— Обычно учителя идут к детям с предметом в руках, а педагогика сотрудничества — это идти вместе с детьми к предмету, — уверенно вещал я с трибуны, отложив в сторону тезисы.

Мне всё-таки пришлось выступать на заседании совместном заседании педагогов и учёных из Академгородка.

— Школа будущего — это иные типы уроков. Своего рода мини-исследования: дети сами «открывают» формулы, закономерности, делают исторические выводы. Учитель только направляет. В сельской школе это особенно наглядно. В нашем проекте мы сознательно отказались от авторитарной модели. Мы хотим построить новую школу. Школу, в которой образование строится на сотрудничестве, диалоге, на радости труда. Не на принуждении.

— Думаю, все согласятся с тем, что школа — это зеркало нашего общества. И школьная жизнь отражает процессы, происходящие в нашей стране. Что мы видим сейчас? Подавление инициативы, страх перед ошибкой, правильную отчётность вместо живой работы. Самоуправление, ученический совет, совместное принятие решений — это не вольнодумство и не разложение дисциплины. Это способ научить наших детей открыто выражать свои мысли, брать ответственность за свою жизнь на себя.

— Строгость — это забота, утверждают старшие коллеги. Духовность и любовь к детям, уважение, принятие ребёнка как человека, личности — тот фундамент, на котором в современных реалиях мы должны и можем воспитывать сознательного строителя коммунизма с опорой на нравственные ориентиры.

Мысленно поблагодарил школьного парторга. Товарищ Дедешко лично корректировала текст моего выступления, умело вставляя мудрёные обороты, к которым привыкла старая педагогическая гвардия. Я сделал короткую паузу, давая своим словам осесть в головах слушателей, и продолжил:

— Любое проявление искренней привязанности к детям можно подать как излишнюю мягкотелость или даже несоветское воспитание, но посмотрите на это с другой стороны. Мы можем списать со счетов трудного подростка, поставить на нём крест. Но что это даст в масштабах нашей страны? Ничего полезного. Такой подход педагогически нецелесообразен. Учёба и труд должны приносить радость. Именно это и есть ядро новой педагогики. Школа будущего — это методическая и содержательная свобода учителя, сосуществование учителя и ученика в диалоге. Педагогика сотрудничества — это свобода и достоинство. Ключевой момент, который необходим в общественной жизни, если мы хотим построить здоровое общество. Сегодня в школе, да и не только в школе, важными должны стать не лозунги, а реальная человеческая связь, сотрудничество и смысл.

Я говорил с трибуны, а в голове крутились воспоминания той гигантской работы, которую мы проделали вместе с коллегами и учениками.

Юрий Ильич вычитывал каждый абзац, делал пометки на полях, комментируя вслух:

— Вот здесь оставим как есть. А вот тут чуть приглушим, замаскируем. Рановато ещё так прямо высказываться.

Я пытался спорить, пока не понял: Свиридов и Дедешко в связке с Тамарой Игнатьевной лучше представляют, как преподнести проект, чтобы он прошёл все мыслимые и немыслимые проверки, замечания. Главное, оставить суть, но в некоторых местах наши слишком дерзкие для этого времени мысли и предложения нужно прикрыть понятными словами и формулировками.

В итоге получился отличный рабочий документ со всеми вытекающими: с понятными этапами, сроками и тем, что любят все бюрократы — с критериями.

К первой озвучке нашего проекта мы готовились тщательней, чем невеста к замужеству. Если сможем показать коллегам нашей маленькой школы необходимость перемен, значит, сумеем убедить и солидных профессоров, и всё образование.

На педсовете я рассказал о проекте, о том, что Академгородок готов не только нас поддержать, но и превратить жеребцовскую школу в экспериментальную площадку — в школу будущего.

— Егор Александрович, — поджав губы, поинтересовалась Оксана Борисовна Бубка, учитель химии в возрасте. — А если кто-то не потянет эти ваши… нововведения… Программа по химии тяжёлая, дети разные. Не всем дано стать химиками… Чтобы делать выводы по теме, нужно понимать, что прочитал в учебнике. Я не собираюсь натягивать оценки ученикам в угоду вашему… сотрудничеству, — скомкано закончила свою мысль товарищ Бубка. — Это не учёба, нелепое заигрывание с детьми. Нельзя быть добренькими, чтобы нравится ученикам, это чревато последтвиями.

