл и просто оторвал край конверта.

— Читайте, Егор Александрович? — волнуясь, уточнил директор.

— Приглашение… — настала моя очередь удивляться. — Так… что здесь? Ага… — я принялся читать вслух. — Уважаемый товарищ Зверев! Обком КПСС заинтересован в изучении опыта Жеребцовской школы как экспериментальной образовательно площадки, работающей в связке с представителями научного общества. В связи с намечающимся областным совещанием по вопросам идеологии, воспитания и связи школы с советским образом жизни приглашаем Вас выступить с докладом на тему «Практический метод построения коммунистического воспитания в советской школе: тенденции и современный подход».

— Кто приглашает? — выслушав содержимое письма, спросил Юрий Ильич.

— Так… Ага, вот… Секретарь обкома по идеологии Филатов А. П.

Я перечитал письмо ещё раз, посмотрел на Свиридова.

— И что с этим делать?

— Готовится, Егор Александрович. Игнорировать нельзя, отвертеться не удастся. И выступить за вас я тоже не смогу, — лукаво улыбнулся Юрий Ильич, намекая на моё нежелание общаться с высокими гостями и прочими номенклатурными деятелями.

— Засада… — буркнул я.

— Разрешите? — раздался короктйи стук и следом голос Валентины Ивановны. — Вижу, уже получили приглашение, — кивнула парторг, входя в кабинет директора. — Товарищи, что это с вашими лицами? — хмыкнула Валентина Ивановна.

— Да вот… — Юрий Ильич развёл руками. — Недоумеваем, так сказать. Нашему молодому коллеге персональное приглашение прилетело с приказом выступить на совещании в обкоме и поделится опытом.

— С пожеланием, — мягко поправила товарищ Дедешко.

— Угу, именно с пожеланием, — усмехнулся я. — Отказаться никак? — посмотрел на парторга.

— Никак, — Валентина Ивановна протянула руку. — Позволите?

— Конечно, — я передал письмо женщине с внутренним облегчением и напрасной надёжей, что сумею отвертеться.

— Ну и чего вы так всполошились, товарищи? — заговорила товарищ Дедешко, прочитав послание. Обком зовёт — это хорошо. Значит, верят в нас, значит, не только ругать будут.

— Не понял, а ругать-то за что? — удивился я.

— Молодо-зелено, — улыбнулись разом старшие товарищи. — Был бы человек, а причину отругать всегда отыщут. Для профилактики опять же, — закончила общую мысль Валентина Ивановна.

— Ясно — понятно, — согласился я с посылом. — Вопрос в другом: что говорить? Учебный год ещё не закончен. Поправки в наш проект только вносятся, цифр и прочей статистики, которую так любит обком, у меня нет, они у Почем… э-э-э… у товарища Лапшина. Аспиранты работают, сводят, подсчитывают, занимаются научной базой.

— Правду говорить, Егор Александрович. И ничего кроме правды, — посоветовала парторг. — Цифрами пусть другие разговаривают. А вы человеческим языком с живыми примерами покадите товарищам из обкома, что метод ваш действует.

— Ну правда, так правда, — кивнул я. — Разрешите идти готовиться? — кинул вопросительный взгляд на директора.

— Ступайте, голубчик, Егор Александрович. А мы покуда с Валентиной Ивановной покумекаем, сообразим, чем ваш рассказ дополнить. Не так ли, товарищ парторг?

— Именно так, товарищ Свиридов.

* * *

В обком мы отправились втроём: директор, парторг и я. В качестве группы поддержки порывались ехать наши девушки — Зиночка, Катюша и Оксана, но товарищ Дедешко решительно оставила всех дома, велев не переживать.

На проходной проверили наши паспорта, записали фамилии, затем нас разделили. Товарищ Свиридов ушёл в одну сторону с папкой бумаг, товарищ парторг в другую с такой же кипой, а меня направили к секретарю.

— В шестой кабинет, второй этаж по коридору направо до упора, — подсказал дежурный.

