Применительно к краткому периоду киевского княжения Ярополка Святославича (972—978) в науке обсуждался целый блок источников, иллюстрирующих сношения этого князя с Западной Европой. Наиболее авторитетным в их ряду является известие саксонского анналиста 70-х гг. XI в. Ламперта Херсфельдского (в старой литературе иногда именовавшегося Ашаффенбургским) о русских послах в Германию на имперский съезд в Кведлинбурге на Пасху 973 г., куда «явились с большими дарами послы многих народов, а именно из Рима, от греков, из Беневента, Италии, Венгрии, Дании, от славян, болгар и Руси» (Lamp., р. 42: «Illucque venerunt legati plurimarum gentium, id est Romanorum, Grecorum, Beneventorum, Italorum, Ungariorum, Danorum, Sclavorum, Bulgariorum atque Ruscorum cum magnis muneribus»). Кроме того, в некоторых русских летописных сводах XVI в. есть сведения о римском и византийском посольствах к Ярополку под конец его княжения. В «Никоновской летописи» под 979/80 г. читаем: «Того же лета приидоша послы от греческаго царя к Ярополку, взяша мир и любовь с ним, и яшася ему по дань, якоже и отцу его и деду его. Того же лета приидоша послы к Ярополку из Рима от папы» (ПСРЛ, 9, с. 39). Текстуально совпадающее известие, но только о греческих послах, есть и в «Воскресенской летописи» (там же, 7, с. 292). Особую тематическую группу составляют экскурсы о проповеди на Руси и у печенегов знаменитого миссионера начала XI в. Бруно Кверфуртского, содержащиеся в «Житии блаж. Ромуальда», основателя монашеской конгрегации камальдулов (автором этого написанного до 1030 г. «Жития» был известный церковный деятель и писатель Петр Дамиани), и в «Хронике» ангулемского монаха Адемара Шабаннского (ум. до 1034 г.).

Однако это кажущееся обилие лежит мертвым грузом для историка. Несмотря на то, что перечисленные данные известны уже давно, прочно войдя не только в отечественную, но и международную историографию (сведения «Никоновской летописи» о римских послах к Ярополку включены, например, в такой сугубо критический свод как «Папские регесты» X. Циммерманна: Böhmer, II/5, №553), их источниковедческого анализа до сих пор проделано не было, а без этого, понятно, невозможно оценить и степень их достоверности, ибо речь идет о памятниках, существенно удаленных от Восточной Европы 70—80-х гг. X в. либо хронологически, либо территориально. Так, явные анахронизмы в описании деятельности Бруно у Адемара, а главное — сходство положения дел на Руси, как оно представлено Петром Дамиани, с ситуацией здесь не в 1008 г., когда Бруно действительно посетил Киев, а именно тридцатью годами ранее, при Ярополке Святославиче, давали повод некоторым историкам догадываться, что в данном случае с реальными данными о проповеди Бруно Кверфуртского переплелись припоминания о безвестных латинских миссионерах на Руси времен Ярополка (Пархоменко, 1913, с. 162). Впрочем, та же анахронистичность приводила других к заключению, что в обоих случаях — или по крайней мере, у Адемара — мы имеем дело скорее всего с тенденциозным баснословием (Голубинский, I/1, с. 221-222; Ediger, 1911, s. 87-88).

Интересующий нас пространный отрывок из «Жития блаж. Ромуальда» уже переводился на русский язык Е. Е. Голубинским (Голубинский, I/1, с. 216-218); дадим его здесь, тем не менее, в собственном уточненном переводе по последнему критическому изданию Дж. Табакко.

Вдохновленный мученической кончиной св. Адальберта-Войтеха Пражского, погибшего во время миссионерской поездки к пруссам, Бруно (которого автор называет его монашеским именем «Бонифаций») также проповедует язычникам (вероятно, имеется в виду пребывание Бруно у так называемых «черных венгров», о которых еще будет речь ниже), а затем отправляется на Русь: «Когда же досточтимый муж явился к королю Руси и принялся настойчиво и неотступно проповедовать, король, видя его в простой одежде ходящего босиком, подумал, что святой муж произносит такие [речи] не ради веры, а скорее чтобы собрать деньги. Поэтому он пообещал, что самым щедрым образом насытит его бедность всяческим богатством, если тот откажется от своего суесловия. Тогда Бонифаций немедленно вернулся на постоялый двор, облекся в подобающее самое драгоценное епископское облачение и в таком виде снова предстал во дворце перед королем. Король, видя его украшенным столь дорогими одеждами, сказал: “Теперь мы знаем, что к лжеучению тебя понудили не нужда и бедность, а незнание истины. Если ты хочешь все же, чтобы твоим словам поверили, пусть воздвигнут на небольшом расстоянии друг от друга две высоких поленницы и подожгут их. А ты, когда они разгорятся так, что оба костра сольются в один, пройди посредине. Если огонь причинит тебе хоть какой-нибудь вред, то мы сожжем тебя на этом костре дотла. Если же — что невероятно — ты окажешься невредим, то все мы уверуем в твоего Бога безо всяких возражений”. Этот уговор пришелся по душе и Бонифацию, и всем присутствовавшим язычникам. Бонифаций, одевшись словно для торжественной литургии, сначала со святой водой и возженной кадильницей со всех сторон обошел костер, а затем шагнул в бушевавшее пламя и вышел совершенно невредимым, так что не видно было даже ни единого обгоревшего волоса. Тогда король и все прочие, бывшие свидетелями этого зрелища, толпою бросились к ногам блаженного мужа, со слезами прося прощения и горячо моля о крещении. Потом к крещению стало стекаться такое множество язычников, что святой муж отправился к одному большому озеру и крестил народ в его обильных водах. Король же решил оставить королевство сыну, дабы не разлучаться с Бонифацием до конца своих дней. А брат короля, живший совместно с ним, не хотел уверовать и потому в отсутствие Бонифация был убит королем. Другой же брат, который жил уже отдельно от короля, как только к нему прибыл блаженный муж, не пожелал слушать его слов, но, пылая на него гневом за обращение брата, немедленно схватил его. Затем из опасения, как бы король не вырвал Бонифация из его рук, если он оставит его в живых, он приказал обезглавить [святого] на своих глазах и в присутствии немалой толпы. Однако тут же сам он ослеп и его со всеми бывшими там охватил такой столбняк, что никто не мог ни говорить, ни слышать, ни совершать какое-либо человеческое действие, а все стояли, застыв неподвижно, будто каменные. Король, узнав об этом, был в большом горе и задумал убить не только брата, но и предать мечу всех свидетелей этого преступления. Но когда он явился туда и увидел тело мученика, все еще лежавшее на виду, а брата и остальных — стоявшими в оцепенении без чувств и без движения, он и все его люди сочли за благо сначала помолиться за них — не вернет ли милосердный Господь им утраченные чувства; а потом, если согласятся уверовать, то вина простится им и они останутся жить, если же нет, то все погибнут от мстительных мечей. После долгой молитвы как самого короля, так и прочих христиан, к оцепеневшим не только вернулись прежние чувства, но, сверх того, выросла также решимость снискать истинное спасение. Они немедленно со слезами просили прощения за свое преступление, с великим ликованием приняли таинство крещения, а над телом блаженнейшего мученика воздвигли церковь» (Vita Romual., cap. 27, p. 57-60).[21] Убеждение, что Бруно-Бонифаций был крестителем Руси, у Петра Дамиани позаимствовал итальянский хронист начала XII в. Лев Марсикан, автор истории монастыря Монте Кассино. Повествуя о посещении ок. 998 г. монастыря германским императором Оттоном III (983—1002), хронист упоминает в свите Оттона «мужа Божия Ромуальда вместе с блаженным Бонифацием, кровным родственником императора, который некоторое время спустя соделался мучеником Христовым на Руси» (Leo Marsic. II, 18, р. 640-641: «Ео etiam tempore vir Dei Romualdus una cum beato Bonifacio imperatoris consanguineo qui paulopost apud Russiam Christi martyr effectus est, et cum aliis pluribus Teutonicis de praedicti imperatoris exercitu, ad hoc beati Benedicti monasterium orationis gratia venit»).

Как видим, картина, изображенная Петром Дамиани (три брата-князя, из которых один живет поблизости от старшего брата-«короля», а другой — далеко, оба находятся в конфликте со старшим, первый из них гибнет от руки «короля» и т. п.) в самом деле живо напоминает взаимоотношения между тремя Святославичами, как они изображены в «Повести временных лет»: старший Ярополк княжит в Киеве, его брат Олег — поблизости у древлян, другой же брат Владимир — в далеком Новгороде; затем Олег гибнет в схватке с Ярополком, после чего разгорается борьба между Ярополком и Владимиром (ПСРЛ, 1, стб. 74-75; 2, стб. 62-63). О некоторых других чертах сходства, выявление которых потребует агиографических сопоставлений, скажем ниже в своем месте.

Говоря о миссионерском рвении императора Оттона III, Адемар в первоначальной редакции своей «Хроники» в главе III, 37 замечает только, что он «по воле Божией сподобился обратить к вере Христовой народы Венгрии вместе с их королем» («... Dei voluntate populos Hungariae una cum rege eorum ad fidem Christi convertere meruit»). В последней редакции к этому месту дан пространный экскурс: «У него были два досточтимейших епископа: святой Адальберт, архиепископ города Праги, что в области Богемия, а также святой Бруно, епископ города Аугсбурга, что в области Бавария, кровный родственник названного императора. Святой Адальберт был малого роста, а святой Бруно — велик телом». Император отправляет Адальберта проповедовать славянам «в городе Праге ... в области Польша». «Следуя его примеру, Бруно просил императора приказать, чтобы вместо него на кафедру назначили [другого] епископа, которого он выбрал, по имени Удальрик. После того как это было исполнено, сам он смиренно удалился в область Венгрию, которая зовется Белой Венгрией в отличие от другой — Венгрии Черной, потому что ее народ смуглого цвета наподобие эфиопов». Адальберт обращает к вере четыре области: Польшу, Славянию (Sclavania), Варедонию (?) (Waredonia) и Краковию (Cracovia). Затем он отправляется в «область печенегов» («provintia Pincenatorum»), где и погибает. Польский князь («король Славянин») Болеслав I (Botasclavus) (992—1025) выкупает мощи Адальберта и строит в честь него монастырь. «Святой же Бруно обратил к вере область Венгрию [и] [22] другую, которая зовется Русью. Он крестил короля Венгрии по имени Геза, которого в крещении, переменив имя, назвал Стефаном и которого император Оттон восприял от купели на рождество первомученика Стефана и позволил ему свободно владеть его королевством, разрешив ему везде носить священное копие, как то в обычае у самого императора, и уступив ему для [этого] его собственного копия частицы от гвоздей [Креста] Христова и от копия святого Маврикия. Упомянутый король велел святому Бруно окрестить также и своего сына, дав ему имя, подобно своему — Стефан. И этому его сыну Стефану император отдал в жены сестру Генриха, впоследствии императора (Генриха II [1002—1024]. — А.Н.). Но когда святой Бруно отправился к печенегам и принялся проповедовать там Христа, то пострадал от них, как раньше пострадал святой Адальберт. Горя дьявольской свирепостью, печенеги вытащили у него все внутренности через маленькое отверстие в боку, соделав [из него] отважнейшего мученика Божия. Его тело за большую цену было выкуплено народом Руси, где построили монастырь в его честь, который просиял многими чудесами. Спустя некоторое время на Русь прибыл один греческий епископ и обратил ту половину страны,[23] которая еще оставалась предана идолам, и заставил их принять греческий обычай ращения бороды и прочее. Удальрик же, преемник святого Бруно, отойдя к Господу, сподобился просиять большими чудесами. Поэтому преемник его епископ, также Бруно, брат императора Генриха, построил в его честь монастырь за стенами города Аугсбурга» (Adem. III, 37, p. 152-153, not. f).[24]

Здесь, как и у Петра Дамиани, деятельность Бруно Кверфуртского на Руси и у печенегов по какой-то причине совершенно неосновательно отнесена к периоду до крещения Руси, хотя никакой текстуальной или даже только сюжетной близости между этими современными друг другу рассказами нет.

Если к приведенным сведениям прибавить еще соблазнительное утверждение так называемой «Иоакимовской летописи», известной только по пересказу В. Н. Татищева (1, с. 111-112), будто киевляне предались Владимиру, потому что не любили Ярополка, «зане Христианом даде волю велику», потому что «бе муж кроткий и милостивый ко всем, любляше Христианы и асче сам не крестися народа ради, но никому же претяше», то станет понятным, почему представление о симпатиях Ярополка Святославича к христианству, причем обычно именно в западном его варианте, довольно распространено в историографии (Макарий [Булгаков], 1868, с. 269-270; он же, 1994, с. 223; Пархоменко, 1913, с. 158-170; Приселков, 1913, с. 21-24; Laehr, 1930, s. 143, Anm. 14; Vlasto, 1970, р. 253-254; Labunka, 1990, р. 177-181; и мн. др.), а образ этого киевского князя порой гиперболизировался до фантастических масштабов «католического государя Руси» (Т. Б., 1928, с. 74-90; Заїкин, 1928, с. 1-32, 377-402).

Попытаемся хотя бы в самых общих чертах дать источниковедческую оценку перечисленных свидетельств.

«Иоакимовскую летопись» нельзя отнести к числу хорошо изученных памятников, но уже первые ее исследователи отделяли ту часть текста, которая со всей определенностью имеет позднее происхождение и содержит много общего с другими источниками XVII–XVIII вв., от сведений о Руси X в., которые могли восходить к какому-то более древнему корню, независимо от того, связывать их или нет с фигурой первого новгородского епископа Иоакима Корсунянина (ум. в 1030 г.). В последнее время В. Л. Яниным была сделана даже попытка верифицировать некоторые детали рассказа «Иоакимовской летописи» о крещении новгородцев на основе археологических материалов (Янин, 1984а, с. 40-56). Как станет видно из последующего, сведения этой летописи о христианских симпатиях Ярополка Святославича также выглядят достаточно правдоподобно. Но все же во всякой аргументации, претендующей на основательность, их благоразумнее оставить в стороне, тем более что к нашей теме они имеют лишь косвенное отношение.

