Со всеми своими идеями в какой-то момент я отправился к Почемучке. Вот кто действительно мог помочь и сдвинуть дело с мёртвой точки, превратить хаос наработок в чёткую структуру. При этом не похоронить хорошее под предлогом невозможности.

Девиз Геннадия Анатольевича Лапшина звучал просто: невозможное — возможно, просто на невозможное требует чуть больше времени. И этот девиз не просто перекликался с моими по жизни. Он повторял его до буквы!

На первый разговор в Академгородок я отправился один. Впрочем, Свиридов до конца не понимал, что я затеял. Да и я пока не пытался объяснить. К любому вышестоящему начальству, даже к такому понимающему, как Юрий Ильич. Всегда лучше приходить с готовой идеей, оформленной понятно и по существу.

Автобус до райцентра трясло на ухабах. Шум, голоса, чужие сумки, запах пирожков — стандартный набор. На такие вещи никогда не реагировал, мозг жил своей жизнью, фиксировал окружение, но продолжал работать над задачей.

В голове я раз за разом прогонял разговор с Лапшиным, выстраивая канву, подбирая аргументы. Не как с больши́м научным руководителем, а как с тем самым человеком, который когда‑то в аудитории института спокойно сказал студентам: «Вы можете со мной спорить, отстаивать свою точку зрения. Аргументированно доказывать свою правду».

Тогда фраза показалась нам, молодым оболтусам, показухой. Но спустя месяц мы поняли: Геннадий Анатольевич всегда говорит, что на самом деле думает. Не придерживаясь концепции: учитель всегда прав, а если педагог не прав, смотри пункт первый.

Ломались копья, происходили дискуссионные баталии, бывало, споры шли не одну лекцию. Но в этих спорах частенько рождалась истина, которая устраивала всех нас.

Именно на это я и рассчитывал, отправляясь к Почемучке со своей идеей. Геннадий Анатольевич выслушает, посмотрит со стороны, начнёт задавать вопросы. С его помощью сумею выявить все слабые звенья проекта, исправить, улучшить, довести до ума.

Академгородок встретил рабочей суетой. Студенты и преподаватели занимались своими делами: кто-то спешил в аудиторию, кто-то читал лекции, сидя на скамейке. Кто-то спорил, размахивая руками. Место жило своей жизнью. И воздух здесь показался мне особенным. Как будто идеи витают в воздухе, только протяни руку и возьми.

Вот с таким радужным настроением я и отправился в кабинет Лапшина. У двери, перед тем как постучать и войти, поймал себя на мысли, что волнуюсь как мальчишка перед первым экзаменом.

— Егор, здравствуй, проходи, садись, — радушно пригласил Геннадий Анатольевич. — Чайку?

— Можно, — согласился я, положил папку на стол перед собой и сел.

Пока Лапшин готовил чай, разговаривали обо всём и ни о чём. Почемучка не торопил. Всегда любил обстоятельный разговор не на бегу. И только когда между нами возникли две вместительные кружки с ароматным чаем, вазочка с сушками, коробка с рафинадом, Геннадий Анатольевич сделал первый глоток и улыбнулся.

— Рассказывай, Егор. Бумажки потом. Давай сам, своими словами. Как видишь и чувствуешь. Остальное потом.

Я на секунду подумал, с чего начать. С идеи? С концепции «Школы будущего»? Или с троицы моих уже восьмиклассников, которые втроём загнали матёрого бандита в ловушку? А может, с Вовки Свирюгина, который всё-таки наплевал на мнение окружающих, выбрал свою жизнь и поступил, как и хотел, в инженерный институт. Или с Даши Светловой, отличницы, которой все вокруг прочили светлое будущее. А Дарья взяла и выбрала свой путь. Решила не поступать в институт, собрала вещи и уехала строить Чебоксарскую гидроэлектростанцию.

Или с хулиганистого Федьки Швеца, который удивил родных и стал студентом педагогического института. А может, с внука Митрича, Серёжки Беспалова, который служит сейчас в армии, мечтая стать лётчиком?

Что главное в моей идее?

— Тогда начну с детей, — сказал вслух.