В обозначенном помещении меня ожидал не Филатов, а его помощник — молодой мужчина в роговых очках при галстуке, с совершенно невыразительным лицом и сурово поджатыми тонкими губами.

— Товарищ Зверев? — уточнил гражданин. — Секретарь будет чуть позже. Пока давайте-ка мы с вами пройдемся по некоторым моментам вашего доклада, чтобы правильно выстроить повестку, так сказать.

— Ну давайте пройдёмся, отчего ж не пройтись, — согласился я, оглянулся по сторонам, заметил принёс к столу, уселся и положил папку с докладом.

Молодой человек всё это время наблюдал за мной совершенно растерянным взглядом. Похоже, до меня никто так себя не вёл: без разрешения переставить мебель да ещё и присесть в присутствие помощника секретаря — мыслимое ли дело.

Товарищ в очках нервно прочисти горло, покосился на мою папку, достал какие-то бумаги, ручку и принялся бубнить:

— У вас здесь, товарищ Зверев, написано: «инициатива детей», «самоуправление», «ответственность за проекты», «партнёрство с наукой»… Слово какое-то несоветское, не находите? — помощник вскинул нам меня взгляд.

— Какое именно? Наука или партнёрство? — невинно поинтересовался я.

Молодой человек ещё суровее поджал губы, что-то подчеркнул и принялся листать бумаги дальше.

— Всё это очень интересно, но есть один ма-аленький нюанс, — протянул товарищ утоняющий.

— Какой? — спросил я.

— Как Вы понимаете, товарищ Зверев, Ваша «Школа будущего» должна быть…

— Наша, — перебил я лектора.

— Что, простите? — опешил гражданин в очках.

— Прощаю, — улыбнулся я. — Школа не моя. Она государственная. И проект тоже не мой лично, он тоже государственный. Образование и Академгородок — это ведь не частная лавочка, а государственные структуры. Значит, и проект наш, общий, государственный, — терпеливо пояснил я свою мысль.

Помощник слегка порозовел от возмущения, посопел сердито, но быстро взял себя в руки и продолжил:

— Так вот… Проект «Школа будущего» — это не альтернатива социалистической советской школе, а наоборот, развитием школы, так сказать, глобализация. Нам важно, чтобы в докладе чётко прозвучало: вы… э-э-э… проект не противопоставляет себя системе, а, наоборот, помогает ей стать расширить границы, так сказать.

— Так и есть, — согласился я. — Мы не строим коммуну в стороне от государства. Школа в связке с наукой создаёт возможность взаимодействия и преемственности…

Я честно попытался разговаривать с товарищем на его же языке, но потерпел поражение.

— Товарищ… Простите, не знаю, как Вас звать-величать.

— Товарищ Прошмыгайло, — процедил помощник Филатова.

— Так вот, товарищ Прошмыгайло, совместно с товарищами из Академгородка мы работаем над тем, чтобы государство вспомнило, что у него есть дети. Да, для советских детей сделано и делается очень много, но можно сделать ещё больше и лучше. Дети — наше будущее. И от нас зависит, каким это будущее станет.

Помощник поднял на меня взгляд, поправил очки и сухо произнёс:

— Красивая фраза, товарищ Зверев, но в доклад мы её не включим.

— Почему? — удивился я.

— Слишком двусмысленно, — нервно улыбнулся Прошмыгайло. — Вдруг кто‑то решит, что государство до этого о детях не помнило.

— А лично вы как считаете? — улыбнулся я.

Помощник растерялся, затем процедил:

— Моё мнение в данной ситуации совершенно неважно. Важно, как это будет звучать в протоколе.

— Понято. Ещё вопросы будут? Или пойду, пожалуй? — я закрыл папку и принялся завязывать верёвочки.

— Товарищ Зверев, что вы себе позволяете? — возмутился Прошмыгайло. — Это вам не в деревне в сельском клубе выступать! Это обком!

— В деревне клуб деревенский, — усмехнулся я.

— Что?

