Допросы, разборки, разговоры, снова допросы. Беседы со Свиридовым — школьным директором в компании с товарищами из образования и по отдельности. И так несколько раз по одному и тому же сценарию. Вся эта круговерть закончились для нас с ребятами незадолго до начала нового учебного года. Не то чтобы до конца закончилась, но таскать на разговоры стали намного реже. Детвору и вовсе перестали дергать.

Но ни я, не мои почти уже восьмиклассники покой не обрели. Село Жеребцово, впрочем, как и весь район с областью, гудело от слухов, домыслов, новостей. Каждому хотелось узнать из первых рук, что и как происходило на самом деле. И каким образом в странную историю с черными копателями попал советский учитель со своими учениками.

С товарищем Сергеевым Сергеем Сергеевичем мы обсудили скользкие моменты, комитетчик четко дал понять, что и кому можно рассказывать. Сокрушался, что нельзя вовсе запретить распространяться обо всех деталях дела, даже частично. Но история получила огласку. Уж больно крупную рыбу выловили комитетчики вместе с милиционерами. Это был первый в истории суд над черными копателями, как называла их советская пресса с моей легкой руки. Да и детворе рот на замок не закроешь. Пионеров распирало от гордости. Особенно когда ребята узнали, кого они поймали в ароматную ловушку.

Драгоценный клад мы сдали государству. И нет, на положенные нам деньги автомашину «Москвич» покупать не стали. Потому как премии нам никакой не полагалось. Но Сергей Сергеевич подсуетился, кому-то позвонил, где-то нажал и у школы появилась хорошая музыкальная аппаратура. Чему лично я был очень рад: теперь на школьные вечера можно делать еще интереснее, а на самые важные праздники устраивать выезд с музыкальным сопровождением.

Огласка вокруг этого дела не утихала. К нам в школу, ко мне и к ребятам домой приезжали корреспонденты центральных газет. Сбылась мечта Леньки Голубева — он засветился на страницах «Пионерской правды» вместе со своими друзьями. Троица моих архаровцев стала широко известной не только в Жеребцово. В школу сотнями приходили письма со всех сторон нашей необъятной страны. Ребятам писали и сверстники, и взрослые. Хвалили, благодарили, интересовались подробностями.

Сверстники торжественно клялись стать такими же как Таисия Громова, Иван Мальков и Леонид Голубев. В этом месте я каждый раз содрогался, представив на минуточку с десяток шебутных Лень и Вань, которые играют в разведчиков под присмотром дотошной Таси. Картинка получалась та еще.

Троица друзей после свих приключений стала неразлучной. С того дня, как мы сдали Топора комитетчикам, одноклассники почти везде ходили вместе. Дай им волю, они бы и ночевали друг у друга.

Девчонки сверстницы отчаянно завидовали Таисии, ее популярности и настоящей дружбе с ребятами. Мальчишки подражали Леониду и Ивану. Я поначалу переживал, опасался, что ребятишки зазнаются, отсюда начнется волна конфликтов. Но нет, мои герои остались верны себе. К тому же бурная слава троицу очень быстро утомила. Потому что с такой известностью исчезла возможность экспериментировать, оставаясь незамеченными, сбегать в лес, когда мамка запретила, и творить прочие разные вещи, о которых взрослым в силу их возраста знать не полагалось.

Ванька Мальков с самого начала, когда началась информационная волна, очень расстроился. Мальчишка быстро сообразил, что для будущего разведчика такая слава только помеха.

— Теперь меня все в лицо знают! Какой же я разведчик? — бухтел Ванька на летней школьной практике. — Егор Александрович, ну, может Вы как-то повлияете, а? Пусть они перестанут!

— Кто — они? — пряча улыбку, интересовался я у сердитого мальчишки.

— Да все они! Мелюзга эта за мной хвостом бегает! Ваня, а покажи, как вы дядьку в сортире топили! — кривляясь, явно передразнивая детвору, заговорил Малек писклявым голосом. — Ванечка, а тебе было стра-а-шно? — продолжил Ванька, изображая девчачий восторг. — Ваня! Ты же герой! А ведешь себя как глупый неразумный ребенок! Кушать надо супчик обязательно! А то какой из тебя герой! — копируя старческий голос, мальчишка закончил жалобы. — А я не люблю суп! Я, может, картошку жареную с грибами больше люблю!

— Вот и у меня так же, — тяжело вздохнул Ленька.

— Тоже картошку больше любишь? — улыбнулся я.

— Не-е-е… я сосиски люблю и пирожки… Ну, тоже меня теперь в пример… Эх. теперь даже на крышу не залезть, сразу же умничать начинают: какой ты пример подашь младшим, — грустно закончил Голубев, возвращаясь к покраске парт.