Рассказывать оказалось на удивление легко. В процессе разговора Лапшин внимательно слушал, не перебивал. Только время от времени кивал, приподнимал удивлённо бровьи что-то чёркал на бумажке. Чай, к которому я так и не притронулся, давно остыл. Я ходил по маленькому кабинету Почемучки и говорил, говорил. Из раскрытой папки доставал схемы, рисунки, чертежи и таблицы. На обратной стороне листков рисовал новые связи и схемы. И снова рассказывал про детей.

— Понимаете, Геннадий Анатольевич, не бывает плохих или хороших детей. Есть просто дети, которым не хватает внимания, общения, поддержки взрослых. Какими они станут в будущем, зависит только от нас, взрослых, от окружения и того, что дети видят каждый день. Но и это можно изменить. Если, к примеру, ребёнок растёт в семье алкоголиков, не факт, что он пойдёт по стопам родителя и начнёт пить. Всегда есть выбор: жить по совести или не жить. Если протянуть руку помощи, выслушать и услышать, предложить интересное, важное, значимое, жизнь маленького человека в одночасье может измениться. Показать своим примером. Не книжным, не на словах. Показать что можно иначе. Понимаете?

И я снова переключался на конкретных ребятишек. На Малькова, который мечтает стать разведчиком. Потому развивает в себе наблюдательность, усидчивость, кругозор. Ванька заметит то, что иной взрослый следак пропустит, не обратит внимания.

Про Таисию, которая знает каждую тропку в лесу, к любому делу подходит с фантазией. И не абы какой, а рационализаторской. К тому же Громова из тех лидеров, кто ведёт за собой не криком, не веским словом, но собственными поступками.

Про Лёньку Голубева, которого всё село считает хулиганистым пацаном. Но мало кто знает, что в мальчишеских руках любая ненужная или сломанная вещь обретает вторую жизнь. Лёнька из обычного старого поломанного зонта придумал и соорудил небольшую теплицу. Всего-то и поменял ткань на прозрачную клеёнку, смастерил клапан, чтобы иметь доступ к рассаде, и подарил матери. Потом к нему соседки приходили, просили такой же купол собрать.

Про Веру Лузгину, которую ребята дразнили ябедой, а у девочки оказался талант. Вера пишет очень интересные заметки. Когда я отправил рассказ ученицы о нашем походе в районную газету, восьмикласснице предложили сотрудничество. Теперь у нас в Жеребцово свой собственный юнкор.

Я говорил и говорил, как на исповеди, только вместо батюшки — внимательный профессор с сигаретой. Голос у меня сел к тому моменту, когда я закончил свою речь.

Лапшин слушал и не перебивал. Геннадий Анатольевич как никто умел слушать по-настоящему, с живым интересом. И слышать, что особенно важно. Иногда улыбался, цокал языком, щурился, словно вглядывался в образы тех ребятишек, о которых я рассказывал.

— Поздравляю, Егор, — серьёзно заявил Лапшин, когда я замолчал.

— С чем? — не понял я.

— Ты действительно на своём месте. И это дорогого стоит.

Почемучка помолчал и продолжил:

— Люди у тебя там живые. Это я уже понял. Задумка твоя мне нравится. Кое-где нужно доработать, но в целом, думаю, проект живой и нужный. Обсудим детально. Я тут набросал… — Лапшин ткунл пальцем в исписанный лист. — Аргументируешь, где провисает. Теперь скажи: что ты хочешь конкретно от меня? Что я могу сделать?

— Союз, — просто ответил я. — Не на бумаге. На деле. Одни мы не вытянем. Никто не позволит. Проект имеется, есть команда, даже школа, где можно запустить проект. Но нет надёжной опоры. Базы не только научной, но и практической. Базы, которая встанет за нашими спинами, поддержит, поможет, подскажет, примет живое участие в работе проекта. Не удет тыкать пальцем и кривить нос, а засучит рукава и вместе с нами начнёт строить будущее. Роно сегодня заинтересовано, завтра курс поменяется и образовательные дамы найдут новую игрушку, — опережая вопрос, пояснил я. — Судя по тому, что происходит, в местном образование началась нешуточная борьба за место. И нашу школу пытаются сделать одновременно переходящим вымпелом и яблоком раздора. После того как мы засветились во всех союзных газетах с историй про копателей, к нам только ленивый не присматривается. Мне нужна связка с людьми, кто думает не отчётами и статистикой. Кто делает настоящее дело. И смотрит в будущее взглядом, незашоренным лозугнами.

Геннадий Анатольевич затушил очередную сигарету, долг и вдумчиво меня разглядывал.

