Весна в этом учебном году пришла в Жеребцово не по календарю, а по ощущениям. В один момент я поймал себя на том, что перестал перепроверять каждую строчку в проекте, выдохнул и оглянулся по сторонам, чтобы понять, сумел ли наш проект обрести настоящую жизнь в реальности, не стал ли картонной упаковкой для красивых слов и педагогических отчётов. Не превратился ли в обязаловку и статистику для высоких инстанций.

Оказалось, за несколько месяцев и дети, и взрослые действительно включились в увлекательную игру под названием «Школа будущего», что называется и душой, и телом.

Прошли выборы в Совет школы. К удивлению педагогического коллектива на пост председателя свои кандидатуры выдвинули несколько человек. От уверенного отличника, гордости школы, до скромного тихони и самого хулиганистого мальчишки из восьмого класса. К ещё большему удивлению учителей победил скромный восьмиклассник Илюша Боровкин из моего класса. Тихий, молчаливый Илья с одними пятёрками в дневнике оказался не только отличным рассказчиком, как я выяснил ещё в походе, но и прирождённым лидером.

Илюша принял новую реальность спокойно, без особых восторгов, в перемены поверил разумом. Без криков и давления, спокойно и по-деловому нашёл подход к каждому от горлопанов до тех учеников, кто предпочитает отсиживаться в сторонке, памятуя, что инициатива наказуема. К марту Совет школы работал как небольшой сельский исполком, или даже хороший швейцарский часовой механизм.

Ребята придумали и составили график «проектных суббот», сами предложили чередовать направления: одну субботу — хозяйственные дела с колхозом, другую — научные эксперименты с аспирантами из Академгородка, третью — «социальные проекты». Последнее понятие придумал Ленька Голубев.

— Это когда мы не только гвозди забиваем, — объяснял на Совете очень быстро повзрослевший признанный жеребцовский архаровец. — Но и думаем, что в нашей жизни можно улучшить без молотка. Под нашей жизнью — это я не о нас лично говорю, а вот, например, как организовать помощь бабушкам, чтобы не превращать это в обязаловку. Или как поговорить с теми, кто плохо учится, так, чтобы они не чувствовали себя «бракованными».

— Так у нас это все имеется, — возражали школьники. — Тимуровская помощь и отстающим помогаем.

— Ага, только чаще из-под палки, — выдал Ленька. — И двоечникам тоже быстрее списать дадим, чем объясним новую тему.

Совет смутился, но сдался под аргументами Голубева.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовались у Леонида. Пришёл черёд Голубева замолчать и задуматься. Но ребята уже поймали мысль и вместе принялись придумывать, как изменить пионерскую работу, вернуть тимуровскому движению настоящую жизнь, без галочек и отчётов.

Я слушал и радовался: посаженые зёрнышки начали давать всходы. Именно отсюда, со школьной скамьи в селе Жеребцово пойдёт по стране поколение нового советского человека. Во всяком случае, я в это искренне верил и прилагал все возможные усилия для того, чтобы проект не забуксовал, не превратился в показуху.

К весне в нашей школе плотно работали аспиранты. Кто-то приезжал чаще, кто-то реже, у каждого своя задача. Но те, кто появлялся на школьном пороге, точно так же горели идей нового человека, который создаёт себя сам.

Особенно часто с детворой работала Настя Тихомирова — тихая, серьёзная девушка, внимательная и любознательная. Несмотря на свою обманчивую кукольную внешность, Анастасия оказалась очень деятельной. Интересовалась всем, от работы учителя до обязанностей директора и завхоза. Настя с удовольствием беседовала с детворой, участвовала во всех начинаниях. Не обошлось без проверки от детей.

Настя приехала по линии педагогики и с порога объявила:

— Я постараюсь не мешать, — улыбаясь, пояснила на первой встрече с Советом. — Мне нужно понимать, как вы принимаете решения. Что для вас важно, что нет.

— Можно мы вам тоже вопросы будем задавать? — тут же поинтересовалась Таисия. — Не только вы нам.

