Обратно я ехал другим человеком.

Не потому, что мне обещали «великие свершения», а потому, что появилась точка опора. До этого концепция школы будущего стояла на одном фундаменте — на нашей команде энтузиастов. Теперь начал вырисовываться крепкий цокольный этаж — Академгородок, на котором этажи будет строить намного легче, чем в одиночку.

В Жеребцово я вернулся на последнем автобусе уставший, но довольный. Прикинул по времени и потопал в школу. Как я и ожидал, окна в кабинете директора ещё светились. Товарищ Свиридов обычно допоздна задерживался в школе.

Юрий Ильич любил повторять, что вечерами, слушая тишину школьных коридоров, составляет план на следующий день, анализирует происшествия, работает с документами. Иногда директор вместе с ребятами играл на школьной площадке в волейбол. В школе работала спортивная секция, куда приходили мальчишки и девчонками после всех домашних дел и заданий. погонять мяч, полазать по турникам.

Я постучал и вошёл, не дожидаясь разрешения. Знал, что Юрий Ильич ждёт новостей.

— Егор Александрович, не томите, рассказывайте.

Юрий Ильич приглашающе махнул рукой на стул, достал из тумбочки литровую банку с водой, сунул в неё кипятильник. На столе появилась тарелочка с сушками, коробок с кусковым сахаром, две кружки.

Я не стал вытягивать из директора жилы, затягивая неуместную паузу. С удовольствием рухнул на стул и принялся обстоятельно рассказывать без пафоса, без «мы куём будущее», без лозунгов и прочей мишуры. Делился с Юрием Ильичом тем, что сначала придумал самостоятельно, и что нынче обрело не просто бумажную плоть, но опору под ногами с помощью не только молодых школьных учителей, одной фельдшерицы и компании теперь уже восьмиклассников, но с поддержкой академиков и прочих профессоров. После разговора и обсуждения проекта с Лапшиным, теперь я более детально понимал масштаб работы, все подводные камни, фронт задач.

Про чай мы с директором благополучно забыли. В какой-то момент я принялся показывать Юрию Ильичу все документы, схемы, чертежи, тезисы и черновые заметки, которые набросал в кабинете у Геннадия Анатольевича. Объяснял, чем именно Лапшин и Академгородок готовы помогать нашей школе, на каких условиях согласны поддержать проект на всех уровнях, а чего не обещают, но постараются помочь. Что проект «Школа будущего» станет не просто нашей местечковой фантазией. Он перерастает в экспериментальную площадку — основу будущей реорганизации всего советского образования, и нужно не облажаться и не скатиться на уровень нарисованной бюрократической статистики, за которой скрываются липовые признание, награды, но нет ничего настоящего. Нет жизни, будущего и нет личности детей и учителей.

Свиридов слушал, не перебивая, только иногда кивал.

— Ну что хочу сказать, Егор Александрович, — Юрий Ильич покачал головой. — Вы отлично потрудились. Честно говоря, не ожидал, что Академгородок не побоится вас…

— Нас, — поправил я. Свиридов чуть смущённо улыбнулся, но принял поправку с удовольствием.

— Нас поддержать. Особенно учитывая внезапный интерес к школе нашего областного образования… — директор усмехнулся, снова сунул вилку кипятильника в розетку. — Причём не только Аделаида Артуровна, берите выше, Егор Александрович, — подтвердил мои догадки Юрий Ильич.

Вода закипела, директор вытащил штепсель из розетки, чтобы не спалить, и продолжил делиться своими мыслями и сомнениями.

— Я рад, Егор Александрович, что в вашей концепции школы будущего дети стоят на первом месте. Не статичными фигурами, которыми играют взрослые дяди и тёти, но как самостоятельные личности, полноправные члены школьного сообщества. Стоят бок о бок со старшими товарищами, — Юрий Ильич помолчал, затем задумчиво проговорил одну из моих фраз. — Гордиться слабыми, которых мы, педагоги, сделали сильными… Это хороший путь, Егор Александрович. Не забывайте о том, для кого и для чего вы это делаете.

— Не забуду, — негромко ответил я.