— Так никто и не просит, — заверил учительницу. — Задача проекта не ломать то, что хорошо работает. Задача проекта построить новый корпус, перестроить то, что давно скрипит. Задача сделать урок таким, чтобы дети не просто понимали тему. Но не боялись спрашивать, искали ответы на вопросы учителя сами и вместе с педагогом не страшились лабораторных работ. Совместный поиск — лучшее из возможного. Разжевать и положить в рот, наверное, неплохо. Но если мы не научим детей высказывать своё мнение, принимать ответственность за свои поступки, решения, за свой выбор, будущее нам не простит.

Я понял, что не сумел убедить старую учительницу из тех, кто до сих пор считает: телесные наказания за непослушание неплохо было бы и вернуть в школьную систему. Что право у детей только одно — молчать и слушать, беспрекословно выполнять всё, что скажет взрослый. Такой подход — прямой путь к тому, что наше общество превратится в стадо послушных безропотных граждан, которые смиренно будут смотреть на то, как растаскивают страну на части. Послушные детки попадают в рай, а вот непослушные обычно добиваются всего, чего хотят. Задача педагога — перековать разрушительную силу в созидательную, которая пойдёт на благо самому ученику и обществу.

В итоге после почти двух часов словесных пыток вопросами, утонениями, сомнениями педсовет проголосовал «за». Не единогласно, конечно, но зато честно.

Роно, как и обещал, взял на себя товарищ директор. На «ковёр» мы отправились вместе. Перед кабинетом Тарабрина Юрий Ильич повторил свои инструкции:

— Егор Александрович, ваша задача донести до товарища Тарабрина ту часть, в которой говорится про детей, про новый подход и про науку. Я доложу структуру, сроки и планы.

Разговор прошёл на удивление ровно. Аделаида Артуровна молчала и слушала с непроницаемым лицом. Вариант проекта товарищ Свиридов показал товарищу Григорян накануне. Куратор неожиданно нагрянула в школу, лично решив сообщить Юрию Ильичу, что начальник областного образования приглашает директора и товарища Зверева на аудиенцию. Пришлось вводить в курс дела. Аделаида Артуровна кивала, слушала, дала понять, что поддерживает инициативу, но помогать станет только после одобрения руководства.

— Да и чёрт с ней, — признался я Юрию Ильичу, после того как дама покинула школу. — Главное, чтобы палки в колёса не вставляла. Думаю, академики сумеют приструнить товарища Григорян, если уж она рьяно примется мешать. Лапшина поддержали, сформирована учёная группа, так что прорвёмся.

Так что на беседу с начальником мы отправились во всеоружии. Лапшина не просто поддержали, наш проект с участием Академгородка одобрили, что называется, на самом высоком уровне. Почемучка добрался до Москвы и там доказал «целесообразность, важность и понимание момента». Именно такими словами, потирая от предвкушения руки, описал Геннадий Анатольевич свою «подрывную образовательную деятельность». Тоже, кстати, его слова.

Товарищ Тарабрин, выслушав сначала Юрия Ильича, затем меня, принялся задавать уточняющие вопросы о том, как мы будем «обеспечивать массовость» и «предотвращать элитарность».

— Нам не нужны кружки для избранных, Егор Петрович, — строго вещал Борис Львович. — Нам нужна советская школа, советское воспитание для всех.

— Согласен, — поддержал я начальника. — Но даже в классе из тридцати человек всегда есть тот, кто первым тянет руку. Мы не создаём базу для элитных школ, где учителя будут воспитывать «золотую молодёжь». Мы строим базу, если хотите — создаём локомотив, к которому прицепят остальные школы-вагоны.