— И ты решил, что это будем мы, — после внушительной паузы произнёс Почемучка. — Кафедра, институт, Академгородок.

— Не «решил», — поправил я. — Надеялся. Вы нас этому учили, помните? Теория без практики — бумага. А практика без теории — суета. Я пришёл предложить вам живое поле для экспериментальной деятельности, а взамен попросить педагогической помощи светлых голов, способных смотреть вперёд. Тех, кто не боится пробовать новое, чтобы строить будущее. Тех, кто теорию превратит в практику, будет пробовать, действовать, падать и снова действовать.

Лапшин усмехнулся, но без привычной иронии. Глаза Почемучки горели азартом. Я видел, что зерно нашего проекта упало в благодатную почву и Геннадий Анатольевич уже просчитывает в голове процессы, структурирует, прикидывает, как лучше добиться результата.

— Хорошие слова, правильные, — заговорил Почемучка.

Я поморщился: меньше всего мне хотелось произносить правильные слова, приготовился к отказу, начал прикидывать, к кому ещё могу обратиться за поддержкой. Кого выбрать: товарища Григорян или товарища Тарабрина. Но Лапшин удивил.

— Я тебе верю, Егор, — Почемучка наклонился вперёд. — Больше скажу, дорогой коллега. Ты мне своим звонком и разговором напомнил, зачем я вообще переехал сюда в Академгородок, бросив, так сказать, тёплое место в Москве, — Лапшин хмыкнул.

Я молчал, внимательно слушал.

— Ладно, — Геннадий Анатольевич резко поднялся, подошёл к доске, которая занимала полстены в кабинете, взял мел. — Давай рисовать. Ты же любишь схемы.

На доске появился треугольник с надписями по углам: «Жеребцово», «Роно», «Академгородок».

— Сейчас, — продолжил Лапшин и провёл мелом по одной из линий. — У тебя работает только одна сторона: школа — РОНО. Туда‑сюда ходят бумаги, проверки, отчёты, иногда помощь. До живых детей им нет дела. Всё это ты знаешь лучше меня. Если мы включаем сюда Академгородок, появляется вторая связка. Не вместо, а рядом. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я. — Как раз на это и рассчитываю. Если сверху начнут нападать, академики помогут отбиться. Одно дело мы, простые школьные учителя пусть и с богатой практикой, но без регалий. Другое дело аспиранты, профессора и академики.

— Не переоценивай нас, — хмыкнул Лапшин. — В Академии тоже хватает… всякого добра. Но мыслишь верно, у нас другой уровень. Мы просчитываем на десяток лет вперёд. А вот живой практики нам не хватает. Твой проект — не на одно поколение. Если получится — это полностью изменит жизнь советского школьника. Советского человека. Новое поколение может вырасти совершенно иным.

— Когда, — добавил я.

— Что, прости? — Почемучка вернулся в реальность.

— Не если, а когда, Геннадий Анатольевич, — повторил я. — На «если» далеко не уедешь.

— Тут ты прав, Егор. Абсолютно прав.

Лапшин повернулся к доске, задумчиво постукал мелом по коричневому полотну.

— Вот что я предлагаю, — сказал он. — Официально оформить вашу Жеребцовскую школу как базовую площадку нашей кафедры. Не витрину для газет и прочих организаций, а нормальную «полевую лабораторию». Мы помогаем методиками, рабочими руками, базой для практики. Создаём связку «школа-институт» с практикой, научным подходом. Вы — даёте нам возмождность работать на прямую с детьми, честные отчёты, живую органику, не отредактированную для начальства. И школьников, Егор, с которыми можно работать.

— Избранных? — на грани разочарование, уточнил я.

— Всех, Егор, всех, кто учится в жеребцовской школе сейчас и придёт учиться в первый класс в следующие годы. Не экспериментальный класс для защиты диссертаций и докторских. Школа будущего с нуля, через тернии к звёздам, так сказать. Теория без практики — пшик. Чтобы понять, проект — рабочая модель или красивая научная игрушка, нужно засучить рукава и завести мотор и наблюдать, как он работает, почему вдруг засбоил, почему застучал. Исправлять и дорабатывать в процессе, а не расписаться в собственной неудаче спустя десять лет. Будет сложно. На нас спустя всех собак, обвинят во всех грехах, особенно если пропишем в концепции про нового советского человека. Ты готов?