— И кто так говорит? — уточнил я.

— Так мамка же… и родня вся, что есть… — вздохнул Мальков.

— Вот-вот, — кивнул Ленька.

— Теперь я вроде как тоже за старшего, пример для всех двоюродных братанов и сестренок… Ни вздохнуть, ни… Ой… — Ванька смутился, я расхохотался про себя: да уж, мечты всегда сбываются. Другое дело — уметь правильно мечтать, чтобы вот так не попадать в ситуацию.

— Егор Александрович! Вот вы где! Ой, и мальчики здесь! А я с травой закончила, решила вам помочь!

В класс влетела Таисия, остановилась на пороге, окинула нас взглядом и продолжила с места в карьер:

— А в чего такие хмурые? — Громова не дала ребятам ответить обратилась ко мне. — Егор Александрович, я тут чего подумала… А давайте в школе кружок юных разведчиков организуем? А? Ну а что, дедушка мой нам по охотничьей части всё обскажет и покажет, я помогать стану. Вы не думайте у много чего умею. Меня деда научил, — заверила Тася.

— Я не думаю, я знаю, — улыбнулся я.

— А Ванька вон сколько всего про разведку знает! И как за людьми следить незаметно, и вообще… — девочка неопределенно взмахнула рукой. — А еще можно дядь Витю попросить, чтобы и он поделился… — перечисляла имена Громова. — Ну, парторга… — заметив недоумение на лицах парней, пояснила боевая подруга. — Он же тоже разведчик.

— Откуда информация? — уточнил я.

— Так мамка говорит… И дед сказывал… Ой… Это, наверное, военная тайна, да? — охнула Тася испуганно.

— Эх ты, Таська. — покачал головой Ванька. — Болтун — находка для шпиона! — пришла пора Малькова назидательно высказываться в адрес подруги. Голубев благоразумно отвернулся, но я успел заметить ехидную улыбку на лице мальчишки.

— Так я же только вам, — смутилась Тася. — Не чужим ведь…

— Да и новость не первой свежести, даже не новость, а слух, — поддержал я девочку. — А цели-то у кружка какие будут? — поинтересовался я у девочки. — Зачем нам столько разведчиков?

— Ну как зачем… — изумилась Таисия. — Чтобы Родину защищать, шпионов вычислять, ну… чтобы историю своей области знать и района. Вот у нас знаете какая богатая история в селе? Вот, не знаете! Да у нас в каждом дворе ветеран-фронтовик живет! И награды даже имеются, а у нас и музея-то нет! В больших городах есть музеи боевой славы, а у нас только и всего, что красный уголок. Этого же мало!

Тася замолчала, чтобы передохнуть и выступить с новой порцией аргументов. Я молчал, дожидаясь ответа.

— Музей — это скучно, — проворчал Ванька. — А вот по местам боевой славы в походы ходить — это да! Стоящее дело!

— Точно! Егор Александрович! А давайте обратно в поход? А? у нас тут столько всего! Нам историчка сказывала! Вдруг мы опять клад отыщем?

— Вам бы только клады! Егор Александрович! Кружок разведчиков нам просто очень необходим! И для общего развития тоже хорошо! История подтянем! И вообще, знания лишними не бывают! Неизвестно, как она, жизнь, повернется-то! — тряхнув волосами, закончила Таисия, повторяя слова какого-то взрослого. — Так дед говорит!

Но я уже догадался. Потап Евсеевич у внучки ходил в большом авторитете. Громова цитировала слова деда по поводу и без повода. А уж после наших летних приключений, когда дед Потап разобрал по полочкам все ее ошибки, прописал воспитательную пилюлю, наказал самовольство и неподчинение приказам старшего, Таська и вовсе на какое-то время замкнулась, начала себя корить за то, что неправильно руководила операцией, чуть ребят не угробила.

Да-да, с тех пор наше случайное недоприключение именно так и называлось у троицы: операция по поимке особо опасного преступника, и никак иначе.

Так вот Пота Евсеевич так застращал внучку, что пришлось подключаться и разговаривать со старшим Громовым лично. По новой объяснять девочке, что дедушка в чем-то, безусловно, прав. Например, в том, что ребята не догадались предупредить кого-то из взрослых о похищении фельдшерицы и помчались за похитителем всей толпой, сломя голову, не подумав о последствиях. Но проявленная самостоятельность помогла спасти жизнь Оксане Игоревне, а это перекрывает все остальные мелкие глупости.

Потап Евсеевич со мной согласился, скрепя сердце. Я только тогда и сообразил: воспитывает дед внучку как хорошего бойца. За инициативу похвалит, но по косточкам любой поступок и провал с победой разберет, чтобы в будущем сумела внучка избежать подобных ошибок.