Чрезвычайно сложен вопрос, откуда происходит информация о крещении Руси Бруно Кверфуртским у Петра Дамиани и Адемара. Биография Бруно довольно хорошо известна, не исключая и пребывания его при дворе Владимира Святославича в 1008 г., и миссионерства среди печенегов, о чем мы знаем со слов самого миссийного архиепископа из его послания к германскому королю Генриху II, написанного в том же 1008 г. по горячим следам событий (Epist. Brun., p. 97-100; оба полных русских перевода прошлого века — Гильфердинг, 1856, с. 1-34; Оглоблин, 1873, с. 1-15 — во многом устарели, в том числе и потому, что были выполнены по не вполне исправной копии с единственной сохранившейся рукописи латинского оригинала — так называемого Кассельского списка; перевод фрагмента, касающегося пребывания Бруно на Руси и у печенегов см.: Свердлов, 1, с. 49-51; Назаренко, 1999, с. 314-315). Поэтому достоверные сведения у Петра и Адемара легко отделить от ошибочных. Проблема, однако, состоит в том, чтобы оценить природу этих последних: что именно перед нами — плод недоразумения (и тогда в чем его причина) или тенденциозный вымысел (и тогда в чем его мотив)? В этой связи важно прежде всего уточнить время создания обоих памятников.

Петр Дамиани, известный деятель западной церкви и плодовитый писатель, епископ города Остии близ Рима и кардинал, скончался в 1072 г. Но «Житие блаж. Ромуальда» было одним из первых его сочинений, написанным, по свидетельству самого автора, три года спустя после смерти Ромуальда, который, как можно установить, умер между 1023 и 1027 гг., вероятно, ближе к последней дате (Dressler, 1954, s. 238; Tabacco, 1957, р. LIII-LIV; idem, 1995, Sp. 1020). Следовательно, «Житие» создано после 1026, но не позднее 1030 г. (по другим оценкам — ок. 1041/2 г.: Fornasari, 1993, Sp. 1970), так что мы имеем дело с источником, не только весьма заинтересованным в своем предмете (Бруно-Бонифаций был одним из наиболее прославленных и близких учеников Ромуальда), но и не слишком удаленным от него хронологически. Последнее относится и к экскурсу в «Хронике» Адемара Шабаннского. Он содержится только в так называемой редакции С «Хроники» и до сравнительно недавнего времени, следуя авторитету Г. Вайца, его было принято считать добавлением XII в., интерполированным в хронику после 1159 г. — даты создания «Деяний епископов ангулемских» («Gesta episcoporum Engolismensium»), в которых исследователь усматривал один из источников редакции С (Waitz, 1841, р. 110; Chavanon, 1897, p. XX-XXII); иногда же его относили даже к XIV в. (Ediger, 1911, s. 8 со ссылкой на X. Г. Фойгта). Но текстологическое изучение К. Вернером редакции С в связи с «Деяниями епископов ангулемских» показало, что речь должна идти о последней прижизненной переработке «Хроники» самим Адемаром (Werner, 1963, s. 287-326), т. е. о памятнике начала 1030-х гг., хотя в литературе и продолжает бытовать устаревшая точка зрения Г. Вайца (Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 310-311; Пашуто, 1968, с. 326, примеч. 11; Poppe, 1982а, s. 309; Поппэ, 1996, с. 495; Назаренко, 1987а, с. 63; свой недосмотр в этом отношении мы уже имели случай исправить: Назаренко, 1994а, с. 122, примеч. 28).

Столь ранние датировки обоих источников заставляют с осторожностью отнестись к попыткам радикально решить вопрос, дезавуируя сведения Петра и Адемара о русской миссии Бруно-Бонифация как безнадежную путаницу или преднамеренные измышления с целью «восхи́тить нас у греков» (Голубинский, I/1, с. 215). Характер анахронизмов также не дает достаточных оснований для столь резко скептического заключения.

Начнем с того, что само их количество преувеличено. Трудно сказать, почему Адемар считает Бруно Кверфуртского епископом аугсбургским; возможно, причиной здесь — некоторое сходство с биографией настоящего аугсбургского епископа Бруно, ровесника Бруно-Бонифация, с которым Бруно Аугсбургский встречался, в свою очередь, неоднократно пребывая в Венгрии, так как был шурином венгерского короля Иштвана (Стефана) I (997—1038). Об этой встрече упоминает сам Бруно Кверфуртский (Epist. Brun., p. 97); она состоялась либо летом, либо в ноябре-декабре 1007 г. и связана, как полагают, с желанием Генриха II привлечь венгерского короля к начавшейся в 1007 г. новой войне Германии против Польши Болеслава I (Giesebrecht, 2, s. 104; Zakrzewski, 1925, s. 241-242; Karwasińska, 1973, s. 97, przyp. 3). Вместе с тем прочно закрепившееся в науке (Uhlirz Μ., 1954, s. 503-510; Meysztowicz, 1958, s. 446; Angenendt, 1984, s. 308; и др.) убеждение, будто Адемар смешивает двух Бруно, неверно. О Бруно Аугсбургском хронист упоминает в своем месте, правильно именуя его братом германского короля Генриха II и основателем монастыря св. Афры и Ульриха, «также (выделено нами. — А. Н.) Бруно», т. е. отличая его от Бруно Кверфуртского. Незачем видеть недоразумение и в согласном свидетельстве Адемара и Петра Дамиани о кровном родстве между Бруно Кверфуртским и императором Оттоном III (Vita Romual., p. 56: «regis fuerat consanguineus»), ища его источник опять-таки в контаминации Бруно-Бонифация с Бруно Аугсбургским или другим Бруно, ставшим папой под именем Григория V (996—999), сыном каринтийского герцога Оттона, двоюродного брата Оттона III (Voigt, 1907, s. 196, Anm. 18; Meysztowicz, 1958, s. 446). Возможные генеалогические реконструкции этого родства уже предлагались в литературе (Borawska, 1979, s. 945).

Некоторые ошибки Адемара вполне объяснимы и простительны для хрониста, писавшего в далеком Ангулеме на юго-западе Франции о событиях на другом конце Европы. Да, он заблуждался, полагая, что Адальберт Пражский и Бруно Кверфуртский погибли во время миссии к печенегам. Но в данном случае мы имеем дело не с фантазией, а с искажением реальной информации, не вполне понятой автором. Бруно, как известно, действительно пять месяцев провел в качестве миссионера в печенежской степи (Epist. Brun., p. 99-100); в то же время Адемар знал, что оба мученика приняли смерть от рук одного и того же народа (пруссов) — поэтому-то он и приурочил к Печенегии гибель Адальберта. Аутентичность источника сведений Адемара подчеркивается самим употреблением этнонима Pincenati «печенеги», чрезвычайно редкого в западноверопейской средневековой письменности. До Адемара он засвидетельствован здесь, насколько мы можем судить, лишь однажды — в «Хронике» начала X в. эльзасца Регинона Прюмского в рассказе о вытеснении венгров печенегами из причерноморских степей (Regin., а. 889, р. 132; Назаренко, 1993б, с. 105, 107: Pecinaci): сам же Бруно в послании к королю Генриху II употребляет приближенную к древнерусской форму Pezenegi, равно как и писавший десятью годами позже Титмар Мерзебургский (Pezineigi, Pedenei, Petinei, Pecinegi) (Thietm. VI, 91; VIII, 32, p. 382, 530; Назаренко, 1993б, c. 135, 137). Имя пруссов становится известным в Европе именно в связи с прославлением Адальберта и Бруно-Бонифация как святых мучеников (из более ранних памятников оно в форме Bruzi встречается только в краткой этнографической записке второй половины IX в., так называемом «Баварском географе», не оказавшем никакого воздействия на последующую историографию: Назаренко, 1993б, с. 14-15, 36-37; см. также издание этого памятника в главе II), и потому было бы неудивительно, если бы хронист перепутал два в равной мере ничего не говоривших ему этнонима.

Далее, Адемар ошибается также, титулуя Адальберта архиепископом, а Бруно — епископом, но и здесь недоразумение объяснимо, так как в действительности дело обстояло наоборот: Адальберт до конца дней формально оставался епископом пражским, а Бруно в 1004 г. был рукоположен в миссийного архиепископа. В самом деле, в современных источниках Бруно Кверфуртский иногда прямо именуется архиепископом — например, в «Кведлинбургских анналах»: «Святой Бруно, другим именем — Бонифаций, архиепископ и монах ... обезглавлен язычниками с 18 своими [спутниками] в VII-е иды марта (9 марта. — А. Н.) на пограничье Руси и Литвы» (Ann. Quedl., а. 1009, р. 80: «Sanctus Bruno, qui cognominatur Bonifacius, archiepiscopus et monachus ... in confinio Rusciae et Lituae a paganis capite plexus, cum suis 18, 7. Id. Martii petiit coelos»); Титмар Мерзебургский сообщает, что для рукоположения в Магдебурге Бруно привез из Рима от папы Сильвестра II (999—1003) паллий (Thietm. VI, 94, р. 386), который был принадлежностью именно архиепископского звания. Поскольку на миссионерском поприще Бруно выступал как преемник и последователь Адальберта, то есть известная логика в том, что Адемар присвоил именно первому из них титул архиепископа.

И в целом у Адемара, как и в других уже достаточно ранних источниках об Адальберте и Бруно (например, в так называемом «Мученичестве св. Адальберта»: Pass. Adalb., р. 33; BHL, 1, №40; Wenskus, 1956, s. 234; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 51), мы сталкиваемся с элементами контаминации образов двух знаменитых проповедников. У Адемара она проявилась, вероятно, еще и в том, что Бруно Кверфуртскому хронист приписал крещение венгерского короля Иштвана I, которое, по традиции, отразившейся в «Житии св. Стефана» (1083 г.), связывалось с именем Адальберта Пражского (Vita Steph., р. 380). Поводом для ошибки здесь снова могли послужить сведения о реальной деятельности Бруно: он и в самом деле дважды бывал с миссионерскими целями в Венгрии (очевидно, в 1004—1005 и 1007 гг.), хотя и без особого успеха (Meysztowicz, 1958, s. 469-477, 486-487). Кстати говоря, «венгерский пассаж» из экскурса Адемара дает повод еще раз убедиться в осведомленности его источника: Адемар — единственный из западных авторов, помимо самого Бруно, кто знает о существовании «белых» и «черных» венгров, упоминаемых, между прочим, в «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 11-12; 2, стб. 9) («ученое» сравнение черных венгров со «смуглыми эфиопами» принадлежит, возможно, самому Адемару). Правда, дело опять не обошлось без недоразумения: связав проповедь Бруно с крещением короля Иштвана, хронист, естественно, вынужден был представить Бруно миссионером белых венгров, тогда как фактически его деятельность развернулась как раз среди венгров черных (Vita V fr., cap. 10, p. 52: из Регенсбурга Бруно на корабле по Дунаю отправляется к «черным венграм» [«Nigri Ungri»]; Epist. Brun., p. 100; о проблеме идентификации черных венгров см.: Шушарин, 1997, с. 172-173).

Итак, ошибочная информация у Адемара не носит характера намеренного вымысла для вящего прославления святого или с какой-либо иной целью, а чаще всего объясняется неверным истолкованием вполне доброкачественных сведений — под пером ли самого хрониста или на каком-то более раннем этапе бытования этих сведений, для нас сейчас неважно. В таком случае не следует ли и сообщение о крещении Руси Бруно Кверфуртским отнести к подобного рода ложным интерпретациям? Не станем совершенно отрицать такой возможности, но более вероятной нам кажется все-таки другая, и причины тому следующие.

Во-первых, считая известие о крещение Руси у Адемара только плодом недоразумения, придется допустить, что аналогичное недоразумение, но по какой-то своей причине, произошло и в другом источнике — «Житии блаж. Ромуальда» у Петра Дамиани. Еще раз подчеркнем, что речь идет о никак не связанных друг с другом текстах, отражающих, условно говоря, «немецкую» (Адемар) и «итальянскую» (Петр Дамиани) традиции о Бруно-Бонифации, которые практически не пересекались. В первой наперсник Оттона III и ученик пустынника Ромуальда был известен под именем Бруно, в другой — под именем Бонифация, которое Бруно принял уже в Италии при пострижении в монастыре свв. Бонифация и Алексия в Риме. Тождественность обоих святых была установлена только наукой нового времени (Janning, 1715, р. 217-223; локальная восточносаксонская традиция сохраняла память о двуименности Бруно-Бонифация на протяжении всего средневековья: Ann. QuedL, а. 1009, р. 80; Ann. Magdeb., p. 164; Vita Brun., p. 1350-1365 [XV в.]; Brev. Halberst., p. 106-108 [начало XVI в.]). Так как возникновение сходных ложных сведений независимо друг от друга крайне маловероятно, то значительно правдоподобнее выглядит предположение, что за тем и другим стоит какой-то реальный факт, пусть и неверно перетолкованный. Если так, то надо постараться определить, что это был за факт.

Во-вторых, рассмотрение довольно пространного «венгерского пассажа» Адемара сразу же обнаруживает в нем два хронологических слоя.