Аспирантка немного растерялась, потом улыбнулась и кивнула:

— Конечно. Я же не ревизор.

— А раз не ревизор, — перехватил инициативу выпускник Володя Муромцев. — Предлагаю не вопросы задавать, а поучаствовать в нашей жизни.

— Это как? — удивилась Тихомирова.

— Как, как, кверху к…

— Лёня! — возмутилась Тася, Совет школы грохнул хохотом.

— Да всё очень просто, — отсмеявшись, с лёгким вызовом в голосе, пояснил Владимир. — Оставайтесь у нас ну хоть вот на недельку… и проживите нашу жизнь. Без бумажки, сможете? На память не жалуетесь?

— Нет, — растерянно проговорила Настя, но я видел, как в глазах девушки блеснул азарт. До аспирантки дошло, что ребята берут её на слабо. Городская, что она может против сельского жителя.

— Ну и вот ежели сдюжите, тогда и поговорим, — вставил свои пять копеек Ванька Мальков, которого тоже выбрали в Совет школы.

— И ответите на все мои вопросы? — уточнила Анастасия.

— Догово́р! — кивнул Муромцев, и весь Совет выжидательно уставился на гостью.

— Согласна. А у кого можно остановиться на недельку? Подскажите, может, кто комнатку сдаст? — поинтересовалась Настя у детворы.

Спустя две недели Анастасия забыла, что приехала наблюдать и задавать вопросы, полностью погрузилась в школьную жизнь и проекты. Поселили девушку в моём старом доме. В том самом, где в домовине спала Степанида Михайловна. Обе мои соседки тут же взяли Настю под крыло, принялись баловать своими фирменными пирожками и прочими вкусностями. Впрочем, я не огорчился. Оксана оказалась отменным кулинаром. Мне оставалось только удивляться, как моя девушка всё успевает: и пациентов принимать, и по домам к больным заглянуть, и домом заниматься, и пироги стряпать. Да ещё и мне помогать с моими школьными делами.

К весне детвора окончательно поверила в то, что проект «Школа будущего» — реальность, а не просто для отчётов, и развернулась в полную силу. Юрий Ильич и новый председатель только за головы хватались, выслушивая очередное безумное предложение Совета школы по улучшению жизни на селе. И если Свиридов улыбался, соглашался и помогал чем мог, то товарища Петрова приходилось каждый раз убеждать: мы не просто фантазёры. Мы умеем проекты не только на бумаге создавать, но и воплощать их в жизнь собственными руками.

После того как школьники благоустроили дорогу к ферме и провели освещение, председатель в нас поверил, и с того момента договориться с товарищем Петровым стало намного проще.

Девизом школы с той поры стала фраза, которую я часто повторял ребятам ещё в первый год своего попадания в свою новую, возможно, даже лучшую, жизнь: «Невозможное возможно. Просто на невозможное требуется чуть больше времени».

— Егор Александрович, — вещал Витька Заречный. — Мы же «Школа будущего» или как? Так и жизнь в Жеребцово должна стать лучше. А то несправедливо получается: школа в будущем, а село в прошлом.

— Даёшь тротуар к ферме! — призывал Генка Соловьёв, мама которого трудилась дояркой.

— Какие доски? — вторил Саша Евтухов из девятого класса. — Это вре́менное решение. Надо асфальт.

— Кто тебе тот асфальт даст, да ещё и к ферме! Это ого-го какие деньжищи.

— И фонари тоже… Как мы их поставим? Мы не электрики. И этого нету… как его… ресурса, во! — кручинился Ванька Коновалов.

— Ладно, пусть доски, но по уму! — настаивал на своём Ванька. — Ты, Сашка, в инженеры метишь, вот и рассчитай! Чтобы на несколько лет. Делали ведь наши предки деревянные мостовые и ничего! Много лет служили! И мы сделаем! — горячился Малёк.

— Рассчитай, — буркнул Саня, но мысль уже поселилась в голове выпускника, решение нашлось скоро. И нашёл Евтухов ответ на задачку в одной исторической книги из библиотеки.