Таисия после того памятного разговора воспряла духом и принялась учить мелюзгу охотничьим хитростям. Малышня после истории с поимкой бандита крутилась вокруг ребят с утроенной силой. Особенно вокруг Громовой. Да что там, школьники постарше и те хотели дружить с Ванькой, Лёнькой и Тасей. Дошло до того, что троица стала скрываться от детей и передвигаться по селу огородами. Каждый встречный односельчанин норовил узнать подробности из первых уст, что называется.

— Про кружок подумаю, — прервал я затянувшееся молчание. — А вот музей создать с нуля — это очень хорошая идея просто отличная. Тут тебе и разведчики, и поисковики, и история с географией.

— А давайте завхоза тоже в кружок, — внезапно предложил Ленька Голубев.

— Так он же взрослый. Ну и это… без ноги же… — удивился Ванька и тут же покраснел. — Ой…

— Ты хотел сказать — калека?

— Ну… нет, — замотал головой пацан.

— Он фронтовик, — уточнил я.

— Да я знаю… я ничего такого, Егор Александрович… Что вы, Егор Александрович! — Мальков покраснел еще гуще и принялся объяснять. — Он фронтовик! Это же другое! И ногу на войне потерял! Не по пьянке же ногу отрезало! А на войне, на фронте! Только ему тяжко с нами-то будет. Он же взрослый, зачем ему кружок-то? Да и… Ну… Строгий Степан Григорьевич очень.

Ванька окончательно запутался в собственных мыслях.

— Строгий? — удивился я. — Но ведь справедливый?

— Это да… Только… — Мальков вздохнул, кинул взгляд на товарища: мол, выручай, и выпалил почти шепотом. — Мы его иногда побаиваемся. Он молчит-молчит, а мы шалим если на уроках… Ну или там бестолковостью занимаемся… Ну а он, Степан Григорьевич, значит… он все молчит и молчит, и нас не ругает… Будто мы и вовсе не балуемся…

— Ага, — подтвердил Голубев. — А потом ка-а-ак зыркнет! Аж душа в пятки уходит.

— Ага, есть такое, — отдуваясь, подтвердил Ванька.

— Готово! — радостно завопил Голубев, да так что мы все чуть н подпрыгнули. Мальчишка махнул рукой в сторону свежевыкрашенной парты. — Уж лучше б орал, — с тяжким вздохом закончил Леонид, снова перескочив с темы на тему.

— Кто орал? — не сообразил я, пытаясь угнаться за потоком детских мыслей.

— Ну, Борода… Ой… Ну, завхоз, товарищ Борода. Лучше б тогда орал, чем смотрел. У меня от его взгляда аж пальцы на ногах холодеют, — поделился Ленька.

— Но ведь помогает?

— Что? — настала очередь мальчишек задавать уточняющие вопросы.

— Взгляд Степана Григорьевича.

— Угу… Аж писать хочется… — буркнули пацанята. — Ой… Ну… Пробирает до костей, ага. Лучше б вправду орал. Когда орут — оно как-то понятнее, — пожали плечами парни.

— И чего же вам понятно? — удивилась Таисия. — Мне вот совершенно не понятно ничего, когда на меня кричат, — девочка сдула со лба прилипшую прядь и продолжила красить плинтуса. — Только плакать хочется. — пожаловалась Громова.

— Егоо-о-ор Алекса-а-андро-ови-ич! — донеслось со двора в распахнутые окна.

Свой класс на летней практике я распределил по всем фронтам работы. Помогали и завхозу, и младшим классам, и во дворе красили спортивную площадку. Я же, как тот Фигаро, старался успевать везде: и проконтролировать, и поработать, и бумажки очередные написать. И проигнорировать письма родителей, внезапно вспомнивших о блудном сыне. Письма пришли на адрес школы, вручил мне их директор. Я даже читать не стал, выкинул в мусорное ведро.

— Везет тебе, Таська. Ты же девочка, на тебя небось редко орут, — глубокомысленно заметил Ленька, проигнорировав вопль со двора. — На меня вот каждый день с утра до вечера. Ленька, убери за собой! Ленька, сбегай в магазин. Ленька, уроки сделал? Ах ты, паразит! Опять со школы жалуются! Ленька, снимай портки, пороть буду!

Мальчишка устроил целый театр, изображая взрослых в лицах. Мы не выдержали и расхохотались. Я даже забыл, зачем зашел в наш класс.

— Вот-вот, — Ванька. — Когда орут, стоишь и думаешь: и когда же уже все закончится? Вот зачем орать, спрашивается? Вот скажите, Егор Александрович, почему взрослые меж собой по-человечьи общаются? А? А на детей всегда орут.