Один из них образуют события рубежа X–XI вв.: брак венгерского короля Иштвана I с Гизелой, сестрой баварского герцога Генриха (впоследствии — короля Генриха II) ок. 996/7 г. (Herim. Aug., а. 995, р. 117; здесь брак непосредственно увязан с крещением Иштвана) и королевская коронация Иштвана в 1001 г. Что последняя сопровождалась вручением ему со стороны германского императора особых инсигний — например, каких-то фрагментов копья св. Маврикия, палладиума империи, включавшего, по преданию, частицы гвоздей от Честного креста Господня, вполне вероятно (Brackmann, 1941b, s. 255-256; Uhlirz Μ., 1954, s. 503-510; Schramm Ρ. E., 1955, s. 503-504), хотя и недоказуемо, поскольку об этом сообщает только Адемар, а само венгерское копье, в отличие от аналогичной польской инсигнии, не сохранилось. Второй слой информации представлен крещением венгерского князя Гезы (ок. 970—997), отца Иштвана I, точная дата которого неизвестна, но которое во всяком случае произошло в первой половине 970-х гг. (Homan, 1940, s. 155). Когда имело место крещение самого Иштвана I — в конце 990-х гг. или одновременно с отцом, остается дискуссионным, причем отчасти именно вследствие до сих пор не определившегося в науке отношения к сведениям Адемара. Если крещение Иштвана Святого действительно было делом рук Адальберта Пражского, как о том повествует «Житие св. Стефана», то его придется отнести к зиме 996— 997 гг. Такую точку зрения, комбинируя данные «Жития» и Адемара, пыталась обосновать М. Улирц (Uhlirz М., 1954, s. 505-509), и она часто излагается как наиболее вероятная (см., например: Fleckenstein — Bulst-Thiele, 1973, s. 108-109). В венгерской историографии эта гипотеза, однако, оспаривается; коль скоро Иштван родился в 970-е гг., примерно одновременно с крещением Гезы, то и его должны были бы крестить тогда же (Györffy, 1971, 112, 1201.). Ко времени Адальберта, как считают в таком случае, относилась лишь конфирмация Иштвана (Homan, s. 163; Adriany, 1974/75, s. 29-30; Bogyay, 1976, s. 27-28; ср. возражения: Angenendt, 1984, s. 307, Anm. 16). Насколько мы понимаем, вопрос остается открытым.

Таким образом, анахроничность рассказа Адемара в данном случае не только в том, что Бруно приписаны, как отмечалось, деяния Адальберта, а еще и в том, что сюда же подверстаны достижения немецких миссионеров времен Оттона II (973—983). Возможно, как раз в этой связи миссионерская деятельность Бруно-Бонифация Адемаром отнесена, странным образом, ко времени аугсбургского епископа Ульриха, умершего в 973 г. (Hauck А., 3, s. 982). Не исключаем также, что свою роль сыграли припоминания о ферденском епископе Бруно (962—976), который посетил Гезу в качестве посла Оттона I или Оттона II между 973 и 976 гг.[25] Вполне вероятно, что ферденский епископ вместе со своим пассауским коллегой Пильгримом (971—991) был причастен к крещению Гезы и его сына Вайка-Иштвана (Bogyay, 1976, s. 10); на это указывает, в частности, сам выбор крещального имени: св. Стефан был патрональным святым пассауской кафедры. В этом плане выглядит показательной обмолвка Адемара, что Аугсбург находится будто бы «в области Бавария». На самом деле Аугсбургская епархия прочно входила в территориальный состав Швабского герцогства (Maurer, 1978, s. 192-193), и единственный период, когда могло возникнуть такое недоразумение, — это краткий промежуток в правление императора Оттона II, который, воюя со своим двоюродным братом баварским герцогом Генрихом Сварливым (955—976, 985—995), временно объединил в 976—982 гг. Швабию и Баварию под властью одного герцога — своего племянника Отгона (Uhlirz K., 1902, s. 80; Böhmer, II/2, №717а, 718).

Сказанное позволяет, как нам кажется, выдвинуть предположение, что и те события, которые у Адемара представлены как крещение Руси Бруно Кверфуртским, могли иметь место именно в 70-е гг. X в. Проверкой этого предположения займемся ниже, здесь же напомним только, что аналогичные сведения Петра Дамиани, как говорилось, уже интерпретировались в таком ключе, хотя и по совсем другим причинам. Конечно, если рассматривать рассказ Петра изолированно, вне всякой связи с данными Адемара Шабаннского, то легко соблазниться внешне очевидным выводом, что итальянский агиограф попросту перепутал Русь с Пруссией, ведь известный параллелизм этих этнонимов в латинской средневековой письменности (Ru(s)ci / Pru(s)ci, Russi / Prussi, Ruteni / Pruteni) неоднократно служил поводом для подобной путаницы (Voigt, 1907, s. 105; Ediger, 1911, s. 87; Пашуто, 1968, с. 326, примеч. 11; и др.). Подтверждением такому выводу, казалось бы, может служить еще один текст, посвященный мученичеству Бруно Кверфуртского, автор которого называет себя Вибертом, одним из капелланов миссийного архиепископа. Текст этот невелик и на русский язык никогда не переводился. Позволим себе поэтому привести его здесь целиком:

«Да будет известно всему возлюбленному народу [христианскому], что я, Виберт, раб рабов Божиих, ради отпущения собственных грехов и по приказу моего господина, святейшего мученика Христова Бруно, отказался от всего своего движимого и недвижимого имущества и последовал за ним в страну язычников, которая называется Пруссией. И вот этот епископ и мученик Христов Бруно, оставив епархию вместе с доверенной ему паствой, отправился со своими капелланами в Пруссию для обращения языческого народа в святую христианскую веру. Имена их следующие: Тимик, Аик, Хецих и Апих, последний же — я, Виберт. Что говорить? Как только мы вошли в ту страну, тут же были отведены к королю. Епископ, [приказав] капелланам приготовиться, отслужил с ними мессу, проповедуя из Евангелия и из слова апостольского. Выслушав все это, король по имени Нетимер сказал: “У нас есть боги, которым мы поклоняемся и в которых верим, а твоим словам следовать мы не хотим”. Слыша это, епископ велел принести идолов этого короля и в его присутствии с величайшей дерзостью бросил их в огонь. Пламя охватило идолов и в конце концов пожрало их. Возмущенный король в великом гневе сказал: “Немедленно схватите епископа и на моих глазах бросьте его в огонь. Если огонь сожжет и испепелит его, знайте, что проповедь его — совершеннейшая ложь. Если же нет, то мы тут же уверуем в этого Бога”. Тогда король приказал возжечь сильнейший огонь и бросить в него епископа. Епископ же, облаченный в архиерейские одежды, велел отнести свое седалище в огонь и сидел там посреди огня, пока капелланы не пропели семь псалмов. Король при виде такого чуда немедленно уверовал вместе с тремястами мужами и принял крещение покаяния. Впоследствии князь той земли, исполнившись дьявольской дерзости, прискакал к епископу и приказал предать его вместе с капелланами мученичеству без всякой пощады. Епископу он приказал отсечь голову, а всех капелланов — повесить, мне же велел выколоть глаза. Потом, по воле Божией, стали являться там бесчисленные знаки и знамения, ныне же над их телами построены монастыри. С тех пор странником Божиим я обошел много земель, взывая к святым мужам и женам о помощи христианам. Что много говорить? Всех христиан во имя любви Христовой молю о помощи, которая моей жизни послужит опорой, а для ваших грехов — искуплением вовеки» (Wybert, 1884; см. также предыдущие издания по той же рукописи: А. Белёвским в МРН, 1, р. 229-230 и Г. X. Пертцем: Wybert, 1841, р. 579-580).[26]

Как видим, сюжетно версия Виберта довольно близка к версии Петра Дамиани: здесь и испытание огнем, в результате которого обращается король язычников, здесь и другой их предводитель, противящийся проповеди и убивающий миссионера, — но при этом местом действия названа не Русь, как у Петра, а Пруссия, как то и было на самом деле.

Как расценивать свидетельство Виберта? Если перед нами действительно записка спутника Бруно и очевидца его мученической кончины, то, разумеется, придется признать, что и повествование Петра Дамиани также имеет в виду только Бруно (хотя и приурочивает его гибель ошибочно к Руси), а мысль о совмещении образа Бруно с воспоминаниями о каких-то миссионерах времен Оттона II надо будет отбросить. Но тот ли автор записки, за кого выдает себя? Вынести категорическое суждение о достоверности сведений Виберта мешает недостаток бесспорных известий об обстоятельствах смерти Бруно Кверфуртского. В сущности, к таковым можно отнести только сообщение мерзебургского епископа и хрониста Титмара, родственника Бруно, знавшего его еще по совместной учебе в школе при магдебургском кафедральном соборе: Бруно «на двенадцатый год своего преславного монашеского жития (в 1009 г. — А. Н.) отправился в Пруссию, стремясь оплодотворить эти бесплодные поля божественным семенем. Но нелегко взрыхлить [землю], покрытую диким тернием. Когда он проповедовал на пограничье названной земли и Руси, то поначалу испытывал препятствия со стороны жителей. [Когда же] с еще большей силой [продолжил] свое благовествование, то был схвачен и в конце концов кроткий, как агнец, в своей любви к Христу, главе церкви, обезглавлен с восемнадцатью своими спутниками в XVI календы марта (14 февраля. — А. Н.). Тела стольких мучеников лежали без погребения, пока Болеслав (польский князь Болеслав I. — А. Н.), узнав об этом, не выкупил их и не снискал [тем] своему дому в будущем [небесную] помощь. Это случилось во времена сиятельнейшего короля Генриха (Генриха II. — А. Н.), которого всемогущий Господь почтил прославлением столь великого предстоятеля» и т. д. (Thietm. VI, 94, р. 388);[27] см. также приведенное выше известие «Кведлинбургских анналов», в котором, в отличие от Титмара, указана правильная дата смерти Бруно Кверфуртского — 9 марта (ошибка мерзебургского хрониста объясняется, как считают, путаницей с днем кончины епископа Бруно Ферденского, который, по Титмару, умер как раз 9 марта: Holtzmann R., 1935, s. 104, Anm. 3 [примечание Ф. Курце]; ср., однако: Hauck А., 3, s. 990-991, где данные о смерти Бруно Ферденского 27 апреля).

Если сравнить изложенное у Виберта с кратким сообщением Титмара, легко заметить, что первое представляет собой уже достаточно продвинутую стадию эволюции сюжета, успевшего осложниться типично агиографическим клише — испытанием проповедника огнем. Кроме аналогичного эпизода у Петра Дамиани, достаточно вспомнить чудо с неопалимым Евангелием из рассказа о проповеди греческого епископа русскому князю в «Жизнеописании императора Василия I» из «Продолжения Феофана» (середина Х в.) (Theoph. Cont. V, 97, p. 342; Продолж. Феоф., с. 142-143) или испытание раскаленным железом, которому, согласно Видукинду Корвейскому (970-е гг.), подверг будущего шлезвигского епископа Поппона датский король Харальд Синезубый (945—986) (Widuk. III, 65, p. 140-141; Видук., с. 191; см. также: Thietm. II, 14, р. 52, 54; Adam II, 35, р. 95-96). Несовпадение числа спутников Бруно по Титмару (18) и Виберту (5) можно было бы, конечно, объяснить тем, что не все, упомянутые Титмаром были капелланами (архиерейское богослужение предполагало наличие не менее четырех капелланов: для держания митры, посоха, книги и свечи). Но как объяснить убежденность Виберта, будто Бруно отправился к пруссам, «оставив епархию и доверенную ему паству»? Ошибка, невозможная для действительного капеллана Бруно Кверфуртского — ведь последний с самого начала был миссийным архиепископом (archiepiscopus gentium), т. е. не имевшим никакого определенного диоцеза. Виберт явно повторяет то же заблуждение, в которое впал и Адемар Шабаннский (или его источник), также полагавший, что Бруно, отправляясь на проповедь к язычникам, «просил императора приказать, чтобы вместо него на кафедру назначили [другого] епископа». Не внушают особого доверия и имена четырех капелланов, образующие подозрительно рифмующиеся пары. Ср. также соображения по поводу имени Nethimer, которые будут приведены ниже. Ввиду сказанного, настороженное отношение источниковедов к сочинению Виберта представляется оправданным (Voigt, 1907, s. 188, Anm. 19 [автор характеризует Виберта как «обманщика-попрошайку»]; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 51, Anm. 146 [«источник довольно сомнительной ценности»]; и др.).

Вместе с тем просьба о вспомоществовании не выглядела бы правдоподобной, если бы писалась несколько десятилетий спустя после смерти Бруно. Единственная сохранившаяся рукопись, по оценке Г. X. Пертца, относится к XI в. (Pertz, 1841, р. 579), но она вряд ли является оригиналом, судя по очевидной порче текста в конце записки. В самом деле, во фразе «... deposco auxilium, quod meae vitae fiat patrocinium vestrorum peccatorum et aetemum remedium» явно имеются пропуски — либо между fiat и patrocinium, либо между patrocinium и vestrorum; в сохранившемся виде она грамматически некорректна, хотя общий смысл ее ясен. Следовательно, скорее всего речь идет о памятнике, примерно современном «Хронике» Адемара и «Житию блаж. Ромуальда», т. е. относящемся к первой половине XI в. и уже опиравшемся на определенную агиографическую традицию о Бруно-Бонифации. Виберт и Петр Дамиани каждый по-своему воспроизводят ее, откуда можно заключить, что эта традиция включала в себя следующие элементы: крещение короля и части народа в результате чуда с костром; возможно, имя короля (о чем скажем ниже); гибель миссионера от руки другого предводителя язычников, причем именно путем обезглавливания (что, если верить Титмару, соответствовало действительности); чудеса от мощей мучеников; воздвижение над ними церкви (монастырей). При этом Петр локализует гибель Бруно на Руси, а Виберт — в Пруссии.

Совсем иную эволюцию сюжета видим в том варианте предания, который отразился у Адемара. Здесь проповедник подвергается весьма экзотической казни, а монастырь в его честь строится не на месте гибели (по автору — у печенегов), а на Руси. Мотив церкви (монастыря), судя по сообщению Титмара о выкупе останков Бруно Болеславом Храбрым, ближе к реальности изложен у Адемара. И Адемар, и Петр, опять-таки каждый по-своему, связывают эту историю с Русью, из чего заключаем, что такая ошибочная связь присутствовала и в реконструируемом предании. Виберт вносит в дело поправку, перемещая место действия к пруссам. Это и понятно: имя святого (Бруно, а не Бонифаций) и местонахождение рукописи (Мюнхен) показывают, что записка (по своему назначению — послание) Виберта подлежала распространению, по всей вероятности, в Германии, а там достаточно хорошо знали, где погиб Бруно Кверфуртский. Впрочем, свою роль могло сыграть и то обстоятельство, что место гибели Бруно в самом деле располагалось где-то «на пограничье Пруссии и Руси» (Титмар) или «Литвы и Руси» («Кведлинбургские анналы»), т. е., как считают, в земле ятвягов (по принятой в немецкоязычной литературе терминологии — в Судовии; см., например: Пашуто, 1968, с. 87 [автор смешивает Виберта и Петра Дамиани]; о ятвягах см.: Финно-угры, 1987, с. 411-419). И последнее: у Адемара со всей определенностью, а у Петра Дамиани (следовательно, и у Виберта) — предположительно в предание о Бруно вплетены реминисценции о деятельности немецких миссионеров времен Оттона II, т. е. 70-х гг. X в.