— У Степана Григорьевича в загашнике два старых прожектора валяются, их можно починить, — внезапно поделилась информацией тихоня Валя Евсеева.

Вот так и созрел план первого хозяйственного проекта.

Мы Валентином Зарядовым из девятого класса и Серёжей Мостовым из десятого вместе с колхозным электриком вечерами судили-рядили возле трансформаторной будки, спорили до хрипоты, рисовали схему: откуда взять питание, как не посадить всю линию, как закрепить столбы, чтобы весной их не вывернуло. Поначалу дядь Федя — Фёдор Евгеньевич Спиридонов отмахивался от активных школьников. Но вскоре понял: старшеклассники малость соображают в том, о чём говорят. Да и молодой городской учитель, то бишь я, в электрике соображает.

В проекте задействовали всю школу. Даже малышня участвовала. Красили столбы, пропитывали деревянные плахи специальным составом, чтобы дерево для тротуара прослужило дольше.

На уроках физики вместе с Валентиной Ивановной Дедешко старшаки азартно высчитывали мощность и потери. На трудах вместе с товарищем Бородой создавали кронштейны, на субботнике ставили столбы. К тому моменту, как весенняя погода позволила, у нас всё было готово и просчитано. Школьная команда принялась воплощать проект в жизнь.

Когда впервые дорога к ферме оказалась освещённой, доярки ахнули, не поверив своим глазам. На тот момент село разделилось на два лагеря: одни верили в пионеров и в нашу задумку, другие скептически кривили губы и цедили: «Показуха для газет, городскому слава покоя не даёт, вот и выпендривается. Напрягли колхоз, а потом школа себе все заслуги припишет и премию загребёт».

Но когда ямы под столбы начали копать дети, отцы не выдержали, пришли на помощь. А там и другие добровольцы подтянулись. Так сообща всем Жеребцовым проект оперативно воплотили в жизнь. Зажгли фонари без пафоса, прессы, без Аделаиды Артуровны. Товарищ Григорян прознала об этом спустя неделю, примчалась и, полыхая праведным гневом, возмущалась в кабинете Свиридова, грозно вопрошая: почему не пригласили на открытие никого из образования, почему не осветили в газете.

На что Юрий Ильич ответил просто, но с достоинством:

— Так мы для себя делали, для жителей, а не для газеты.

Впервые на моей памяти Аделаида Артуровна не нашлась, что ответить.

К весне заработала и школьная теплица с термоблоком. Идею придумала выпускница Лена Вязьмина, мечтающая стать агрономом и выращивать клубнику на Северном Полюсе. К январю юные агрономы собирали кучу данных, перелопатили горы литературы, достали колхозного специалиста и собственных родителей. К марту с помощью собранного материала создали проект, получили одобрение и принялись воплощать в жизнь.

— Прекрасно, Егор! Просто замечательно! — радовался Лапшин, когда мы встретились в очередной раз.

Почемучка не дёргал меня с докладами и отчётами, полностью полагался на школу и своих аспирантов. Сам тоже наезжал регулярно, собирал статистику.

— Ну, кто-то же должен, — хмыкал Геннадий Анатольевич. — Аспиранты аспирантами, а туда, — Лапшин каждый раз задирал палец к потолку и кривился. — Хочешь не хочешь, отчёты сдавать тоже надо.

Я про себя ликовал: грешен — рассчитывал, что мой бывший преподаватель возьмёт на себя бумажную волокиту.

— Егор, ты молодец. Вы все молодцы! — как-то совершенно серьёзно заявил Геннадий Анатольевич. — Вы ребятишек учите главному: даёте не просто необходимый прибор в руки, показав, как он работает. Вы даёте возможность детям самостоятельно придумывать и думать, искать способы, созидать без оглядки на авторитеты. Но главное — учите нести ответственность за принятые решения.

Социальный проект так и продолжил курировать Лёня Голубев. Для начала Леонид предложил начать с простого: систематизировать помощь одиноким старикам, чтобы это не сводилось к разовым походам, как прописано в плане каждого пионерского отряда. Мальчишка пришёл ко мне с тетрадкой, в которой расписал весь придуманный механизм.