Я тщательно подбирал слова, стараясь говорить чётко и по существу, чтобы не дать возможности товарищу Тарабрину вырвать из моих слов кусок и написать докладную записку выше, сообщив… А чёрт его знает, чтобы Борис Львович настрочил куда следует, дай ему такую возможность. Но Катин отец очень хорошо улавливал новые тенденции и веяний времени. К тому же подозреваю, наверху у него кто-то был, с кем товарищ Тарабрин предварительно обсудил ситуацию и сделал верные выводы.

В итоге после собеседования и презентации проекта, роно не только не засунуло программу под сукно, но и осторождно благословило.

— Если вы не против, Борис Львович, — мягким улыбаясь, заговорила Аделаида Артуровна. — Я возьму на себя методическую часть. Вы общее руководство и контроль.

Вечером через неделю после памятной поездки к начальству ко мне домой зашёл товарищ Третьяков Виктор Лаврентьев, наш сельский парторг. Мы сидели в комнате, пили чай из гранёных стаканов, вставленных в подстаканники. Оксана мелькала между кухней и столом, но в разговор не вмешивалась: умела чувствовать, когда нужно промолчать, а когда можно и нужно встрять в мужской разговор.

— Ну что, Егор Александрович, — парторг попробовал пирожок, довольно крякнул. — Первый пошёл. Свои за, роно не против. Теперь самое неприятное начинается.

— Вы о чём, Виктор Лаврентьевич, — поинтересовался я.

— А такое, человеческое, — хмыкнул Третьяков, цапнув с блюда очередной пирожок. — Ох, хозяюшка, до чего ж пироги вкусные, — гость зажмурился от удовольствия.

Оксана чуть смутилась, улыбнулась парторгу.

— Скажете тоже, — и поставила блюдо со сладкими пирогами.

. — Человеческий фактор, Егор, зависть людская, записульки да разговорчики: а чего это жеребцовским такая честь и слава, — парторг усмехнулся. — Вот товарищи поделились некоторыми… хм… содержимым некоторых, ну пусть будут не доносы, а сигналы от обеспокоенных граждан.

Виктор Лаврентьевич методично поведал про некую школу, завуч которой уже жалуется, что молодые выскочки не понимают линию партии, желают сломать советское образование, запачкать его вредными капиталистическими веяниями.

— Какими такими веяниями в письме не уточняется, но настоятельно рекомендуется проверить тебя, Егор, на предмет благонадёжности, — наливая себе очередную порцию чая, скривился парторг.

Рассказал про опытных учителей старой закалки, которые проект «Школы будущего» воспринимают как упрёк в свой адрес. Поделился и хорошим: по стране пошла волна среди молодых педагогов, готовых хоть завтра на местах поддержать программу и начать действовать.

— И что с этим делать? — озадачился я.

— А ничего, — улыбнулся Виктор Терентьевич. — Делай своё дело, главное, без шашек наголо и словесных баталий. Пойми, Егор Александрович, люди в системе устали быть виноватыми заранее. Сейчас твой проект большинство педагогов старшего поколения воспринимают как… ну, не знаю, плевок в лицо — это слишком грубо… Как сомнение в собственной компетенции. В их компетенции. Им кажется, своим проектом ты заявил: всё, что было до новой прораммы — мусор.

— Какая чушь, — фыркнула Оксана, не выдержав. — Ничего такого ни у кого из нас и в мыслях не было! — возмутилась Гринева.

— Я это знаю. Мы это знаем. Но страх — он иррационален, Оксана Игоревна, — улыбнулся товарищ Третьяков. — Потому наша задача не спорить и доказывать, а держать позицию определённости: проект не ломает, проект продолжает лучшее, добавляя новое. Так есть шанс, что противники выслушают.

Я задумался.

— По сути, вы предлагаете объяснить всем сомневающимся, что «Школа будущего» — это не революция, это развитие?

— В точку, Егор Александрович, — кивнул парторг. — По факту ведь так оно и есть. Ты же действительно не хочешь сломать всё до основания? — прищурился Виктор Лаврентьевич. Я, правда, так и не понял — это парторг на пирожок поглядывал, решая вопрос, съесть ли ещё один, или всё-таки на меня.