— Всего хорошего, товарищ Прошмыгайло. Спасибо за помощь, — я подхватил папку, развернулся и покинул предбанник товарища Филатова, не обращая внимания на возмущение за своей спиной. На пороге обернулся и уточнил:

— Не подскажете, как пройти в актовый зал? Что? Не подскажете? Будем искать, — осторожно прикрыл за собой двери и отправился к дежурному на первый этаж, выяснять, где будет проходить совещание.

Моё выступление вставили почти под конец. Я сидел в зале, разглядывая портеры, лица в президиуме, слушал отчёты, доклады, обсуждение и ругался товарища Филатова про себя за бессмысленно потраченное время.

Сам Александр Петрович восседал на сцене в центре президиума. Сухопарый мужчина, ещё достаточно молодой по меркам партийных работников, строгое лицо, внимательные цепкие глаза. Видно было, что товарищ Филатов действительно слушает, а не просто отсиживается, ожидая конца.

К моменту моего выступления высокое собрание достаточно утомилось слушать бесконечные цифры и лозунги. Когда секретарь совещания провозгласил устало: «Слово предоставляется товарищу Звереву, завучу Жеребцовской школы, автору экспериментальной площадки 'Школа будущего», — в зале послышалось лёгкое оживление.

Я вышел на сцену, подошёл к трибуне, оглядел притихший зал и вдруг осознал, что волнуюсь, как перед самым первым своим уроком. «Отставить, Саныч, Бог не выдаст, обком не съест!» — приказа себе мысленно, уверенно улыбнулся и заговорил:

— Товарищи, в нашей стране сейчас много говорят о связи школы с жизнью, ищут пути, как увязать в одно преемственность, связь поколений, трудовые навыки, подготовку школьников к светлому коммунистическому будущему. Размышляют, как воспитать ребёнка в духе партии и советских традиций, не упустить, не допустить и прочее. В нашей школе села Жеребцово мы решили начать с простого: понять, какова жизнь детей на самом деле.

В зале раздались удивлённые возгласы, обкомовские товарищи подняли головы, уставились на меня, как на гидру буржуазии.

Я закрыл папку, вышел из-за трибуны и принялся рассказывать не о планах, структурах, статистике и правильных мероприятиях. А про то, как Ванька Мальков спорит с учителем истории и из этого спора родилась идея создать книгу Памяти, записать военную летопись села, сделать музей, собрать и написать историю каждого, кто ушёл из Жеребцова на фронт. Кто вернулся или не вернулся.

Про то, как Громова организовала общий субботник с высадкой именных деревьев, «чтобы помнили всегда своих героев». Про то, как Голубев предложил стенд «как неправильно и не по-человечески», а затем стенгазета стала настоящим школьным рупором. А на следующий год ребята хотят сделать полноценную газету, в которой юные корреспонденты будут освещать жизнь школы и односельчан.

— Мы не отменяем уроки, не отменяем базовую систему образования, — рассказывал я. — Не отменяем дисциплину. Мы добавляем к общепринятому ответственность и смысл. Когда дети сами решают, кому дежурить в теплице, а потом видят, что от их решений и действий зависит, будет ли урожай, а значит, и свежие овощи на школьном столе, — это и есть та самая преемственность. Воспитание не на словах, а на собственном примере.

Я сознательно избегал слова «свобода», заменяя его на «ответственность», «инициатива», «самоуправление в рамках социалистических ценностей». Там, где хотел сказать «дети не верят словам», говорил «дети проверяют слова делом».

Товарищ Филатов внимательно слушал, делал какие-то пометки по ходу моего вступления. В какой-то момент я встретился взглядом со школьным парторгом и директором. Юрий Ильич нервничал, но одобряюще кивнул. Товарищ Дедешко и вовсе подмигнула, глядя на меня с довольной улыбкой.

Когда я закончил, зал несколько секунд молчал. Потом кто‑то начал аплодировать, подключилась часть зала, видимо, более молодая и прогрессивная. Хлопали, как мне показалось, вполне искренне.