— Вот, смотрите, Егор Александрович. Цель такая: чтобы ни один старый человек или там пожилой в Жеребцове не чувствовал себя брошенным.

— Хорошая цель, — согласился я. — Как действовать предлагаешь?

— Вот я тут набросал… — внезапно смутился Лёнька. — Вот смотрите: дежурства по доставке воды и дров. Это раз. Чтение газет и писем, помощь с огородом весной. По дому там убраться, может и еды приготовить… Есть у нас совсем уж старики… одинокие… Не осталось никого… — Голубев начал запинаться. — Вот и ответственные тут у меня: Совет школы и классы по графику.

— Это же пионерская работа, — осторожно уточнил я. — Так всегда делали и делают.

— Не всегда, — горячо возразил Лёнька. — Раз в месяц для галочки! Ну, или не для галочки, но раз в месяц, понимаете? — мальчишка вскинул на меня глаза, отчаянно пытаясь сформулировать свою мысль.

— Понимаю, — серьёзно ответил я.

Лёнька обрадованно кивнул.

— А надо, чтобы всё по‑честному. Чтобы бабушка или там старичок знали: ребята придут на помощь не раз в месяц, потому что так надо для отчёта. А потому что так положено по-человечески. По-соседски. И неважно, пионер ты, или там комсомолец, а может, и вовсе в пионеры не приняли… — Голубев сбился с мысли, покосился на меня, проверяя, как я отреагирую на крамольную мысль. — И чтобы ребята понимали: это не наказание, а нормальная человеческая жизнь… отношение к старшим… к салбым… — Лёнька подумал и добавил. — И к младшим тоже.

Я улыбался про себя, глядя на Лёньку Голубева, которого половина учителей и села считала хулиганом, вторая половина односельчан верила, что мальчишке прямая дорога в тюрьму, слишком непослушный, задиристый, за словом в карман не лезет, может и подраться. Вчитываясь в чуть кривоватые строки в ученической тетрадке в клетку, я видел нового советского человека, который однажды будет говорить о таких простых вещах. делать такие простые вещи.

Не просто говорить, но увлекать своим примером других. Кто его знает, может передо мной тот самый первый советский волонтёр, который объединит все добровольческие отряды Советского Союза в одну команду быстрого реагирования не только на проблемы государственного уровня. Но и организует помощь одиноким людям, среди которых не только старики.

Едва потеплело и дороги подсохли, как в Жеребцово начали приезжать высокие гости.

Сначала из ближайших роно, из нашей области. Затем и издалека стали прибывать, перенимать передовой опыт, так сказать. Я старательно избегал общения с товарищами проверяющими, в этом моём стремлении меня поддерживал сам директор, глядя на то, как меня малость потряхивает от любопытных, которым нет никакого дела до проекта.

— Егор Александрович, ну нельзя же так, — в очередной раз печально вздыхал Юрий Ильич. — У Вас же на лбу всё равно, что красная надпись бежит.

— Приветственная? — шутил я.

— Если бы, — качал головой Свиридов. — Ладно, идите уж к детям… Встречу я наших товарищей… Проведу экскурсию…

В глазах гостей чаще читался интерес, порой настороженность. Иногда надежда на то, что сумеют отыскать в школе что‑нибудь эдакое, к чему можно будет прицепиться и в дальнейшем раскатать саму идею «Школы будущего». Наша победа — это значительные изменения в образовании на всех уровнях. Наш провал — возможность работать по-старому. Да, качественно, с полной отдачей, но по-старому.

Порой приходилось-таки сопровождать высоких товарищей. Тогда я с удовольствием прислушивался к комментариям Валентины Ивановны — школьного парторга, дамы с больши́м опытом и мудростью.