Свиридов протянул мне кружку с горячим чаем. Какое-то время мы молча наслаждались напитком, хрустели бубликами. Но вскоре разговор продолжился, Юрий Ильич снова уточнял, живо интересуясь всеми моментами. Расспрашивал, что советовал Лапшин, внимательно слушал, задавал наводящие вопросы, уточнял, что лично я думаю о поправках Геннадия Анатольевича.

Директор быстро вник в суть концепции, чему я обрадовался. готовясь к разговору, переживал, что мои идеи покажутся Юрию Ильичу слишком новаторскими, не вписывающимися в его мировоззрение старого коммуниста и постулаты партии. Но нет. Свиридов внимательно изучал заметки, таблицы и схемы, долго разглядывал внутришкольную структуру, в которую я постарался включить всё самое нужное, интересное, полезное и важное из обоих прожитых мной эпох: кружки, самоуправление, связку с наукой, профориентацию, право выбора.

Школьное самоуправление я прописал подробно, видоизменив привычные пионерские звенья и переход в комсомольскую ячейку. Выборы председателя школы впечатлили Юрия Ильича до глубины души. Директор долго разглядывал схему, вчитываясь в мои комментарии, затем посмотрел на меня и медленно произнёс:

— И Геннадий Анатольевич согласился поддержать всё, что вы показали, Егор Александрович?

— Да, — подтвердил я. — А что не так?

— Свободные выборы — это смело, Егор Александрович… С программой… С агитацией… С равными возможностями, когда свою кандидатуру может выдвинуть не только отличник, хорошист и активист, но и обычный ребёнок со средней успеваемостью и не только, хулиганистый, скромник. Так сказать, из категории тех, кого обычно не очень любят учителя, — Свиридов усмехнулся. — Председатель школьного самоуправления не назначается, а избирается путём голосования всего школьного коллектива… Даже учителя будут голосовать… И дебаты… — директор задумчиво посмотрел на меня. — Это ведь не игра, Егор Александрович. Это новая модель… чего?

Я несколько напрягся, быстро соображая, что сказать Свиридову, но Юрий Ильич продолжил, не дожидаясь моего ответа:

— Впрочем, вся наша жизнь — игра. И ваша игра, Егор Александрович, достаточно увлекательная. А главное, похожа на настоящую жизнь, — задумчиво протянул собеседник. — Если подойти к этой игре серьёзно, профессионально, убрать из формулы бюрократизм и привычку педагогов всё решать за детей и назначать удобных учеников… Тогда да, из этой игры может вырасти нечто большее…

Юрий Ильич задумчиво поболтал чайной ложкой в своей кружке, позабыв, что допил чай. Смутился, когда сообразил, покачала головой, глянул на меня, хотел что-то добавить, махнул рукой, поднялся, долил из бутылки воды в банку и снова зарядил советский командировочный «чайник». В этот момент я понял: директор хочет ещё о чём-то поговорить. О чём-то важном, но не знает, как я восприму информацию, поэтому колеблется, решает дилемму: сказать или промолчать.

— Юрий Ильич, скажите, что вас мучит, — подтолкнул Свиридова, подставляя свою кружку за новой порцией чая. Чаек у Юрия Ильича знатный: крепкий, вкусный, ароматный, с какими-то травками. Я распознал только ромашку.

Свиридов как-то особенно внушительно вздохнул, положил ладонь на листы бумаги, который в процессе рассказа я вытащил из папки под названием «Школа будущего», внимательно посмотрел на меня и заговорил медленно, чётко произнося слова, чтобы не осталось недосказанности:

— Это… хороший проект, Егор Александрович. Очень хороший. Как руководитель и человек, как советский гражданин я вас полностью и безоговорочно поддерживаю. Уверен, коллектив пойдёт за вами, товарищ Зверев. И дети, и взрослые, — утончил директор.

— За нами, — наплевав на приличия, перебил я старшего товарища.

— За нами, — согласился Свиридов и вдруг уточнил. — Егор Александрович, вы осознаёте последствия? — старый коммунист пытливо на меня посмотрел.

— Последствия? — удивился я.