— Спасибо, товарищ Зверев, — чопорно поблагодарил секретарь собрания. — Товарищи, вопросы к докладчику будут?

Кончено, желающие нашлись. «Как вы решаете вопрос дисциплины при таком самоуправлении?», «Не боитесь ли вы, что дети, получив столько воли, уйдут от линии партии?», «Как вы координируете свою деятельность с райкомом и РОНО?».

Я терпеливо отвечал.

— Свобода без дисциплины превращается в хаос. Поэтому у нас сначала ответственность, потом права. И всё это в духе социалистического коллективизма. Мы за то, чтобы эта линия партии органично вплеталась в нашу школьную жизнь, а не оставалась только на бумаге в виде галочек и отчётов. Сначала живой человек, дети, и только потом статистика.

В конце заседания, когда закончились вопросы, товарищ Филатов попросил слово.

— Товарищи, — начал Александр Петрович. — Выступление товарища Зверева показало, что инициатива снизу, правильно понятая и направленная партией, может давать серьёзные результаты. Обком поддерживает опыт Жеребцовской школы и поручает РОНО совместно с Академгородком продолжить обобщение и в дальнейшем распространение.

Секретарь говорил ровным тоном, без патетики, но каждое слово Филатова давало понять высокому собранию: Жеребцовская школа отныне выходит на новый уровень, становится не только нашей заботой и задачей академиков. Проект включён в повестку. Похоже, товарищ Филатов в свете событий, происходящих в стране, сделал на нас ставку. Главное, чтобы не мешал, желая причинить добро проекту, остальное сделаем сами.

После совещания всё тот же помощник Прошмыгайло пригласил меня зайти «на минуточку» к секретарю.

Кабинет Филатова оказался простым, в чём-то даже аскетичным. Стол, шкаф, пара кресел. На стене — карта области с цветными флажками.

— Присаживайтесь, товарищ Зверев, — пригласил главный идеолог области, когда мы остались вдвоём. — Доклад ваш понравился. Без лишней патетики и демагогии, по существу.

— Старался, — я позволил себе лёгкую усмешку.

Александр Петрович улыбнулся краешком губ.

— Скажите честно, Егор Александрович, — задушевным тоном произнёс секретарь. — Вы всё так гладко нарисовали… На деле ведь всё не так? Признайтесь. Скажем, не совсем так гладко, как на словах?

— На деле происходит нормальная жизнь, — ответил я, прекрасно понимая, что хочет услышать товарищ Филатов, но не услышит. — Дети — настоящие, не статистические, иногда ругаются, ленятся, не приходят на дежурство, обижаются и спорят. Колхоз не всегда идёт на встречу, приходится убеждать не словами, а делом. Роно просит отчёты чаще, чем мы успеваем их писать. Но в целом — да, схема работает. Проект живой, настоящий, не бумажный.

Филатов пристально меня разглядывал, словно пытался отыскать ложь или подвох. Спустя пару минут молчания, секретарь задумчиво кивнул.

— Люблю честность, — произнёс Александр Петрович. — В разумных пределах. Поэтому говорить буду прямо. Нам нужен ваш энтузиазм и опыт, ваша светлая голова и идеи. Я готов вам помогать на всех этапах, поддерживать на самом верху, — секретарь сделал паузу и продолжил. — Но у меня есть условие.

— Какое?

— Первое, — Филатов поднял палец. — Никаких самостоятельных выступлений в прессе. Если к вам приезжают журналисты, вы работаете через РОНО. Не потому, что я вам не доверяю, а потому что любая неосторожная фраза будет использована против вас. И против нас. Против проекта.

— Принимаю, — согласился я.

Общаться с журналистами порой себе дороже, даже несмотря на то, что в нынешних реалиях существует цензура и без команды «фас» ни одно дело, одобренное партией, не тронут.

— Второе, — хозяин кабинета поднял второй палец. — Вы продолжаете работать с Академгородком. Но все официальные формулировки согласуете с нами, чтобы никто не мог сказать, что вы строите «Школу будущего» в противовес советской школе. Вы улучшаете базу.