Товарищ Дедешко, встречая гостей, негромко поясняла:

— Егор Александрович, просчитывать товарищей — важный навык для того пути, которую вы на себя приняли. Без этого, увы, пока никак. Вот гляньте на этого гражданина, — Валентина Ивановна показала взглядом на лощеного мужчину, брезгливо кривящего губы при взгляде на нашу школьную территорию. — Возмущён, что такое дело поручили какой-то деревенской школе. Дайте товарищу понять: он тоже участник, не зритель. А вот этот ваш коллега, завуч, давненько устал от бесконечных отчётов и пустых докладов. Но в нём всё ещё горит надежда на перемены. Ему важно увидеть, что слова в проекте совпадают с делом в жизни. Поверьте, дорогой мой Егор Александрович, наши визитёры сами нас боятся. Оступиться боятся, не соответствовать линии партии, вовремя не разглядеть злодея. Учитесь разговаривать с каждым на его языке, не теряя зерно своей истины.

Я слушал, запоминал, учился. Прислушивался, что говорят и пишут, делал выводы.

Поначалу о нашем проекте написали всего пару строк в областной газете: «В одной из сельских школ области реализуется новый подход к связи образовательной организации и производства, поддержанный секретарём обкома по идеологии А. П. Филатовым». Жеребцово там не упоминали, но несложно оказалось понять по тексту, что речь идёт о нашем проекте.

Потом случился звонок Лапшина.

— Егор, у нас тут в Академгородке прошло совещание. Приезжал один товарищ из обкома, Филатов. По слухам, из очень перспективных. Слушал доклад по автоматизации теплиц. Там мелькнул твой случай. Я лишнего не говорил, но товарищ заинтересовался, где это у нас школа такая, в которой дети сами дороги строят? Я, понятное дело, ответил честно. Так что готовься, рано или поздно товарищ Филатов до тебя доберётся.

Спокойно принял к сведению и продолжил работать. До конца учебного года оставался буквально месяц. Мы с Лапшиным уже начали собирать в один документ всё, что успели сделать и применить за столько короткий срок.

Геннадий Анатольевич требовал конкретики.

— Пойми, Егор, мне нужна не только история. Нужна схема, наработка, которую можно превратить в программу, в разработку для всеобщего образования. Чтобы мы имели возможность масштабировать наш проект. Только наших данных недостаточно. Мои аспиранты, конечно, молодцы. Но подробности, Егор, подробности, нюансы — вот что важно. Архиважно! Как вы сумели организовать выборы и самоуправление, какие практики реально работают, какие провалились и почему. Мне нужны данные: по дисциплине, по успеваемости, по участию в проектах. Всё, что наглядно покажет скептикам: проект работает не только на бумаге и в фантазиях молодого специалиста и немолодого профессора. Когда ты… когда мы… — поправил себя Лапшин. — Выйдем на конференцию с отчётом по проекту, у нас под каждым словом должна стоять настоящая жизнь, дело, пример, а не лозунг и красивые цифры.

Почемучка в этот момент неизменно хлопал меня по плечу, сочувственно улыбался, но продолжал настаивать на том, что на конференции мы оба должны представлять отчёт по «Школе будущего».

— Егор, пойми, мы должны показать всем — и скептикам, и сомневающимся, и противникам, и тем, кто в нас верит — не мечту, а работающую модель. Твои выпускники на нашей базе показывают отличные результаты. Не сомневаюсь, что ребята поступят без проблем, несмотря на то, что в аттестатах не будут стоять только отличные отметки. Нам нужны дети, неподготовленные, обычные твои дети, которые выйдут на сцену и скажут: «Да, мы так живём. И это не эксперимент, а наша обычная жизнь».

— Но ведь получается показуха, — бурчал я.

— Но ведь это правда, — настаивал Лапшин.

— Правда, — соглашался я.

— Вот и отлично, продолжим, товарищ Зверев.

И мы продолжали готовиться к отчётной конференции, после которой, я очень на это надеялся, модель новой школы станет отправной точкой для нового советского образования.

* * *

Звонок из Москвы застал меня врасплох. Поначалу я даже не сообразил, кто на другом конце провода. Я как раз собирался выходить из школы, когда меня окликнул Юрий Ильич и позвал к телефону.