— Последствия, — подтвердил Свиридов. — За ваши… идеи, в некотором роде нестандартные, смелые, выходящие за рамки привычного советского образа жизни, мышления, уже сейчас внимательно наблюдают. Да, некоторые директора начали внедрять в школы предложенные вами мероприятия с подачи роно. Но многие ждут, когда вы оступитесь, Егор Александрович. Даже некоторые… дамы из роно, кто поддерживает сейчас нашу школу и наши новации… Если вы упадете, оступитесь, мы, наша школа, коллектив, мы вас поддержим, Егор Александрович. Но, боюсь, остальные не протянут руку помощи. Постараются притопить…

Свиридов замолчал, шумно отхлебнул чай, задумчиво похлопал по бумагам проекта ладонью и продолжил.

— Сейчас, когда Академгородок, сильнейшая научная база, профессора и научники решили поддержать проект «Школы будущего», внимание не просто усилится, Егор, — от волнения и внутренних переживаний Свиридов перешёл на «ты». — Тебя сожрут с потрохами, если что-то пойдёт не так. Аделаида Артуровна будет первой, кто бросит в тебя камень, Егор. Точнее, привяжет его к твоей шее и показательно утопит. Товарищ Григорян… не к ночи будет помянута, — усмехнулся Юрий Ильич и постучал по дереву. — Виртуозно умеет переобуваться на лету. Едва только товарищ Лапшин пойдёт по инстанциям, выскажет саму мысль нового образовательного процесса… И воспитательного… поднимется вой, начнут ломать копья… подковёрные игры, доносы, грязь… Уже сейчас тебя, Егор, делят, как вымпел… Для высоких товарищей ты нынче трамплин наверх. В самую Москву. Эти граждане умеют ловить волну, вовремя подсуетиться, на чужом успехе получить награды и звания. Егор Александрович, вы к этому готовы? — директор снова вернулся к привычному «вы».

— Готов, Юрия Ильич, — после короткой паузы ответил я. — С вашей помощью или без… Готов. Будущее не за горами, Юрий Ильич. Нужно оседлать волну изменений уже сейчас, пока она началась. И немного повернуть русло реки. Негрубо, не насильственными путём, выкапывая новые русла, засыпая старые проходы реки. Нет. Всего лишь помочь и расчистить воду, чтобы в будущем река не закисла, не превратилась в болото.

— Изменений… — горько усмехнулся Свиридов. — Сколько их было тех изменений…

— А сколько ещё будет, — подхватил я шутливо.

«Если бы вы знали, дорогой товарищ, что ждёт нашу страну в конце века… Пока не поздно, нужно действовать и пробовать что-то менять здесь и сейчас. Менять образ мышления, отношения к жизни, друг другу, стране», — подумал я, вслух же сказал другое.

— И что вы предлагаете, Юрий Ильич? — поинтересовался у фронтовика. — Сдаться не попробовав? Сидеть тихо? Красиво презентовать проект и позволить похе… похоронить его под сукном в высоких кабинетах? Разрешить начальникам-бюрократам повсеместно хвастаться идеей и на этом всё?

В кабинет повисла пауза, которую нарушало только тиканье часов. Время неумолимо отсчитывало минуты брежневской эпохи, неторопливо текло к кризису власти. Осталось не так много до того момента, когда страна окончательно погрязнет в бюрократии, номенклатурном засилье, тотальном дефиците. Догмы государственной идеологии и формализм окончательно утопят всё лучшее, доброе, светлое в болоте системных проблем. В болоте, которым будет управлять кучка стариков.

Свиридов задумчиво сверлил меня взглядом.

— Юрий Ильич, я примерно представляю, что начнётся, когда нашу школу сделают пилотной площадкой. Да, кому-то покажется, что мы пытаемся перепрыгнуть через голову начальства, без ведома и одобрения прём напролом. Уверен, некоторые директора посчитают, что наша школа незаслуженно стала базой для нового. Потому что всегда найдутся те, кто лучше нас, сильнее, богаче в смысле школьных возможностей. Пусть говорят. Честное комсомольское — не боюсь. Собака лает, караван идёт. Глаза боятся, руки делают, Юрий Ильич. Как говорил наш прапорщик: рядовой Зверев, ссы, но делай, думать будешь потом. Извините, — улыбнулся я.