— Именно в этом суть проекта. Вместе с государством вперёд к светлому будущем, — витиевато выразился я, надеясь, что удачно скомпоновал словесные кирпичи.

Филатов снова усмехнулся.

— Это хорошо. Третье, — секретарь чуть наклонился вперёд. — Вас будут пытаться выдернуть в Москву, в институты, в какие‑нибудь новые структуры. Уже пытаются?

«Ты гляди, какой наблюдательный, — восхитился невольно, заметив, как товарищ сделал стойку на мою едва заметную гримасу. — А я что-то расслабился, прокололся».

— Есть такое, — признался я.

— Я так и думал, — Филатов откинулся в кресле и прихлопнул ладонью по столу. — Так вот: пока мы с вами работаем по этой схеме, вы остаётесь в Жеребцово. Мне нужна там не «площадка», а человек. Конкретный Зверев, который отвечает за то, что там происходит.

— То есть вы… — я запнулся, пытаясь сформулировать мысль. — Вы хотите, чтобы я отказался от всех предложений?

— Я хочу, чтобы вы понимали цену выбора, — спокойно заговорил Филатов. — Уехать всегда успеете. Но если вы уедете сейчас, ваш опыт превратится в ещё один «методический сборник», который положат на полку. А если останетесь, мы попробуем сделать из Жеребцово модель. Не витрину, а работающую новую систему советского воспитания.

Я подумал о вчерашнем разговоре с отцом. О том, как родитель предлагал мне «место, с которого можно влиять на миллионы». И о том, как сейчас Филатов предлагал мне остаться в селе, чтобы тоже «влиять на миллионы», только через конкретное место и действия.

— Хорошо, — согласился я. — Договорились.

Александр Петрович прищурился, внимательно вглядываясь в моё лицо, снова повисла пауза. Я молчал, спокойно принимая внимание высокого начальника.

— Тогда договоримся так, — внезапно заговорил Филатов. — Я прикрываю вас сверху, насколько это возможно. Двигаю вперёд постепенно, но результативно для всех сторон. Вы прикрываете меня снизу хорошей работой и успешно действующей новой моделью воспитания. Мы оба сообща прикрываем детей и проект от бюрократизма системы. По рукам?

Филатов поднялся и протянул руку. Я секунду помедлил и пожал ладонь нового союзника.

Покидая обком, я чувствовал себя не победителем и не проигравшим. Скорее участником большой партии, в которой мне только что предложили остаться на своей клетке, но с правом ходить чуть дальше, чем раньше. Уже не пешка, но ещё и не ладья.

Юрий Ильич и Валентина Ивановна ожидали меня у машины.

— Ну что? — нетерпеливо поинтересовался директор. Товарищ Дедешко с невозмутимым лицом курила свои любимые крепкие сигареты.

— Договорились о взаимовыгодном сотрудничестве, — я коротко обрисовал предложение Филатова.

— А проект? — уточнил Свиридов.

— Выходит на новый уровень с обкомовской поддержкой, — ответил я.

— Я бы сказала: обком выражает осторожный оптимизм.

— Это как? — не понял я.

— Это когда товарищи… — Валентина Ивановна кивнула на здание обкома. — Ещё не поняли, чем всё кончится, но уже не могут сделать вид, что ничего не видят.

Мы переглянулись и рассмеялись.

— Знаете, а Филатов мне понравился. Есть в нём что-то такое… правильное… настоящее, что ли… — отсмеявшись, сказал я. — Школа будущего — это способ изменить наше будущее, и товарищ секретарь это понимает.

— Дай бог, дай бог, — пробормотал Юрий Ильич. — Ну что, по коням?

Вечером после ужина, сидя на крыльце, собственного дома, я курил и думал, чем обернётся такая поддержка для проекта, добром или худом?

— Поживем — разберёмся, — гася окурок, решительно объявил я весеннему ночному небу и отправился спать.