— Зверев у аппарата, — привычно произнёс в трубку.

— Егор, — прозвучало в трубке. — Здравствуй.

Где-то в глубине моей памяти что-то отозвалось. Я нахмурился, пытаясь понять, кто со мной говорит. Видимо, кто-то из прошлой жизни настоящего Егора, но вот кто. Вопросительно глянул на Юрия Ильича. Директор шепнул:

— Отец.

— Чей? — вопросительно глянул на Свиридова.

— Ваш! — покачал головой Юрий Ильич и вышел из кабинета, прикрыв за собой двери.

— Э-э-э… отец? — неуверенно уточнил я, всё ещё сомневаясь.

— Дожил, родной сын не признаёт, совсем родителей забыл, мать ночей не спит, все глаза выплакала, а от сына родного ни письма, ни звонка, — голос в трубке едва заметно похолодел.

— Если вы… ты по делу, говори. Если просто так, давай прощаться, — предложил с ходу, намеренно игнорируя попытку манипуляции. Тот Егор может и смутился бы, принялся извиняться, но я — не он, со мной не прокатит.

После короткой паузы, насыщенной ледяным молчанием, мужчина всё-таки сделал выбор. Голос Зверева старшего чуть смягчился.

— А ты изменился… сын… — произнёс Александр Еремеевич.

— Как Москва? — поинтересовался я.

— Москва работает, — отозвался отец. — Ты как там в своей… школе?

Александр Еремеевич сделал паузу перед «школой», как будто хотел сказать иное, но передумал.

— Работаем, учимся, отчёты пишем.

— Отчёты — это хорошо, — оживился Зверев старший. — Мне тут на бюро докладывали про твою «экспериментальную площадку». Ты, Егор затеял серьёзное дело, раз до Москвы дошло.

И снова пауза, ожидание ответа. Я молчал.

— Так вот, сын, — не дождавшись слов, продолжил Александр Еремеевич более властным тоном. — Есть разговор. Ты же знаешь, что сейчас идёт обсуждение новой программы образования? В министерстве, в ЦК. Нам нужны люди на местах, которые не только по бумажке читают, но и головой думают. У нас один завотделом уходит в союзный аппарат, освобождается место. Я подумал…

Александр Еремеевич сделал ту самую едва уловимую паузу, когда человек, привыкший распоряжаться судьбами, вдруг вынужден обращаться с просьбой к кому-то малозначительному.

— Я подумал, — повторил Зверев, не дождавшись от меня заинтересованности. — Твой опыт нам бы не помешал. Не в плане «ферма и кружки». Нет. Нас интересует связка с наукой, с этим твоим Академгородком. Егор, — интонации изменились, стали чуть мягче. — Я всегда в тебя верил, ведь ты мой сын.

«Времена героических подвигов и поступков прошли… Не думал, что вырастил такого идеалиста. Верить в коммунистические лозунги и жить, руководствуясь подобной глупостью, — разные вещи. Разочарование — вот что ожидает тебя в конце пути, когда ты осознаёшь всю глупость своего поступка. Ты думаешь, что сможешь изменить мир, но на самом деле ты просто потеряешь время, которое мог потратить на карьеру», — в голове всплыли строчки из письма любящих родителей. Тех самых, в котором отец и мать отказались от родного сына, потому что Егор выбрал свой путь.

— Сын, — увещевал тем временем Зверев старший. — Скоро лето. Ты мог бы приехать для начала на стажировку. Потом останешься на постоянную работу. С отработкой решим. Сын, послушай, я предлагаю тебе должность зама в отделе народного образования. Уверен, ты справишься…

Дальше слушать я не стал. Дальше будет только хуже: «перспектива», «ответственный участок», «влияние на систему».

— Отец, — перебил я чужого, по сути, мне человека.

Александр Еремеевич очень не любил, когда его перебивают, но стерпел.

— Я не поеду.

Тишина в трубке стала буквально осязаемой, давящей.