— По-человечески, — машинально поправила Таисия. — Потому что мы не понимаем по-другому, — пожала плечами девочка.

— Это кто же тебе такое сказал? — удивился я.

— Ну… Так все говорят, — смутилась Громова. — Нам же два раза повторять всегда нужно… А мы все «сейчас да сейчас». Кому такое понравится?

— Вот насчет повторять, пожалуй, даже могу согласиться, — усмехнулся я.

Троица с удивлением на меня посмотрела.

— Это почему еще? — возмущенно фыркнул Голубев, приступая к покраске следующей парты.

— Приказы нарушать вы горазды, — подколол я ребят.

— Ну, Егор Александрович! Ну, сколько можно уже! Забыли жеж уже! — наперебой загомонила троица. — И вы сами потом признали: мы все сделали пра-виль-но! — хором закончила пионеры и торжествующе на меня уставилась.

— Сдаюсь! — я поднял ладони, демонстрируя поражение.

Хотел было ответить детворе, мол, взрослые орут, потому устают, у них много забот, потому и срываются. Но ведь неправда это. Придумали себе сказочку-отмазочку и утешаются ею не одну эпоху.

Орут на детей не потому, что устали, и не потому, что мальчики и девочки не слушаются. Просто орут, потому что могут себе позволить орать безнаказанно. И бьют по той же причине. Слабый не может дать сдачи. К тому же слабый, зависимый от взрослого ребенок, чье поведение ограничено вбитыми с рождения табу: маму, папу, бабушку, дедушку и прочих взрослых нужно уважать, говорить вежливо, слушаться.

Ремнем по попе? Заслужил, терпи. Смеешь огрызаться? Ах ты, дрянь малолетняя, мать ночей не спала тебя растила, кормила. На отца руку? Тварь неблагодарная. А если этот так называемый отец мамку бьет смертным боем? И детей своих? Но осудят пацана если руку на пьяного урода поднимет. Бьет, значит, любит, самая жестокая установка, впитанная едва ли не с кровью матери. Но ведь работает.

И речь не про вседозволенность детство, не про целование в попу и заматывание в вату, чтобы сберечь от жизни. Как вырастить ребенка, ни разу не сорвавшись — не знаю. Но вот уважение — с ним не рождаются. Оно не переходи по наследству от отца к сыну, от дочери к матери. Его зарабатывают поступками, делами, примерами. Если отец пьет и бьет, о каком уважении идет речь? Тут впору такому бате по шее накостылять, чтобы не растил по образу и подобию своему.

Я слушал ребят, продолжая размышлять над проектом, который после летних событий не опускал меня, и уже практически сформировался в четкую структуру.

Можно ли изменить будущее, не обагряя рук кровью? Без революций, без переворотов и перестроек? Теперь мне казалось, я нашел способ не спасти Советский Союз таким, каким его помнит большинство: с годами застоя, дефицитом, очередями. Но отыскал возможность сделать нашу страну лучше, чище, честнее.

Сложно? Да. Но по моим прикидкам вполне возможно, хоть и долгосрочный проект.

В том моем времени принято впадать из крайности в крайность: то Сталина ругают с Хрущевым и Брежневым. То Горбачева проклинают, обвиняя в развале страны. То многозначительно ностальгируют: «Иосифа Виссарионовича на вас нет!»

Но ведь было. Есть и всегда будет много хорошего, правильного нужного в моей — в нашей — великой стране. Главное богатство которой не природные богатства, не нефть с газом и якутскими алмазами. И даже не Пушкин, который наше всё.

Главное богатство России, Советского Союза, Руси — это ее люди. Простые обычные люди. Та самая соль земли, на которой все держится. И если попробовать вырастить из вот таких вот отчаянно смелых, искренних Вань, Лень и Тась костяк новых людей: умных, честных, преданных делу и Роодине, не стяжателей. Людей, в сердцах которых возродится огонь и желание изменить жизнь в лучшую сторону. Все в нашей стране встанет на свои места. И тогда картина будущего, что грядет через двадцать лет, сложится вполне другая.

Для этого нужно воспитать нового человека. Как минимум поколение вот этих вот сорванцов, в чьих сердцах и душах еще горит вполне искренняя любовь к Родине, чей ум еще не отравлен жаждой иметь всего и побольше, побольше. И тогда эти дети, став взрослыми, воспитают своих детей в правильном ключе, а их дети — своих. Изменения начинаются с малого. Начни с себя, говорил кто-то из умных людей, если хочешь изменить мир.

Вот он, мой второй шанс. Дали его только лишь мне? Или все-таки привели в эту точку времени для чего-то более глобального, чем просто прожить вторую жизнь в сытости и довольстве? Последнее явно не по мне. Скучно жеж.