Свиридов в ответ на мою реплику искренне, по-доброму рассмеялся. Отсмеявшись, Юрий Ильич утёр глаза ладонью и серьёзно посмотрел на меня:

— Нет, Егор Александрович, я не предлагаю прятаться в кустах, тем более не предлагаю отдать хорошую рабочую идею на убой бюрократам. От директоров и завучей отобьёмся. От кляуз будет сложнее отмахиваться, как и от проверок, но где наша не пропадала. Предлагаю идти вперёд, но аккуратно. Ошибки будут. И проблемы будут. Без этого никак. Заручиться поддержкой товарища Григорян и товарища Тарабрина будет нелишним. Это я возьму на себя, прикрою тылы. Пока они там между собой будут решать, кто первый открыл талантливого молодого специалиста, у нас будет простор для действий. Ну а с тем, что в школу зачастят с проверками, как только проект одобрят, разберёмся. Товарищ Дедешко поможет. Валентина Ивановна знатно умеет отваживать товарищей проверяющих, громит их и в хвост, и в гриву по партийной линии, — усмехнулся директор.

— Это как так? — удивился я.

— А вот уметь надо, — улыбнулся Свиридов. — Проверяющие нашему парторгу своим словом тычут, а товарищ Дедешко им в ответ: «Мы, товарищи, в нашей школе успешно выполняем решения партии. Если вы этого не понимаете, придётся поднять вопрос о вашей компетенции на ближайшем собрании. Вы читали последнее постановление? Нет? А в нём черным по белому сказано…» И очёчки, знаете, так приспустит на кончик носа, — директор изобразил, как Валентина Ивановна смотрит поверх очков.

Я не сдержал смех, очень уж Юрий Ильич похоже изобразил школьного парторга.

— Поверьте, Егор Александрович, от этого взгляда и тона у любого проверяющего мигом поджилки начинают трястись. А ну как и вправду товарищ парторг усомнится, а затем и пожалуется куда следует на некомпетентность. Начнутся проверки по партийной линии уже самих проверяющих. Так недалеко и до обвинения в саботаже. Особенно если эту партийную линию и идею поддерживают маститые профессора из Академического городка.

— Лихо, — усмехнулся я.

Мы помолчали.

— Я на вашей стороне, Егор Александрович, — добавил директор после паузы. — Но мы люди системы. Если хочешь, чтобы система тебя не раздавила, нужно учиться разговаривать с ней на её языке.

Я задумчиво кивнул. Опыт выживания в системе у меня был, армейский. Но опыт опытом, а казуистикой и прочими системными орудиями я не владел. Так что помощь парторга и директора — то, что нужно для будущего экспериментальной площадки. Моя задача — запустить маховик нового образования, приложит все усилия, задействовать все возможности, чтобы привычное русло немного поменяло маршрут. Затем вода сама проложит путь в будущее, которое, очень надеюсь, мне удастся изменить бескровно.

Помнится, в той своей жизни, когда перелопачивал педагогическую литературу, запали мне в душу слова Януша Корчака: «Одной из наиболее злостных ошибок является суждение, что педагогика — это наука о ребёнке, а не о человеке. Нет детей — есть люди, но с другим масштабом понятий, другими источниками опыта, другими стремлениями, другой игрой чувств. Сто детей — сто людей, которое не когда-то там завтра, но уже теперь, сегодня уже люди». Ошибочно думать, в том числе, что дети ничего не понимают. Все они понимают, эти маленькие человечки, и транслируют миру именно то, что впитывают из окружающего мира. И манеру общения, и поведения, и жизненных привычек.

На следующий день после разговора мы с моими боевыми подругами, парторгом, Тамарой Игнатьевной, директором и даже завхозом Бородой ещё пару недель обсуждали детали проекта, дорабатывали детали. Убирали пафос, меняя «формирование нового советского человека» на более понятное «воспитание ответственности и инициативы». Где‑то товарищ Свиридов добавлял привычные канцеляризмы: «рост успеваемости, дисциплины, ответственности», делая язык документа пболе официальным, но не деревянным.

В конце концов, совместными усилиями мы определили ключевые идеи и превратили их в основу проекта: гуманная педагогика, отказ от авторитарности, сотрудничество с детьми, право учителя на свободу и внутренняя цена этой свободы.

За основу своей идеи я с самого начала взял центральный тезис Амонашвили: настоящая педагогика гордится не лучшими, а слабыми детьми, которых удалось сделать сильнее: «нет слабых детей, есть слабые учителя». От него и вязал канву. И запустил маховик изменений, опередив товарищей педагогов-новаторов на двадцать лет.