— Ты, может, не понял. Сын, — наконец заговорил Зверев. — Я не просто так звоню. Не предлагаю тебе «тёплое место». Твои принципы… — судя по всему, отец скривился. — Я пересмотрел свою позицию, сын. Мы оба погорячились. Твои принципы… уважаемы. И я предлагаю тебе позицию, с которой ты сможешь заниматься тем, о чём всю жизнь мечтал. С полной поддержкой, без оглядки на мелких чинуш. Ты же сам твердил перед отъездом: «Система убивает инициативу». Так вот, я дарю тебе возможность изменить систему. Вместо того чтобы закапываться в этом своём… Жеребцово, я предлагаю тебе возможности. Огромные возможности, Егор.

— Я не закапываюсь, — спокойно ответил. — Систему необязательно менять из высоких кабинетов. Её нужно менять не на бумаге, а в головах детей.

— В головах детей… — хмыкнул отец. — Сын… дети вырастают и забывают половину того, что ты им рассказываешь. А то, что мы здесь делаем, законы, которые принимаем, потом ложится в программы, в планы, в бюджеты. И действует на миллионы.

— Может, так и есть, — не стал спорить я. — Только эти «миллионы» всё равно будут жить и работать в конкретных Жеребцово, Одинцово, Потёмкино, Иваново. И если здесь на местах не будет собственного опыта нормальной жизни, никакая программа не спасёт.

Зверев вздохнул.

— Ты всегда был упрямым, — недовольным тоном заговорил через пару секунд. — Весь в мать. Ладно, не буду тебя уговаривать. Но учти: такие предложения два раза не повторяют.

— Пусть не повторяют, — легко согласился я. — Переживу.

— Мальчишка! — вспыхнул Александр Еремеевич, но очень быстро взял себя в руки. — Хорошенько подумай, сын. Жду до конца недели. Надеюсь, ты примешь верное решение.

— Моё решение ты только что услышал.

Мне показалось, что Александр Еремеевич скрипнул зубами. Когда же заговорил снова, голос старшего Зверева звучал устало., чтобы глупый сын прочувствовал всю тяжесть родительского великодушия и понимания.

— Береги себя, сын. И будь осторожен с этим своим… экспериментом. Не все здесь в Москве смотрят на него благосклонно. И матери позвони.

— Ты тоже береги себя.

Мы повесили трубки почти одновременно. Какое-то время я сверлил аппарат задумчивым взглядом, пытаясь понять, что это было, затем покинул кабинет директора, попрощался с Юрием Ильичом и пошёл домой.

Ночью долго лежал, глядя в потолок, пока Оксана не выдержала и не спросила:

— Что, опять обкомовские фурии приезжали?

— Почти, — хмыкнул я. — Звонили. И не фурии. Отец.

Ксюша удивлённо охнула, приподнялась на локте, заглянула мне в лицо.

— Расскажешь?

— Угу, — я повернулся к девушке и рассказал о предложении отца.

— И ты отказался, — констатировала Оксана.

— Да.

— Быть может, ты об этом однажды пожалеешь, Егор, — выдохнула Оксана, глядя на меня каким-то особенным женским взглядом, от которого переворачивается всё внутри, а за спиной вырастают крылья. — Но я горжусь и верю в нашу «Школу будущего».

Поцеловала в щеку, прильнула к моему плечу. Какое-то время мы лежали в той самой уютно тишине, когда не нужно ничего объяснять или доказывать. Можно просто слушать дыхание друг друга, осознавая, что рядом — твой человек.

Я лежал и невольно размышлял о том, что где‑то в Москве большой человек, биологический отец моего тела, впервые за долгое время осознал: не всё в жизни подчиняется его желаниям, не всех в этом мире можно подкупить и подчинить.

В этот момент внутри родилось странное ощущение. Не победа, не страх, а чувство свободы. Словно тот Егор, наконец, сумел выпрямиться и не сбежать в далёкую деревню, спрятавшись от отца и его притязаний, а остаться и отстоять свою точку зрения. Своё право жить как хочет.