Эта агиографическая традиция, разросшаяся вокруг имени Бруно-Бонифация, несмотря на некоторые явно курьезные черты, была, по-видимому, довольно широко распространена. Думаем, что именно к ней восходит остающееся загадкой для комментаторов известие Гонория Августодунского, популярного полигистора второй половины XII в., будто в правление Генриха II, т. е. после 1002 г., «стали христианами русь, поляки и венгры» (Honor. Imago & Summa, р. 130, 133: «Ruzi, Polani, et Ungarii facti sunt christiani»). Имя Бруно здесь не названо, но характерная связка Руси, Польши и Венгрии, уже встречавшаяся нам у Адемара, выглядит красноречиво. Более того, применительно к Польше и Венгрии поздняя датировка крещения облегчалась еще естественным, хотя и ошибочным, совмещением его с учреждением церковной организации в этих странах: Гнезненской архиепископии в Польше (1000 г.) и Эстергомской — в Венгрии (1001 г.). То, что события оказались при этом отнесены к правлению Генриха II, а не его предшественника Оттона III, как то было на самом деле, также легко объяснить их апокрифической связью с Бруно Кверфуртским, который в памяти потомства остался современником именно Генриха II (вспомним Титмара). Посмертная популярность Бруно-Бонифация Кверфуртского, переплетясь с таковой Адальберта-Войтеха Пражского, осенила собой эпохальные события в истории западной церкви, к которым реальный Бруно не имел никакого отношения.

На этом остановимся пока в нашем предварительном анализе житийных текстов, связанных с мученичеством Бруно-Бонифация. Результат его двоякий. С одной стороны, дело оказалось много сложнее, чем представлялось тем критикам, которые не желали видеть у Петра Дамиани и особенно у Адемара ничего, кроме нелепицы и преднамеренной выдумки. С другой же стороны, выявленные данные, глухие и деформированные, сами по себе явно не могут служить достаточным основанием для сколько-нибудь определенных исторических выводов.

Такую же досадную неопределенность приходится, к сожалению, констатировать и в отношении упомянутых выше сведений «Никоновской» и «Воскресенской» летописей.

Эти известия являются лишь частью многочисленных hapax legomena «Никоновского свода», которые имеют самое разнообразное происхождение. Иногда их можно связать с остатками регионального летописания — рязанского (Кузьмин, 1965, с. 20-32; митрополит Даниил, инициатор создания «Никоновской летописи» и ее редактор, был рязанцем), ростовского, суздальско-нижегородского (Клосс, 1980, с. 182-183), иногда — возвести к материалам митрополичьего архива (там же, с. 183-184), поскольку, как выяснил Б. М. Клосс, первоначальный вариант «Никоновского свода» создавался при митрополичьей кафедре в 20-е гг. XVI в. в правление ею митрополита Даниила (там же, с. 55-133), но чаще всего об их источнике можно только гадать. Есть среди них и очевидные домыслы. К таковым относятся, например, имена первых епископов волынского, черниговского и белгородского (Стефан, Неофит, Никита), поставленных якобы при Владимире Святославиче в 992 г. (ПСРЛ, 9, с. 105), которые просто воспроизводят имена иерархов соответствующих кафедр, известных по «Повести временных лет», — Никиты Белгородского и Неофита Черниговского (упоминаются в связи с перенесением мощей свв. Бориса и Глеба в 1072 г.: Абрамович, 1916, с. 56; Усп. сб., с. 62, лев. стб.), а также Стефана Волынского, неудавшегося игумена Киево-Печерского монастыря, упоминаемого на волынской кафедре с 1091 г. (ПСРЛ, 1, стб. 210-211; 2, стб. 202: перенесение мощей преп. Феодосия Печерского в Успенский собор). Тенденциозными добавлениями, возможно, являются и два сообщения о победах киевских князей Кия (!) и Владимира над волжскими булгарами (ПСРЛ, 9, с. 4, 66). Вызваны они, как предполагают, стремлением подчеркнуть древность власти Руси над Казанью, потому что именно в годы создания летописи, с 1524 г., Казань старалась выйти из-под московского влияния, признав себя юртом турецкого султана; не случайно составитель «Никоновской летописи» не упускает случая указать на тождество современных ему «казанцев» с прежними «болгарами» (ПСРЛ, 9, с. 58, 210; 10, с. 98, 103-104 и др.; Клосс, 1974, с. 190; он же, 1980, с. 100-101, 187).

К такого рода целенаправленным измышлениям летописца XVI в. часто относят и весь ряд известий о контактах древнерусских князей с Римом, которые читаются, кроме интересующей нас статьи 6487 г., также под 6496, 6499, 6502, 6508-6509, 6599 и другими годами. Так, Μ. Н. Тихомиров (1962, с. 255) полагал, что все они могли быть вставками конца XV—начала XVI в., когда московский двор придавал большое значение своим сношениям с папами. «Вполне вероятным» считает подобное мнение и Б. М. Клосс (1980, с. 188), указывая на то, что именно так понимали дело при Иване IV, если верить Антонио Поссевино, — в предположении, разумеется, что и эти ранние известия в том числе имел в виду Иван Грозный, когда говорил послу папы Григория XIII «о союзе и дружбе своих предков с папой римским» (Поссевино, с. 198). По В. А. Водову, комплекс «римских» известий мог быть введен в летопись в качестве одного из подкреплений политической теории о Москве как Третьем Риме (сношения Руси с Первым Римом помимо Константинополя), сторонником которой историк считает митрополита Даниила (Vodoff, 1988, р. 57, 73). Автор, однако, не поясняет, каковы основания для причисления митрополита Даниила к приверженцам идеи «Москва — Третий Рим». Никаких сведений по этому поводу нет и в недавно вышедшем итоговом труде Н. В. Синицыной, если не считать предполагаемой принадлежности личному архиву митрополита Даниила протографа одного из сборников, содержащих известное послание старца Филофея псковскому великокняжескому дьяку М. Г. Мисюрю Мунехину (Синицына, 1998, с.149).

Между тем в науке давно высказывалась и прямо противоположная точка зрения, согласно которой сообщения о взаимоотношениях Киева и Рима при Ярополке и Владимире Святославичах были частью древнейшего летописания, но позднее оказались исключены антилатински настроенными печерскими летописцами (Пархоменко, 1913, с. 159; Рыбаков, 1963, с. 182-187).

Думается, обе стороны допускают в данном случае одну и ту же неявную методическую ошибку, априорно объединяя все «римские» известия «Никоновской летописи» в единую группу, якобы связанную общностью происхождения. Вряд ли это так.

Во-первых, именно в отношении известия о папских послах к Ярополку можно с определенностью утверждать, что оно вышло во всяком случае не из-под пера составителя «Никоновского свода», ибо аналогичный текст имеется среди маргиналий «Новгородской Хронографической летописи», которая была одним из источников «Никоновской» (ПСРЛ, 4, с. 50, примеч. п-п; Клосс, 1980, с. 118, 187; согласно любезному разъяснению Б. М. Клосса, записи на полях «Хронографической летописи» были сделаны в процессе сбора материалов для «Никоновского свода»). Во-вторых, среди «римских» известий есть и такие, достоверность которых не так легко подвергнуть сомнению. Обратимся, например, к сообщению под 6599 (1091/2) г.: «Того же лета приде Федор, грек митрополичь, от папы из Рима и принесе много мощей святых» (ПСРЛ, 9, с. 116). Оно выглядит вполне правдоподобно и никогда всерьез не ставилось под сомнение в историографии. В самом деле, на непосредственно предшествовавшие годы приходится по меньшей мере одно, а скорее всего, — два митрополичьих посольства в Италию: первое доставило послание киевского митрополита Иоанна II (до 1077/8—1089) антипапе Клименту III (1080—1100) (Павлов, 1878, с. 169-186; Oikonomos, 1868, р. 1-13; Понырко, 1992, с. 30-35; Подскальски, 1996, с. 285-290 [здесь литература вопроса]); с результатами второго связано введение на Руси ок. 1095 г. праздника 9 мая в честь перенесения мощей св. Николая Мирликийского в Бари в 1087 г. («Николы вешнего»), который (праздник) неизвестен греческой церкви и сопровождался появлением оригинального древнерусского сказания («Память перенесения мощии св. отца нашего Николы, архиепископа Мирьского, в Баръград»), выдающего в его авторе (или информанте автора) очевидца пребывания в Бари папы Урбана II (1088—1099) в сентябре 1089 г. (Шляпкин, 1881, с. 3-10). Датировка послания Иоанна II дискуссионна: 1084/5 или 1088/9 гг. (Приселков, 1913, с. 143-146; Leib, 1924, р. 19-26; Шайтан, 1927, с. 14-17; Понырко, 1992, с. 27). Если верна последняя, то не исключено, что Климента III и Урбана II посетило одно и то же посольство; но обоснованнее выглядит все же более ранняя дата (см. главу XI). Характерно, что и Б. М. Клосс в другом месте своего исследования относит известие о митрополичьем посольстве под 1091/2 г. к информации, вероятно, происходящей из материалов архива митрополии (Клосс, 1980, с. 183).

Столь же неоправданным представляется и категорический скепсис по поводу других уникальных сведений «Никоновской летописи» о международных связях Киева, высказанный в самой общей форме Б. М. Клоссом: «С той же целью (т. е. «для возвеличения международного престижа Русского государства». — А. Н.) введены в летопись сообщения о прибытии в Киев послов царей греческих, королей чешских, угорских, польских»; чтобы проиллюстрировать «произвол», с которым в летопись включались подобные известия, историк ссылается на статью 6500 (992/3 г.) «о приходе послов Андриха Чешского, тогда как последний занял престол лишь в 1012 г.» (Клосс, 1980, с. 188). Трудно подобрать пример более неудачный, так как он демонстрирует прямо противоположное тому, что утверждает автор. Да, действительно, чешский князь Олдржих (если его разуметь под летописным «Андрихом») занимал престол в 1012—1034 гг., но в этом недоразумении невозможно винить составителя «Никоновской летописи» или какого-нибудь иного позднего московского радетеля о «международном престиже Русского государства», поскольку в таком же заблуждении находился и автор «Повести временных лет», который включил сходный текст в статью 996/7 г.: «Владимир «бе живя с князи околними миром, с Болеславом Лядьскым, и с Стефаном Угрьскым, и с Андрихом Чешскым» (ПСРЛ, 1, стб. 126; 2, стб. 111). При всем том летописец XVI в. помещает свою вставку не под 6504 г., под которым упоминает об «Андрихе» и Болеславе Польском «Повесть временных лет», а почему-то под 6500 г.: «Приидоша послы к Володимеру от Болеслава Лятцкаго. Придоша послы от Андриха Чежскаго с любовию к Володимеру в Киев» (ПСРЛ, 9, с. 64). Почему? За ответом далеко ходить не надо. Именно в 992 г., после смерти 25 мая польского князя Мешка I и краткого междоусобия к власти приходит старший сын Мешка Болеслав I Храбрый (Thietm. IV, 58, р. 196, 198; Назаренко, 1993б, с. 134, 138-139). Восшествие на престол, как правило, сопровождалось обменом посольствами с соседними государями. Но дело не только в этом. К 993/4 мартовскому году «Повесть временных лет» относит «хорватскую войну» Владимира Святославича (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106), т. е. боевые действия на русско-польском пограничье. Это говорит если не о прямом столкновении, то о конфликтности русско-польских отношений тех лет, которая отразилась и в немецких источниках: Болеслав не явился на помощь императору Оттону III, осаждавшему Бранибор (Бранденбург) в августе 992 г., так как «ему угрожала большая война с Русью»; дело ограничилось присылкой вспомогательного отряда (Ann. Hild., а. 992, р. 25: «Bolizlao veto, Misachonis filius, per se ipsum ad dominum regem venire nequaquam valens — imminebat quippe illi grande contra Ruscianos bellum — suos sibi satis fideliter milites in ministerium regis direxerat»). В такой обстановке посольство Болеслава к Владимиру выглядело бы более чем естественно. Ничего этого составитель «Никоновской летописи» не знал, и потому избранная им датировка служит веским аргументом в пользу достоверности его сообщения.

Вывод: дополнительные сравнительно с «Повестью временных лет» известия «Никоновского свода» не поддаются истолкованию как тенденциозные позднейшие вставки ни в целом, ни даже в рамках отдельных тематических групп, хотя наличие домыслов среди таких известий налицо. В то же время текстологический анализ не позволил пока обнаружить более древний источник (или источники) гапаксов «Никоновской летописи», как то можно с известной определенностью сделать, например, в отношении уникальных известий за XI в. в «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописях (Шахматов, 1908в, с. 197-232, 277-289; Кучкин, 1995, с. 98-102). Это значит, что для оценки того или иного уникального сообщения «Никоновской» в каждом отдельном случае требуется конкретное источниковедческое и историческое исследование, которое, впрочем, может продемонстрировать только правдоподобность или, напротив, сомнительность рассматриваемого сообщения. В силу такого принципиального недостатка материалы «Никоновской летописи» могут служить в лучшем случае дополнительным подтверждением для положений, основанных на каких-то более определенных данных. Что касается интересующей нас статьи 6487 г. в «Никоновской» и «Воскресенской» летописях, то с точки зрения источниковедческой сказать о ней в настоящий момент больше, чем это уже было сделано выше, едва ли возможно. Степень же вероятности содержащейся в ней информации станет ясна из дальнейшего.