Лапшин остановился, глянул на меня прямым открытым взглядом.

— Я готов. С вашей поддержкой и научной защитой выстоим.

— Насколько смогу, — честно ответил Геннадий Анатольевич. — Я не член ЦК, Егор, но кое-какой вес в научных и партийных кругах имею. Если где‑то в РОНО или области начнут доставать, ставить палки в колёса, устраивать проверочные срезы по пустякам и анонимкам за непонятное новаторство, у нас будет право сказать: «Это наш эксперимент, товарищи. Научный, одобренный партией». А у науки, как ты знаешь, броня потолще, чем у отдельно взятой школы.

Я улыбнулся, протянул ладонь Лапшину. Почемучка с ответной улыбкой пожал мою руку, скрепляя наш договор.

— Спасибо, Геннадий Анатольевич. Именно на это я и рассчитывал. На конкретную помощь и поддержку, а не на итоговые отчёты и статистику. А работать мы умеем, и команда у нас в школе отличная.

— Я не волшебник, Егор, — пожал плечами Лапшин. — Всего лишь профессор, — Почемучка снова стал серьёзным. — А ещё я помню, как в однажды в момент дискуссии после педагогической практики ты заявил: «Нам бы такую школу, где не стыдно будет работать. Где дети — это личности, а не куклы в красных галстуках. Где традиции — это на самом деле преемственность поколений, а не обязаловка». У нас с тобой сейчас появилась возможность такую школу построить. Вместе.

— А вы? — задал мучивший меня вопрос. — Вам это зачем, Геннадий Анатольевич? У вас и так институт, аспиранты, программы, государственная поддержка.

Лапшин на секунду задумался, затем ответил:

— Потому что если мы в Академгородке будем вариться в собственном соку, а в школах всё останется по‑старому, то через двадцать лет к нам никто не придёт. Не будет тех, кто потянет наши темы. А я ещё хочу пожить в стране, где у инженера и учителя свет в глазах, а не только в бумажных отчётах.

Я кивнул. Вот тут мы с Почемучкой на одной волне. Одно отличие: я знаю, что ждёт нашу великую страну в будущем, какие потрясения и проблемы. И если есть шанс остановить развал, удержать на краю пропасти, а затем и вовсе выстроить мост в пресловутое светлое будущее без девяностых, Афганистана, чернобыльской катастрофы, обстрела Белого дома, то я этим шансом воспользуюсь. Мирным шансом. Шансом построить новый Советский Союз без единого выстрела.

Мы ещё долго обсуждали детали.

Как оформлять бумаги, чтобы РОНО не обвинило в антисоветчине и педагогической самодеятельности. Как ввести в школу аспирантов, чтобы детвора и коллектив не чувствовали себя подопытными мышами. Как разработать тесты, способности выявить в раннем возрасте склонности к профессиям, творчеству, спорту. Много чего обсуждали. Мой блокнот для записей распух от этих самых записей.

Проговорили до самого вечера. Исписали, исчеркали тонну бумаги и всю доску. Спорили до хрипоты, зарывались в научные работы, поднимали труды лучших педагогов. За очередной порцией чая, Лапшин задумчиво произнёс, глядя на меня поверх кружки:

— Слушай, Егор. Ты не герой. И я не герой. Мы оба просто делаем свою работу. То, что ты задумал. Требует огромных моральных сил. Любая деятельность меняет чью-то жизнь. Мы же планируем изменить жизнь страны в целом. Ты к этому готов?

— Я к детям готов, — после короткой паузы, ответил я. — Это для меня самое честное измерение. Если детям станет легче дышать и думать, мечтать. Жить, зная, что мечты могут стать реальностью — я готов.

Хотел добавить: «Если для того, чтобы спасти великую страну, придётся прыгнуть без парашюта в пропасть, прыгну», — но не стал. Здесь и сейчас никто не знает, чем закончиться правление Леонида Ильича Брежнева, никто не ведает, к чему приведут подковёрные игры старых жадных номенклатурщиков, не желающих уступать место новому.

Лапшин усмехнулся.

— Договорились. Ты — снизу вверх, мы — сверху вниз. Встретимся посередине.

На том мы и попрощались, чтобы встретиться снова «посередине», как выразился Геннадий Анатольевич. С готовым планом-проектом экспериментальной школы будущего на базе школы села Жеребцово.