— Нет, — подтвердил я. — Ломать — не строить. Задача проекта — перестроить то, что давно шатается.

Воспоминания шли фоном в моей голове, пока я заканчивал своё выступление.

— Товарищи, коллеги, нет «слабых» детей, есть взрослые, которые сдались. Система не запрещает объяснять ещё раз. Не запрещает подумать, как именно этот конкретный Вася или Паша понимает задачу. Не запрещает, в конце концов, признать: я с ним пока не справляюсь. Это неприятно, да. Легче всего навесить ярлык «слабый ученик». Но если я заранее решаю, что ребёнок «не тянет», значит, это я не тяну. Проще всего махнуть рукой, списать на наследственность, на семью, на «он же всё равно пойдёт в ПТУ». Но тогда кто я? Учитель или бездушный чиновник, который вместо ребёнка, личности, видит сухие цифры отчётности? Ребёнок имеет право на то, чтобы за него поборолись хотя бы один раз. Если этим «одним» буду я — значит, не зря прихожу в школу каждый день.

Я замолчал, перевёл дыхание, окинул взглядом актовый зал Академгородка. Десятки глаз внимательно наблюдали за мной. Я коротко улыбнулся и перешёл к финалу.

— Урок — это путь, который мы проходим вместе с учеником. Любовь к ребёнку важнее идеологии и отчётности. В отчёте нет графы «спасённые души». Есть «успеваемость», «посещаемость», «общественная активность». Всё это, конечно, важно, но ребёнок, который стоит у доски, дрожит, врёт или молчит, — он не цифра. Ребёнок или поверит, что рядом взрослый человек, друг, старший товарищ, к которому можно обратиться за помощью, советом без страха. Или поймёт, что рядом ещё один винтик системы. Равнодушный винтик, для которого отчётность важнее живого человека.

Нельзя воспитывать советских людей страхом. Мы строим светлое будущее свободных и сознательных, а в школе всё ещё правит страх: перед двойкой, перед родителями, перед директором, перед выговором. Я сам хорошо помню, каково это — бояться ошибиться. Из страха вырастают хитрость, подлость и привычка жить «для галочки». Если ребёнок на уроке говорит, что думает, и не ждёт окрика — значит, у него уже есть маленькая внутренняя свобода. Это важнее, чем идеальная тишина в классе.

Я снова замолчал. Молчание в зале настораживало. Но я видел одобрение в глазах тех, кто уже принял наш проект, видел довольную улыбку Почемучки, уверенность в глазах Свиридова, потому закончил, как и начал, не по бумажке, а от души.

— «Терпеть» урок, «отбывать» смену, «дожидаться звонка» — всё это мы уже проходили. Если ребёнок ни разу за день не улыбнулся на уроке, значит, где-то мы промахнулись. Радость — это не клоунада, не песенки вместо математики. Это когда тяжело, но интересно; страшно, но хочется попробовать; сложно, но внутри горит жажда знаний, нового, непознанного. Если в классе только страх и тишина, никто никуда никогда не придёт — ни к знаниям, ни к человечности. Коллеги, учитель, который не меняется, воспитывает не учеников, а копии себя самого. Учитель тоже обязан учиться — у детей, у жизни, у своих ошибок. Учитель, который перестал учиться, превращается в надсмотрщика. Если я не готов признать, что не прав, значит, мне важнее собственный авторитет, чем ребёнок. А это уже другая профессия, не учитель.

Тишина в актовом зале Академгородка стала практически осязаемой.

— Коллеги, товарищи… Один учитель может и не в силах изменить систему, но он может изменить свой класс. А классов, как и школ, в нашей стране много. В наших руках сосредоточена огромная возможность: вырастить внутри системы другую систему ценностей, где радость труда и учёбы — не роскошь, а условие нормальной школы.

Я закончил свою речь, стоял на трибуне, слушая гробовую тишину, и думал о будущем великой державы. Проект «Школа будущего» — это осознанное строительство нового, в котором важны не лозунги, а реальная человеческая связь, сотрудничество и смысл. И начинать выравнивать русло могучей реки необходимо уже сегодня.