Возвращаясь к свидетельству Ламперта Херсфельдского о русском посольстве в Германию весной 973 г., приходится констатировать, что и здесь нашлись скептики, заподозрившие — и не без известных оснований — саксонского хрониста в стремлении придать дополнительный блеск торжествам в Кведлинбурге, произвольно удлинив список присутствовавших иностранных посольств (Свердлов, 1972б, с. 286-287; Russ, 1981, s. 304, Anm. 2). Нам уже приходилось указывать на недостаточную источниковедческую аргументированность таких сомнений и приводить текстологические соображения в пользу достоверности сообщения Ламперта (Назаренко, 1987а, с. 72-73; он же, 1994а, с. 102-103), но и признавая достоверность последнего, ему, вследствие его изолированности, трудно предложить какую-либо обоснованную интерпретацию, поскольку «ни о результатах посольства Ярополка на Запад, ни о каких-то иных его шагах ничего неизвестно» (Vlasto, 1970, р. 254).

Это безнадежное резюме обусловлено не только неполнотой и источниковедческой шаткостью рассмотренных выше данных. Дело заключается еще и в отсутствии общей достаточно выверенной и мотивированной картины событий, развернувшихся на Руси между смертью Святослава Игоревича весной 972 г. и крещением его сына Владимира пятнадцать с небольшим лет спустя. Условны как хронологическое приурочение, так и предлагаемые летописью мотивировки междоусобной борьбы трех Святославичей. Если в предании о неудачном сватовстве Владимира к полоцкой княжне Рогнеде (ПСРЛ, 1, стб. 75-76, 299-300; 2, стб. 63-64) еще угадывается его реальная подоплека — колебания Полоцка между соперничавшими Киевом Ярополка и Новгородом Владимира, то рассказ об убийстве древлянским князем Олегом Святославичем Люта, сына киевского воеводы Свенельда (ПСРЛ, 1, стб. 74; 2, стб. 62), носит все признаки позднейшей этиологической легенды, призванной объяснить кровавую схватку юных сыновей Святослава. Как понимать воздвижение кумиров князем Владимиром сразу же после захвата им Киева (ПСРЛ, 1, стб. 79; 2, стб. 67)? Насколько оправданны далеко идущие интерпретации этого летописного сообщения как попытки реформировать традиционные языческие культы и создать общерусский надплеменной пантеон во главе с «дружинным богом» Перуном (см., например: Рыбаков, 1993, с. 395-396; и мн. др.)? Или, если верно предположение о склонности Ярополка к христианству, речь должна идти просто о языческой реакции, на волне которой Владимир пришел к власти? Какие события стоят (и стоят ли вообще) за преданием об «испытании вер»? В какой мере основателен каталог военных походов Владимира, не говоря уже об отдельных содержащихся в нем датировках? Совершенной загадкой остаются языческие браки Владимира: мы не знаем, ни когда они заключались, ни с какими политическими обстоятельствами они были связаны (исключение составляет только история с Рогнедой). Все ли матери многочисленных сыновей Владимира были его женами или среди них были и наложницы князя? Летописные данные рассыпаются разрозненной мозаикой под критическим взглядом историка. Для преодоления этой мозаичности требуются не просто дополнительные источники, а такие, которые помогли бы обнаружить стержень, логическую ось событий, развернувшихся на Руси после гибели Святослава Игоревича.

Вышеприведенные рассуждения могут показаться бесцельными, если подобные источники не будут немедленно предъявлены. Попробуем сделать это.

* * *

В работах 1987 и 1994 гг. нами была обоснована гипотеза о военном и матримониальном союзе между киевским князем Ярополком Святославичем и германским императором Оттоном II во второй половине 70-х гг. X в. (Назаренко, 1987а, с. 38-89; он же, 1994а, с. 99-131). Это построение зиждется главным образом на данных генеалогического предания известного швабского рода Вельфов, которое было письменно зафиксировано уже в 1125/6 г. Родословие Вельфов, сообщая о браке (состоявшемся ок. 975/80 г.) одного из Вельфов, графа Рудольфа, с Итой, дочерью «знаменитейшего графа Куно из Энингена» (женою которого, в свою очередь, была будто бы дочь самого императора Оттона I), перечисляет и прочее потомство графа Куно, а в его числе — дочь, выданную за анонимного «короля Руси» («гех Rugorum») (Gen. Welf., 1881, р. 734; 1938, р. 76; Hist. Welf., 1869, р. 460; 1938, р. 12). Это известие благодаря Н. А. Баумгартену (Baumgarten, 1930, р. 165-168) попало в поле зрения отечественной науки, которая без обсуждения восприняла и его интерпретацию: в «короле Руси» «Генеалогии Вельфов» известный специалист по древнерусской генеалогии увидел киевского князя Владимира Святославича, а брак с дочерью графа Куно посчитал вторым христианским браком киевского князя после смерти в 1011/2 г. его первой супруги гречанки Анны (Королюк, 1964, с. 227; Пашуто, 1968, с. 122-123, 326, примеч. 17; с. 419, генеалогич. табл. 1, № 1/ΙΙΙ; Свердлов, 1972б, с. 290-291; и др.).

Однако такая идентификация резко противоречит внутренней хронологии источника (в которую Н. А. Баумгартен, впрочем, не вникал): брак сестры Иты с «королем Руси» оказывался недопустимо поздним. В западноевропейской историографии, современной Н. А. Баумгартену, комплекс сведений о графе Куно считался генеалогическим мифом; этой стороны дала исследователь также не знал и в своем построении не учитывал. Такое мнение господствовало в науке до тех пор, пока уже в 60-е гг. нынешнего века К. Шмид не обнаружил в помяннике швабского монастыря Райхенау вполне достоверную запись 970-х гг. о Куно и его семействе, которая в целом подтверждала данные «Генеалогии Вельфов» (Schmid К., 1983, s. 127-179). Когда же пятнадцать лет спустя А. Вольф убедительно показал тождество загадочного графа Куно со швабским герцогом Конрадом (983—997) (Wolf А., 1980, s. 25-83; idem, 1991, s. 45-117; гипотеза А. Вольфа после острой дискуссии была принята специалистами: Faussner, 1981, s. 20-139; Hlawitschka, 1987, s. 58-60 et passim [исследователь совершенно безосновательно стремится преуменьшить значение работы А. Вольфа]; и др.), появились твердые основания для датировки «русского брака» дочери Куно-Конрада 70-ми гг. X в., как то и вытекало из внутренней хронологии памятника (Назаренко, 1994а, с. 105-106).[28] Это означало, что в «короле Руси» следует видеть не Владимира, а Ярополка Святославича.

Так как Куно-Конрад был одним из самых видных сторонников императора Оттона II в борьбе против баварско-чешско-польского союза, продолжавшейся в течение 974—977 гг. и занявшей, таким образом, почти всю первую половину десятилетнего правления Оттона, то сам выбор невесты для Ярополка указывает на принадлежность последнего к противникам чешского князя Болеслава II (967—999), который был наиболее активным союзником мятежного баварского герцога Генриха II Сварливого. Киев преследовал цель восстановить свой контроль над землями по верхнему течению Западного Буга, в частности, — над Червенскими городами на левобережье последнего, утраченный в середине X в. в результате смуты после убийства киевского князя Игоря. Тогда Червенские города попали в зависимость от Древнечешского государства, владевшего Краковской землей (Малой Польшей). Обладание Червенскими городами давало большие торгово-экономические преимущества, так как Верхнее Побужье было ключевой территорией на стратегическом торговом пути, соединявшем Западную Европу — через Баварскую восточную марку, Прагу, Краков и Киев — с Хазарским каганатом и далее — с арабским Востоком (Назаренко, 1990в, с. 121-136; он же, 1994а, с. 8-11, 20-61; см. также главу III). Однако брак киевского князя, скреплявший его античешский союз с германским императором, даже если и успел осуществиться, оказался совершенно эфемерным из-за скорой гибели Ярополка в июне 978 г.

Уже из такого по необходимости самого общего изложения нашей гипотезы в той ее форме, в какой она была сформулирована в предыдущих работах, видно, что она влечет за собой новый взгляд на усобицу Святославичей, а также, как выяснится ниже (см. главу VIII), — на внешнюю политику Руси в начале правления Владимира Святославича: поход «к ляхом», русско-немецкие и, возможно, русско-болгарские и русско-византийские отношения первой половины 980-х гг.

«Повесть временных лет» в статье 6483 (975/6) г. так объясняет возникновение войны между Святославичами: «Лов деюще Свеналдичю именем Лют, ишед бо ис Киева гна по звери в лесе, и узре и Олег и рече, кто се есть? И реша ему: Свеналдичь, и заехав уби и, бе бо ловы дея Олег. И о том бысть межю ими ненависть Ярополку на Ольга, и молвяше всегда Ярополку Свенальд: Поиди на брат свои и прими волость его, хотя отмьстити сыну своему». После такой завязки ожидалось бы сообщение о немедленной мести Свенельда, однако рассказ о походе Ярополка на Олега Древлянского, гибели последнего, бегстве Владимира Новгородского «за море» и посажении в Новгороде Ярополчих посадников помещен только под 6485 (977/8) г. (ПСРЛ, 1, стб. 74-75; 2, стб. 62-63). Эту неувязку можно было бы, конечно, объяснить просто условностью летописной хронологии в данном случае, произвольностью разбиения на погодные статьи некогда единого текста. Но если причина конфликта и на самом деле в убийстве Люта Свенельдича, то почему так реагирует на действия киевского князя Владимир, к этому убийству не причастный? Очевидно, на Руси развернулась столь обычная и в последующем борьба за единовластие, подоплека которой была уже неясна летописцу XI в.

В свое время А. А. Шахматов (1908в, с. 234, 242, 354-357) текстологически достаточно убедительно, на наш взгляд, обосновал предположение о вторичном, вставном характере эпизода с Лютом Свенельдичем. Первоначально столкновение между Ярополком и Олегом, по мнению исследователя, было связано не с именем Свенельда, а с именем Ярополкова воеводы Блуда, упоминание о котором в сообщении о начале княжения Ярополка, исключенное в «Повести временных лет», сохранилось в «Новгородской Первой летописи» (НПЛ, с. 124) и некоторых других. Не будем повторять здесь аргументации А. А. Шахматова, а только подкрепим ее со своей стороны еще одним соображением.

В «Новгородской Первой летописи», помимо сведений о киевском воеводе Блуде, опекавшем Ярополка уже в 972 г., находим еще и следующую информацию о Свенельде, также отсутствующую в «Повести временных лет»: «Игорь же седяше в Киеве княжа, и воюя на Древляны и на Угличе. И бе у него воевода именем Свенельд; и примучи Углече, и възложи на ня дань, и вдасть Свенельду ... И дасть же дань деревьскую Свенделду, и имаша по черне куне от дыма» (НПЛ, с. 109-110). Несомненно, этот текст имелся в «Начальном своде» или его источнике (не вдаемся здесь в важный для А. А. Шахматова, но не имеющий значения для нас вопрос о том, кто именно — составитель «Начального свода» или автор «Повести временных лет» — произвел вставку эпизода о Люте Свенельдиче), как то видно из совершенно не мотивированных в «Повести» жалоб Игоревой дружины: «В се лето рекоша дружина Игореви: Отроци Свенелъжи изоделися суть оружьем и порты, а мы нази, поиди княже с нами по дань, да и ты добудеши и мы. И послуша их Игорь, иде в Дерева в дань, и примышляше к первои дани и насиляше им и мужи его» (ПСРЛ, 1, стб. 54; 2, стб. 42). Здесь важно еще и упоминание о «первой дани» с древлян, к которой Игорь решил «примыслить». Что это за дань, из текста «Повести временных лет» понять невозможно, но из приведенного свидетельства «Новгородской Первой» («Начального свода») ясно, что речь идет о дани, которую обычно собирали «отроци Свенельжи». Таким образом и это выражение, оставшееся от первоначального текста, отсылает нас к исключенному фрагменту о даровании Свенельду древлянской и уличской даней.[29]

С какой же целью или по какой причине фрагмент о данях Свенельда был исключен? Об этом нетрудно догадаться: летописец или редактор, включая в свой рассказ эпизод об убийстве Люта Свенельдича за охоту на древлянской территории, не без основания усмотрел в нем противоречие с сообщением о праве отца Люта на древлянскую дань. Интересно, что ему показалось мало просто опустить это последнее и тем самым затушевать связь Люта с Древлянской землей; он решил, сверх того, прямо указать на то, что Лют выехал из Киева, дабы подчеркнуть его неправоту. Однако редактирование было проделано неудачно, и слова «ишед бо ис Киева гна по звери в лесе» явно ломают грамматическую конструкцию первоначальной фразы, выдавая позднейшую вставку. Остатки dativus absolutus «Свеналдичю» показывают, что исходный текст выглядел примерно так: «Лов деющу Свеналдичю ... узре и Олег...». Громоздкая же вставка, отделившая главное предложение от придаточного, выраженного с помощью дательного самостоятельного, повела к постепенному разрушению последнего при переписке: в Лаврентьевском списке и «Новгородской Первой летописи» находим «деюще» (pluralis masculini), в Радзивиловском и Академическом — «деющи» (singularis feminini) и только Ипатьевский список дает «деющу», хотя, как видно из чтения Хлебниковского списка «деюще», это чтение могло быть результатом вторичной правки писца Ипатьевского.

Итак, летописная версия, сводящая причины междоусобия Святославичей к мотиву личной мести, обнаруживает свое искусственное происхождение. В поисках ответа на вопрос, как же обстояло дело в действительности, обратим внимание на замечательный факт: по совершенно не зависящим друг от друга свидетельствам, все три Святославича оказываются так или иначе связаны с Чехией. О Ярополке речь уже шла, поэтому перейдем сразу к Владимиру.

В летописном перечне Владимировых жен читаем: «... и быша к нему водимыя: Рогънедь ... от нея же роди 4 сыны, Изеслава, Мьстислава, Ярослава, Всеволода, а 2 дчери, от грекине Святополка, от чехине Вышеслава, а от другое Святослава и Мьстислава, а от болгарыне Бориса и Глеба» (ПСРЛ, 1, с. 79-80; 2, с. 67; НПЛ, с. 128). Интересующее нас упоминание о «чехине», матери старшего из Владимировичей — Вышеслава, сопряжено с некоторыми текстологическими сложностями. Дело в том, что в «Сказании о свв. Борисе и Глебе» в аналогичном контексте это упоминание отсутствует: «Сь убо Володимир имеяше сынов 12, не от единоя жены, нъ от расн матер их, в них же бяше стареи Вышеслав, а по немь Изяслав, 3 — Святополк ... А от Рогнеди 4 сыны имеяше: Изяслава, и Мьстислава, и Ярослава, и Всеволода. А от иноя Святослава и Мьстислава, а от болгарыне Бориса и Глеба» (Абрамович, 1916, с. 27-28; Усп. сб., с. 43). Вопрос о том, какой из двух вариантов первичен, для нас не слишком существен: ведь даже если летописец исходил из текста «Сказания» или близкого к нему, у него все равно должны же были иметься какие-то основания для сделанного им уточнения. Но в данном случае можно, кажется, с известной уверенностью полагать, что текст «Сказания» зависит от летописного. В самом деле, непосредственно вслед за приведенным нами фрагментом автор «Сказания» пишет: «И посажа вся по роснам землям в княжении, иже инъде скажем», но нигде «инъде» к этому больше не возвращается. Ясно поэтому, что мы имеем дело с отсылкой к другому месту летописи — списку сыновей Владимира и их уделов в статье 6496 г.: «... бе бо у него сынов 12: Вышеслав, Изяслав, Святополк, Ярослав, Всеволод, Святослав, Мьстислав, Борис, Глеб, Станислав, Позвизд, Судислав. И посади Вышеслава в Новегороде» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 121; 2, стб. 105; НПЛ, с. 159). Автор «Сказания» комбинирует оба летописных сообщения, из-за чего ему приходится повторить имя Изяслава дважды: один раз в списке Владимировичей по старшинству, другой — в числе потомства от Рогнеды. По этой-то причине и оказалось опущенным упоминание о «чехине»: располагая имена в соответствии с летописным перечнем сыновей, автор «Сказания» был вынужден пожертвовать упоминанием о Вышеславе из списка Владимировых жен, где он хронологически стоял не на месте.

Мы в полной мере отдаем себе отчет в дискуссионности вопроса о соотношении летописной повести о свв. Борисе и Глебе и анонимного «Сказания» (см. обзор точек зрения и библиографию: Дмитриев, 1987, с. 398-408), и высказанные нами соображения никоим образом не предрешают нашей позиции в этом вопросе. Ведь даже если «Сказание» в целом первично по отношению к летописной повести (Ильин, 1957, с. 194-197; Kralik, 1967, s. 99-102; Poppe, 1995, s. 281, Anm. 17; Поппэ, 1995, с. 23, примем. 3, где указаны более ранние работы автора на эту тему), это еще не исключает возможности, что его автор опирался на те или иные летописные источники, не связанные с повестью общим происхождением. Осмеливаясь утверждать первичность летописных перечней сыновей и жен Владимира Святославича сравнительно с соответствующим местом «Сказания о свв. Борисе и Глебе», не можем не отметить еще двух любопытных деталей. Контекст перечня жен в летописи («... от чехине Вышеслава, а от другое Святослава ...») позволяет думать, что матерью Святослава Владимировича, по мнению летописца (или автора перечня), была другая «чехиня». Этот нюанс вследствие перестановок в тексте в «Сказании» утрачен, а между тем дальнейшая судьба Святослава — его бегство в 1015 г. от Святополка почему-то именно к «горе Угорьстеи» (ПСРЛ, 1, стб. 139; 2, стб. 126), т. е. к Карпатам, как будто косвенно подтверждает летописную версию перечня (в этой связи обращает на себя внимание сообщение «Никоновской летописи» о рождении у Святослава Владимировича сына по имени Ян: ПСРЛ, 9, с. 68) и, тем самым, — наличие «шва» в «Сказании» перед словами «А от иноя Святослава ...» в результате изъятия упоминания о Вышеславе и его матери.

Далее, в списке Владимировых жен говорится о двух дочерях от Рогнеды. Отсюда, разумеется, вовсе не следует, что у Владимира дочерей больше не было — более того, благодаря Титмару мы знаем, что летом 1018 г. в живых их было не менее девяти (Thietm. VIII, 32, р. 530; Назаренко, 1993б, с. 137, 142). Но вот в статье 6526 (1018/9) г. «Повести временных лет», тем не менее, читаем об уходе польского князя Болеслава I из Киева: «Болеслав же побеже ис Кыева, възма именье и бояры Ярославле и сестре (здесь и ниже курсив наш. — А. Н.) его» (ПСРЛ, 1, стб. 144; 2, стб. 131). Двойственное число «сестрѣ» недвусмысленно показывает, что по убеждению летописца, у Ярослава Владимировича их было только две. Еще дальше пошел автор «Жития преп. Моисея Угрина» в составе «Киево-Печерского патерика» (слово 30): «... поат с собою обе сестре Ярославли и изыма же и бояр его» (Абрамович, 1911, с. 102, 203). Так как А. А. Шахматов (1898, с. 105-149; он же, 1908в, с. 257-289) неопровержимо доказал, что в данном случае и летопись, и «Патерик» черпают из рассказа о преп. Моисее, который входил в утраченное «Житие преп. Антония Печерского»,[30] то явная вторичность указанных известий о сестрах Ярослава по отношению к списку Владимировых жен не может быть понята иначе, как свидетельство того, что составитель «Жития преп. Антония» имел под рукой источник, содержавший такой список. Иными словами, этот источник оказывается существенно древнее «Начального свода».

Таким образом, есть достаточно оснований полагаться на данные о браке Владимира Святославича с «чехиней», от которого родился его первенец Вышеслав. Для нас, однако, важно знать, когда состоялся этот брак. Terminus ante quem нетрудно вычислить, зная возраст Ярослава Владимировича к моменту его смерти — 76 лет (ПСРЛ, 1, стб. 162; 2, стб. 151).

Ярослав скончался 20 февраля 1054 г.,[31] следовательно, должен был родиться либо до 20 февраля 978 г., либо, по древнерусскому счету, до 20 февраля 979 г. Действительно, первый вариант противоречит списку сыновей Владимира, где Святополк показан третьим по старшинству перед Ярославом; между тем Святополк родился во второй половине 978 г., после того как в июне Владимир овладел Киевом (мы полагаемся на дату вокняжения Владимира в Киеве, приводимую Иаковом Мнихом — 11 июня 978 г. [Зимин, 1963, с. 72], по причинам, которые будут изложены ниже). Отсюда заключаем, что Ярослав родился не слишком много ранее февраля 979 г., осенью-зимой 978—979 гг. В таком случае Изяслав, старший из сыновей от Рогнеды, появился на свет не позднее начала 978 г., а Вышеслав — по крайней мере несколько ранее этого срока. Это значит, что чешский брак Владимира был заключен самое позднее на рубеже 976—977 гг. или весной 977 г.

Менее определенны, хотя и достаточно выразительны, данные о связях с Чехией древлянского князя Олега Святославича. А. В. Флоровский (1974, с. 312-316) обратил внимание на содержащиеся у некоторых писателей XVI–XVII вв. сведения о русском происхождении знатного моравского рода Жеротинов. В 1593 г. в одном из своих трудов по истории Моравии Бартош Папроцкий, ссылаясь на какие-то находившиеся в его распоряжении «анналы русские и польские», представил в качестве родоначальника Жеротинов некоего русского князя, сына князя «Колги» Святославича и племянника князей Ярополка и Владимира; он был отправлен в Чехию отцом из опасений перед Ярополком, от руки которого «Колга» затем и погиб (Paprocki, 1941, s. 46). Несколько иную версию находим столетием позже, но со ссылкой на сочинение 20-х гг. XVI в. Яна Амоса Коменского (который, в свою очередь, якобы опирался на какие-то «древние русские летописи»), у Пешины из Чехорода (Pešina, 1677, р. 230-233). Здесь легендарный прародитель Жеротинов назван Олегом и также племянником русского князя Ярополка; в дальнейшем Пешина пытается неудачно «усовершенствовать» предание, сообщая заодно ряд деталей о деятельности Олега в Моравии, которые нас здесь ни в коей мере не интересуют.

Взаимосвязь между версиями Б. Папроцкого и Пешины, с одной стороны, а с другой, — между ними и летописным повествованием об усобице Святославичей очевидна. Ближе всего к летописи дело изложено у Б. Папроцкого, тогда как Пешина по недоразумению перенес на сына имя отца. Единственное, чего нельзя было заимствовать из летописи в ее нынешнем виде — это сведений о сыне Олега Святославича и его отправлении в Чехию. Если мы имеем дело с творчеством неизвестного автора легенды о русском происхождении Жеротинов, который в духе времени сочинял панегирическое родословие, то почему на роль знаменитого предка избрана столь незначительная и совершенно никому не известная фигура как древлянский князь Олег? Это обстоятельство ощущалось как явный дефект, вследствие чего возникали «исправленные» варианты генеалогии, возводившие Жеротинов к византийским императорам, хотя и все равно через русское посредство — через Изяслава Владимировича, который ошибочно считался сыном Владимира от гречанки Анны (Флоровский, 1974, с. 315). Мы, конечно, поостережемся воспринимать сведения о сыне Олега Святославича буквально и считать их частью утерянных «древних русских анналов». Их можно было бы вообще оставить в стороне как труднообъяснимый и бесполезный для изучающего X в. генеалогический курьез, если бы не вырисовывающийся «чешский фон» событий второй половины 970-х гг. на Руси. Поэтому допускаем, что так или иначе память о каких-то связях (быть может, брачных) с Олегом Святославичем могла сохраниться в Моравии и в генеалогически упрощенном виде — через постулируемого сына Олега — отразиться в родословии Жеротинов.

Коль скоро киевский князь Ярополк в войне 974—977 гг. германского императора Оттона II против чешского князя Болеслава II выступал союзником Германии, а Владимир Новгородский в это же время женился на чешке, то неизбежно напрашивается предположение, что киевско-немецкому союзу Болеслав попытался противопоставить новгородско-чешский. Мысль о возможности союза между Владимиром и Болеславом уже возникала в историографии, но в связи с неверными догадками о русско-польском альянсе против Чехии при Ярополке (Kolafa, 1982, s. 81-96). Было бы естественным, если бы чешский князь попытался привлечь на свою сторону также Олега Древлянского, который уже в силу своей географической близости к Киеву весьма подходил на роль сдерживающего фактора по отношению к Ярополку. И действительно, данные о контактах Олега Святославича с Чехией, хотя и глухие, как мы видели, имеются. Таким образом, на Руси, похоже, сложилась коалиция младших Святославичей против старшего Ярополка. Если так, становится понятным, почему дружины киевского князя, прежде чем двинуться в Побужье, были вынуждены взять Овруч, а Владимир, узнав об этом, «убоявся бежа за море». В соответствии со сказанным ход событий должен был бы рисоваться следующим образом.

Выше мы определили, что Изяслав Владимирович родился не позднее начала 978 г., т. е. взятие Владимиром Полоцка состоялось самое позднее весной 977 г. Отсюда заключаем, что бегство новгородского князя за варяжской подмогой приходилось на весну 976 г. или более раннее время, так как вернуться он мог не позднее окончания навигации 976 г. Это, в свою очередь, означает, что поход Ярополка на Овруч состоялся зимой 975—976 гг. или ранее. В то же время более ранняя датировка, чем лето 975 г., в данном случае уже невозможна, так как переговоры между Оттоном и Ярополком, а значит — и между Болеславом и младшими Святославичами, не могли начаться прежде лета-осени 974 г.: ведь только к июню этого года относятся первые сведения о возмущении Генриха Баварского и его союзе с чешским князем (Böhmer, II/2, №667b). Таким образом, интересующие нас даты оказываются «зажаты» в небольших промежутках: гибель Олега — между летом 975 и зимой 975—976 гг.; бегство Владимира «за море» — между осенью 975 и весной 976 г. (до этого времени, в течение 975 г., состоялся брак Владимира с «чехиней»); возвращение его с наемными варягами — между весной и осенью 976 г., в течение навигационного сезона; взятие им Полоцка — между летом 976 и зимой 976—977 гг.

Однако с точки зрения развиваемой нами гипотезы предложенная хронологическая разверстка событий имеет один существенный недостаток. Рассмотрение хода чешско-немецкой войны 975—977 гг. привело нас в свое время к выводу, что по меньшей мере однажды — летом 977 г. — в ней приняли участие русские союзники Оттона II (Назаренко, 1987а, с. 79-84; он же, 1994а, с. 115-118). Трудно себе представить, чтобы Ярополк мог отправить войско далеко на запад к чешской границе, зная, что Владимир не только вернулся в Новгород и изгнал оттуда киевских посадников, но и уже взял Полоцк, явно угрожая Киеву. Предлагаем поэтому следующее решение вопроса.

Указанная трудность возникла из-за того, что мы ориентировались на последовательность событий, как она представлена «Повестью временных лет»: Владимир снова овладевает Новгородом, шлет угрозы Ярополку, но вместо похода на Киев идет на Полоцк. Подозрения в отношении именно такого хода дел уже высказывались. Сравнивая летописный рассказ о сватовстве Владимира к Рогнеде из статьи 6488 г. с более пространным вариантом, помещенным в Лаврентьевском и родственных ему списках под 6636 г., А. А. Шахматов (1908в, с. 173-175, 248-251) пришел к выводу, что «полоцкий эпизод» в «Начальном своде» носит вставной характер, попал туда из новгородского летописания и под 980/1 г. помещен ошибочно; ему место среди более ранних событий. То, что исследователь предлагал при этом относить взятие Полоцка к 970 г., конечно же, всего лишь догадка, хотя иногда на ней строятся далеко идущие исторические реконструкции (Алексеев Л. В., 1975, с. 218-219; Фроянов, 1992, с. 133-135). Ясно лишь, что взятие Полоцка и захват Владимиром Киева отделены друг от друга достаточно большим промежутком времени, причем не только в силу аргументов, приведенных А. А. Шахматовым. Между началом речной навигации в апреле-мае и 11 июня (датой вокняжения Владимира в Киеве по Иакову Мниху) явно слишком тесно той массе событий, которые помещает здесь «Повесть временных лет»: возвращение Владимира с варягами в Новгород, сватовство князя к Рогнеде, ее отказ, поход на Полоцк, взятие его, а затем осада Киева, переговоры с Ярополком и убийство его.

Если, таким образом, принять вместе с А. А. Шахматовым, что поход Владимира на Полоцк не следовал за его возвращением в Новгород, а предшествовал его бегству «за море», то, с учетом приведенных выше хронологических ограничений, получим следующую картину событий. Переговоры о союзе между Оттоном II и Ярополком, с одной стороны, и между Олегом, Владимиром и Болеславом Чешским — с другой, должны были происходить не раньше осени 974 г., а скорее всего — в 975 г. или зимой 975—976 гг. (в силу наблюдений над ходом чешско-немецкой войны, изложенных нами в предыдущих работах). На это же время падает чешский брак Владимира. Летом 976 г. Владимиром был захвачен Полоцк, склонявшийся на сторону Киева (вспомним о том, что Рогнеду «в се же время хотяху ... вести за Ярополка»), и примерно тогда же Ярополк овладел Овручем — две встречных фазы междоусобного конфликта. Гибель Олега заставила Владимира осенью 976 или весной 977 г. искать помощи «за морем». Летом 977 г. войска киевского князя воевали против Чехии в Побужье. Осенью 977 или весной 978 г. Владимир снова появился в Новгороде, а в июне 978 г. занял и Киев. Тем самым мы вносим существенные поправки в высказанную нами ранее точку зрения, согласно которой все этапы схватки между Святославичами помещались на пространстве 977—978 гг., а начало переговоров между Ярополком и Оттоном II предположительно относилось к зиме 976— 977 гг. (Назаренко, 1994а, с. 121).

Военный союз киевского князя и германского императора планировалось скрепить женитьбой Ярополка на дочери графа Куно «из Энингена», которая по материнской линии состояла в кровном родстве с Оттоном II.[32]

Само собой разумеется, что такой шаг предполагал крещение Ярополка. Поэтому следовало бы ожидать присутствия в Киеве в 975/6—978 гг. немецких миссионеров. В таком предположении нет ничего невероятного. Для немецкой стороны это означало бы всего лишь последовательное продолжение восточной политики, начало которой было положено еще в 959 г. при Оттоне I (936—973) и княгине Ольге (не ранее 946—ок. 960) назначением по просьбе последней для Руси немецкого миссийного епископа (Cont. Reg., а. 959-962, р. 169-170, 172; Назаренко, 1993б, с. 106-108; он же, 1990а, с. 24-40; он же, 1994а, с. 61-80; см. также главу V). Несмотря на неудачу тогда посланца Оттона I, Русь de jure продолжала оставаться — по крайней мере с точки зрения немецкой имперской церкви — ее миссийной епархией, и есть основания полагать, что церковно-политический аспект снова появился в русско-немецких отношениях с началом балканских войн Святослава Игоревича, когда в 968 г. императором Оттоном I в Магдебурге была организована миссийная митрополия для «всех славян», во главе которой оказался не кто иной как экс-епископ Руси Адальберт (Назаренко, 1990б, с. 60-74; он же, 1994а, с. 80-99; см. также главу VI).

Логическим продолжением этой политической линии с русской стороны стало посольство на кведлинбургские торжества весной 973 г. после возвращения Оттона I с сыном из Италии. Съезд в Кведлинбурге не был обычным имперским съездом в ряду других. Он выглядел международной демонстрацией могущества возрожденной в 962 г. Западной империи, только что принудившей Византию к выгодному для себя миру в Южной Италии, который был подкреплен браком соправителя и престолонаследника Оттона II с Феофано, племянницей византийского императора Иоанна I Цимисхия (969—976). Именно поэтому в Кведлинбурге мы застаем длинную череду иностранных посольств из Византии, Рима, Италии (т. е. Ломбардии), Венгрии, Дании, Болгарии, Польши, Чехии — причем чешский князь Болеслав II присутствовал лично, а польский Мешко I прислал своего сына (помимо уже упоминавшегося известия Ламперта Херсфельдского, см. также: Ann. Hild., а. 973, р. 23; Ann. Altah., а. 973, р. 11; Böhmer, II/1, №562d; Lübke, 2, №163). Для прибытия послов из Руси были, надо думать, и конкретные причины. Дело в том, что на кведлинбургском съезде, весьма вероятно, обсуждался вопрос об учреждении епископии в Праге (Uhlirz К., 1902, s. 28, 226-227, и мн. др.; ср., однако: Lübke, 2, №186, где и литература вопроса). Если в Киеве планировали возврат Волыни и Побужья, то не могли не интересоваться восточной границей Пражского (или создававшегося одновременно Моравского) диоцеза, которая достигала верховьев Западного Буга и Стыри, совпадая с восточными пределами Древнечешского государства того времени (см. об этом подробнее в главе VIII).

Так или иначе, но к началу чешско-немецкой войны Русь прочно находилась в политическом кругозоре Оттона II. Внимание к Киеву могло поддерживаться и благодаря магдебургскому архиепископу Адальберту, с которым император постоянно встречался, особенно накануне и после походов в Чехию в 975 и 976 гг., так что влияние бывшего миссийного епископа Руси на восточную политику Германии в это время едва ли подлежит сомнению (Claude, 1972, s. 120-123). Независимо от того, стояли или нет немецкие миссионеры, отправленные к Ярополку, в каком-либо отношении к Магдебургу, настала, наконец, пора вспомнить о сделанном нами выше (вне всякой связи с развиваемой здесь гипотезой) наблюдении, что в источниках первой трети XI в., отразивших начальный этап формирования преданий о миссионерской деятельности Бруно Кверфуртского, присутствуют элементы, которые приходится квалифицировать как вплетенные в эти предания припоминания о немецких миссионерах в Венгрии и на Руси в эпоху Оттона II, т. е. в 970-е гг.

Житийное повествование донесло в целом верную картину событий, разыгравшихся на Руси в 976 г., если следовать реконструированной нами выше хронологии. О политической подоплеке конфликта между Ярополком, с одной стороны, и Олегом и Владимиром — с другой, по законам жанра, естественно, умалчивается, и дело сводится к нежеланию младших братьев киевского князя принять крещение от немецких миссионеров. В результате от руки «короля» Ярополка гибнет Олег, «брат короля, живший совместно с ним», по выражению Петра Дамиани. Не исключаем также, что посланцы Оттона II действительно побывали и у «другого брата, который жил уже отдельно от короля», т. е. у Владимира в Новгороде, и даже — что кто-то из них при этом погиб: все это вполне оправдывалось бы логикой ситуации. Но панегирический конец ad maiorem Dei gloriam с крещением Владимира и примирением братьев является, конечно, домыслом. Характерно, что в краткой версии Виберта он отсутствует. Вероятно, немецкое посольство вернулось на родину до кровавой развязки, произошедшей только летом 978 г. Отзвуки же крещения Владимира были соединены с воспоминаниями о миссии ко двору Ярополка позднее — недаром у Адемара они выглядят как глосса, не включенная в сюжетное повествование о Бруно-Бонифации (прибытие греческого епископа).

В этой связи уместно заметить (хотя то и уводит нас несколько в сторону от главной темы), что агиографически стилизованный рассказ Петра Дамиани содержит одну деталь, которая встречается и в древнерусских житийных текстах о св. Владимире — это мотив слепоты, нападающей на князя непосредственно перед крещением и исчезающей сразу после него. Согласно «Повести временных лет», «разболеся Володимер очима и не видяше ничтоже» (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 96); аналогичную фразу находим и в агиографических текстах, посвященных св. Владимиру. В главе IX мы постараемся продемонстрировать, что мотив слепоты был одной из характерных черт древнейшей русской житийной традиции о св. Владимире. Если так, и в варианте легенды о деятельности Бруно-Бонифация на Руси, который изложен у Петра Дамиани, воспоминания о немецких миссионерах времен Ярополка действительно соединены с элементами первоначального житийного предания о Владимире, то ясно, что в тот достаточно ранний момент сложения этой легенды, когда такое соединение произошло, тождество «другого брата, который жил уже отдельно от короля» Руси, с Владимиром Святославичем отчетливо осознавалось. Это дает основание вернуться к более архаичному, чем у Петра Дамиани, варианту легенды у Виберта, который еще ничего не знает об обращении убийцы святого проповедника, точнее — к упоминаемому в нем имени прусского «короля» Nethimer.

Прежде всего, сразу видно, что оно не прусское, а славянское: у пруссов личные имена на -měr не засвидетельствованы (см.: Trautmann, 1925, а также вышедшие к настоящему времени тома словаря: Топоров, 1-5), тогда как у славян антропонимическая модель со вторым компонентом -měrъ/-mirъ относится к числу наиболее употребительных среди знати; так, например, в вышедших к настоящему времени выпусках «Этимологического словаря славянских языков» (ЭССЯ, 1-26) учтено не менее двух десятков личных имен со вторым компонентом -měrъ/-mirъ. В то же время этимологизация первой части сложного антропонима Nethimer на славянской почве затруднительна. Теоретически можно было бы предполагать здесь образование от слав. *netijь, др.-русск. нетии «племянник» по аналогии со славянскими именами на brat(r)- и děd-.[33] Однако фактически ни в древнерусском, ни в древнепольском и древнечешском ономастиконах, особенно богатых разнообразными именами на -měrъ/-mirъ, такой антропоним не зафиксирован (Svoboda, 1964; Taszycki, 1-7). Ввиду этих трудностей, а также учитывая, что сохранившаяся рукопись сочинения Виберта, как было показано, не является оригиналом, хотим предложить естественную, на наш взгляд, конъектуру: не стоял ли за Nethimer нашего списка Vlethimer Вибертова оригинала? Палеографически подобная путаница вполне вероятна — переписчик прочел Vl- протографа как «зеркальное» N-. Сама форма Vlethimer древнерусского имени Володимѣръ была бы в таком случае близка к восточнолехитской *Vlodiměr, что отнюдь не удивительно, если учесть вероятное польское посредство; ср. Wlodemirus у Титмара, также употреблявшего полонизированные формы (Stieber, 1967, s. 109; Назаренко, 1993б, с. 150, коммент. 21; см. также главу X).

Возвращаясь к событиям 975/6—978 гг., нам осталось ответить на вопрос, был все-таки или не был крещен Ярополк и успел или не успел он жениться на немецкой принцессе? Положиться на Петра Дамиани, сообщающего о крещении «короля Руси», мешает загадочное известие «Повести временных лет» под 1044 г.: «Выгребоша дъва князя, Ярополка и Ольга, сына Святославля, и крьстиша кости ею и положиша я в цьркви святыя Богородица» (ПСРЛ, 1, стб. 155; 2, стб. 143). Нас не занимает в данном случае сомнительность этого скандального происшествия с точки зрения канонической, хотя ясно, что коль скоро Ярослав, несмотря на таковую сомнительность, все же предпринял подобный шаг, то он должен был иметь на то какие-то веские, по его мнению, причины. Согласно интересным наблюдениям А. Поппэ, акция 1044 г. занимала определенное место в идеологической программе Ярослава Мудрого наряду с начатками церковного прославления свв. Бориса и Глеба, так что и наречение сыновей Изяслава и Святослава Ярославичей именно Ярополком и Олегом было не случайным, отражая место братьев крестителя Руси в рамках того феномена, который польский историк называет «родопочитанием» (Poppe, 1981b, р. 43; Поппэ, 1995, с. 60-61; заметим, однако, что Ярополк вряд ли был старшим сыном Изяслава Ярославича, как считает польский историк, см.: Кучкин, 1995, с. 108). Правда, А. Поппэ не усматривает в перезахоронении останков Ярополка и Олега какой-либо церковно-религиозной подоплеки, но навязчивая аналогия налицо: оба князя пали жертвами междоусобной внутридинастической борьбы, и в этом отношении их судьба сходна с судьбой святых страстотерпцев Бориса и Глеба. Но есть и принципиальная разница: Борис и Глеб погибли, не желая «взняти рукы на брата своего старейшаго» (ПСРЛ, 1, стб. 132; 2, стб. 118), а Ярополк сам явился зачинателем братоубийства, хотя летописец и старается всячески смягчить его вину, делая упор на подстрекательство княжеского воеводы Свенельда. Если Ярополк при всем том удостоился необычной чести посмертного крещения и погребения в главном храме Руси вместе с ее крестителем Владимиром, то, видимо, правы те исследователи, которые считали, что мотивом тут могла служить память о приверженности Ярополка христианству, в силу которой его в известном смысле позволительно было рассматривать как предтечу Владимира (см., например: Макарий [Булгаков], 1, с. 106; он же, 1995, с. 59).[34] Конкретными аргументами такой вывод подкрепить не пытались. Попробуем сделать это.

Выше уже упоминалась полная дата вокняжения Владимира Святославича в Киеве, которую сообщает Иаков Мних, — 11 июня 6486 (978) г. Несомненно, эти данные заслуживают предпочтения перед 6488 (980/1) г. «Повести временных лет», которая в другом месте противоречит себе, указывая, что Владимир княжил в Киеве 37 лет, т. е. относя начало его княжения к 6487 г. (ПСРЛ, 1, стб. 18; 2, стб. 13). Но как согласовать 978 г. Иакова Мниха с его же убеждением, что «седе в Кыеве Володимер въсмое лето (выделено нами. — А Н.) по смерти отца своего Святослава»? В свое время Е. Е. Голубинский (I/1, с. 106, примеч. 1), а вслед за ним Ст. Сркуль (Srkulj, 1907, s. 248) предполагали, что время киевского княжения Ярополка отсчитывалось не от года смерти его отца Святослава (972 г.), а от момента посажения на киевский стол, которое произошло при отправлении Святослава на Балканы после кончины Ольги и которое «Повесть временных лет» помещает под 6478 (970/1) г.: «Святослав посади Ярополка в Киеве» (ПСРЛ, 1, стб. 69; 2, стб. 57); в одной из предыдущих работ мы также высказывали аналогичное мнение (Назаренко, 1994а, с. 100). Иначе думал А. А. Шахматов, допуская, что летопись, находившаяся в распоряжении Иакова Мниха, давала повод относить смерть Святослава к 6478 г., тогда как в статью 6480 (972/3 мартовского) г. сообщение о ней поместил уже только составитель «Повести временных лет», располагавший договором Святослава с греками, датированным 6479 г. (Шахматов, 1908в, с. 23-25, 132-133). Идея Е. Е. Голубинского выглядит подкупающе, поскольку, казалось бы, позволяет объяснить как возникла летописная датировка вокняжения Владимира: по древней (поскольку она присутствует и у Иакова, и в «Повести») традиции Ярополку отводилось 8 лет княжения; прибавляя 8 к году смерти Святослава (972 г.), как раз и получим 980 г. как дату смерти Ярополка и вокняжения Владимира. Однако этот расчет противоречит древнерусскому способу исчисления лет, согласно которому при 8 годах княжения Ярополка его смерть следовало бы отнести не к 980, а к 979 г.; к такому заключению и пришел М. С. Грушевский (1, с. 571-572), не пояснив, правда, при этом, откуда же в таком случае могла возникнуть эксплицитная датировка 978 г. у Иакова Мниха?

Предположение А. А. Шахматова более перспективно еще и потому, что позволяет ответить на вопрос, откуда древнейший летописец мог почерпнуть мнение о восьмилетней продолжительности правления Ярополка.

Ε. Ε. Голубинский этого вопроса не ставил, а он существен, так как в летописи, которой пользовался Иаков Мних («Древнейшем киевском своде», по терминологии А. А. Шахматова), погодной сетки еще не было, а стало быть, не было и 6478 (970/1) г. как даты посажения Ярополка отцом в Киеве. А. А. Шахматов справедливо отметил, что кроме 6486 (978/9) г. летописчик Иакова Мниха содержал еще одну абсолютную дату — 6477 (969) г., год смерти княгини Ольги. Логика рассказа «Древнейшего свода», по мысли исследователя, подводила к заключению, что кампания Святослава против греков приходилась на этот же 6477 г., а его возвращение и гибель — на следующий 6478, откуда, из сравнения с 6486 г., легко было получить искомые 8 лет. Эта гипотеза сталкивается с тем же затруднением, что и гипотеза Ε. Е. Голубинского: по древнерусскому счету разница между 6486 и 6478 гг. составляла не 8, а 9 лет. Но в данном случае дело легко поправимо. Разбивая повествование о финале балканской войны Святослава на погодные статьи, составитель «Повести временных лет» поместил отправление князя на Дунай к Переяславцу не под тем же годом, что и кончину Ольги, а под следующим. Столь же естественное заключение мог сделать, конечно же (вопреки А. А. Шахматову), и любой из его (летописца) предшественников. Тогда война с греками, в результате которой Святослав решил «пойти в Русь, привести еще дружины», приходилась бы на тот же 6478, возвращение же с нее «весне приспевши», после зимовки в Белобережье, и гибель князя — понятно, уже на 6479 (971/2) г. Эти подсчеты в сочетании с имевшейся абсолютной датой убийства Ярополка — 11 июня 6486 г. — и давали 8 лет княжения Ярополка Святославича. Когда составитель «Повести временных лет» включил в текст летописи договор от июля XIV индикта 6479 (971) г., датировки гибели Святослава и Ярополка сдвинулись на один год, переместившись на 6480 (972) и 6487 (979) г. соответственно. Вот почему в разверстке продолжительности княжений киевских князей в статье 6360 г. Владимиру Святославичу было отведено 37 лет. Но по какой же причине, в таком случае, вокняжение Владимира в Киеве в «Повести», тем не менее, датировано 6488 (980/1) г.? Ответ прост: летописец, как то нередко бывало, отнес два одновременных события — смерть Святослава и интронизацию Ярополка — не к одному и тому же, а к двум последовательным годам: известие о первой помещено в статье 6480, о второй же («Нача княжити Ярополк») — под 6481 (973/4) г. (сходным образом, например, гибель Олега показана под 6420, а вокняжение Игоря — под 6421 г.: ПСРЛ, 1, стб. 39, 42; 2, стб. 29, 31), в результате чего сообщение о вокняжении Владимира и оказалось под 6488 (6481+8 по древнерусскому счету), т. е. под 980 г.

Признавая достоверность 978 г. как даты захвата Владимиром Киева, А. А. Шахматов проявлял некоторую непоследовательность, ставя в то же время под сомнение указание на день и месяц и видя в них плод хронологических подсчетов автора «Памяти и похвалы князю Владимиру». Однако ход рассуждений известного текстолога в данном случае никак нельзя признать убедительным. Он считал 11 июня производным от дня поминовения киевских варягов-мучеников — 12 июля (Шахматов, 1908в, с. 26-27). Положим, этот последний мог, действительно, быть известен Иакову из какого-нибудь житийного текста, посвященного святым, но что заставляет нас думать, будто рассказ о мученической кончине варягов, отца и сына, помещенный в «Повести временных лет» под 983/4 г. в связи с успешным походом Владимира на ятвягов (ПСРЛ, 1, стб. 82-83; 2, стб. 69-70), в летописчике Иакова Мниха читался в совсем ином контексте — в повествовании о захвате Владимиром Киева и воздвижении им кумиров, т. е., по летописной хронологии, под 980/1 г.? Но даже если так, почему к жертвоприношению Владимир мог приступить только после удаления в Царьград варягов, помогших князю захватить Киев? А такое предположение нужно А. А. Шахматову, чтобы получить тот месяц, на который различаются даты 11 июня и 12 июля: ведь варяги, по летописи, напрасно прождали «окупа» с Киева «за месяц». Но жертва выбиралась по жребию («мещем жребии на отрока и девицю...»), и было вовсе не очевидно, что он выпадет непременно на варяга. Совершенно ясно, что такого рода построения могут быть оправданы лишь крайней нуждой, и исследователь, конечно, не стал бы прибегать к ним, если бы видел какое-либо иное решение проблемы. Между тем оно есть, причем вполне естественное и подсказанное ходом мысли самого А. А. Шахматова.

Историк совершенно справедливо указывал на то, что все полно датированные события древнерусской истории X—первой половины XI в. так или иначе относятся к событиям церковным. Таковы даты кончины Ольги (11 июля), убиения варягов-мучеников (12 июля), освящения Десятинной церкви (12 мая), смерти Владимира (15 июля), мученичества Бориса и Глеба (24 июля и 5 сентября), освящения церкви св. Георгия в Киеве (26 ноября) и др. (Шахматов, 1908в, с. 26). Трудно себе представить, чтобы среди всех этих дат, известных в основном по соответствующим статьям «Пролога», т. е. записям, приуроченным к богослужебному календарю, вдруг оказалось исключение — дата вокняжения Владимира, события сугубо светского. Именно эти резонные соображения и стали отправной точкой и мотивом для явно насильственного объяснения А. А. Шахматовым происхождения полной даты 11 июня 978 г. у Иакова Мниха. Однако все сразу же станет на свои места, как только мы примем во внимание, что дата вокняжения Владимира была в то же время датой смерти Ярополка (вернее было бы сказать — наоборот). Видимо, именно смерть Ярополка и была приурочена к 11 июня 978 г. в летописи, использованной Иаковом, так как в следующей же за этой датой фразе крещение Владимира датировано десятым годом не от вокняжения его (что было бы понятно), а от гибели Ярополка: «Крести же ся князь Володимер в десятое лето по убиении брата своего Ярополка». Перед нами скорее всего церковная запись о кончине киевского князя Ярополка Святославича; догадки об этом, высказанные, правда, мимоходом, уже звучали в историографии (Грушевський, 1, с. 572; Пархоменко, 1913, с. 163-164; Т. Б., 1928, с. 86). Подозреваем, что память о дне смерти Ярополка сохранилась благодаря тому же источнику, который донес до нас и день смерти Ольги — синодику одного из древних киевских храмов (считаем излишним гадать, какого именно), откуда эти сведения затем были заимствованы в помянник Десятинной церкви как придворного храма киевских князей: об Ольге — при перенесении ее останков в Десятинную церковь, о Ярополке — при его погребении здесь же в 1044 г. Подчеркиваем существенное отличие нашей гипотезы от гипотезы А. А. Шахматова, который, развивая идею А. А. Куника, видел один из источников «Начального свода» также в помяннике, но помяннике сугубо княжеском; последний был составлен, по мнению ученого, на основании надписей на княжеских захоронениях в Десятинной церкви и включал, например, многие лапидарные сообщения «Повести временных лет» под последними годами Владимирова княжения: о преставлении Малфреди, Рогнеды, Всеслава и т. п. (Шахматов, 1908в, с. 162-164). Мы же ведем речь о помяннике церковном, которому было свойственно фиксировать в первую очередь месяц и день события.

Признавая такое происхождение даты 11 июня 978 г., мы признаём тем самым также, что Петр Дамиани прав и крещение Ярополка все же успело состояться. Чем же тогда объяснить странную процедуру крещения праха этого князя при Ярославе? Поиски ответа возвращают нас к событиям последних лет княжения Ярополка Святославича.

Выше мы, исходя из анализа текстов о миссионерской деятельности Бруно-Бонифация, предположили, что немецкие миссионеры, которых эти тексты ошибочно отождествляют с Бруно-Бонифацием и которым приписывают крещение Ярополка, отбыли из Руси до гибели последнего — ведь им ничего не было известно о действительном финале конфликта между братьями, а сюжетная концовка у Петра Дамиани имеет позднейшее происхождение, так как основана, вероятно, на мотивах древнейшей агиографической традиции о крещении князя Владимира. Думаем, что эти миссионеры входили в посольство Оттона II к Ярополку, которое вело переговоры о военном союзе и возможном браке юного киевского князя с дочерью графа Куно «из Энингена», родственницей императора. Ярополк согласился и на союз, и на брак, приняв как следствие крещение от миссионеров, сопровождавших посольство. Чтобы понять характер этого акта, необходимо сказать несколько слов о процедуре крещения в западной церкви того времени.

После того как в ходе литургической реформы при Каролингах в IX в. франкская церковь усвоила римский обряд крещения, этот последний оказался разделен на два этапа, каждый из которых сопровождался елеопомазанием — собственно крещение (chrisma primum) и второе помазание, или конфирмацию (chrisma secundum, confirmatio). Между ними часто проходило немало времени, потому что право конфирмации усвоялось исключительно епископу (см., например: Angenendt, 1984, s. 75-90; idem, 1985, s. 275-321; Heinz, 1989, s. 67-88). Первое помазание не было связано с наречением нового христианского имени, которое давалось только при конфирмации, как о том можно судить на примере крещения уже известного нам Войтеха, будущего пражского епископа Адальберта, сына чешского князя Славника. Обстоятельства крещения Войтеха достоверно известны благодаря современным и хорошо осведомленным источникам — Титмару Мерзебургскому и Бруно Кверфуртскому, согласно которым первое крещение было совершено миссийным епископом Руси Адальбертом, когда тот по пути на Русь в 961 г. проезжал через княжество Славника, а второе, т. е. конфирмация — тем же Адальбертом, но уже ставшим магдебургским архиепископом, при вступлении Войтеха в школу при магдебургском кафедральном соборе несколько позднее 968 г. При первом крещении мальчик сохранил языческое имя «Войтех», а при конфирмации получил новое имя «Адальберт» в честь крестившего его архиепископа Адальберта (Thietm. IV, 28, р. 165; Vita Adalb. II, cap. 4, p. 5). Иногда новое имя давалось в честь крестного отца.

Таким образом, если Ярополк, как мы предполагаем, крестился от немецких миссионеров (по реконструируемой нами хронологии, вероятнее всего, в 975 г.), то это его крещение было, надо полагать, первым помазанием — тем, что в рассказах о крещениях скандинавских конунгов именуется primsigning (от латинского prima signatio: Sandholm, 1965). Нельзя ли тогда именно в «незавершенности» процедуры крещения видеть причину акции 1044 г.? Не исключаем такой возможности, но полагаем все же, что если даже Ярославу и его греческому клиру и была нужда исправлять «недостатки» римского обряда, то по прошествии семидесяти лет они все равно не смогли бы восстановить прошлое с необходимой полнотой. Кроме того, есть некоторые основания думать, что Ярополк успел принять конфирмацию.

В науке пока не найдено никакой интерпретации сообщению так называемого «Стратегикона Кекавмена» (вторая половина XI в.) о прибытии в Константинополь в четвертый год правления императора Василия II (976—1025) некоего «Петра, племянника (αδελφόπαις) императора Франгии». Чуть ниже, в цитате из послания Василия II к деду автора «Стратегикона», этот Петр назван «подлинным (термин γνήσιος можно понимать также как «законный», т. е. «законнорожденный». — А. Н.) анепсием (слово ανεψιός могло обозначать не только племянника, но и родственника в самом широком смысле. — А. Н.) короля германцев», которого император принимает к себе на службу и дает ему титул спафария и должность доместика экскувитов Эллады, т. е., видимо, командующего местными военными отрядами в подчинении у стратига фемы (Cecaum., 1896, §244, р. 98.2-17 [греческий текст]; Cecaum., 1971, §81, р. 280-283 [греческий оригинал и русский перевод]). Совокупность данных о происхождении Петра говорит о том, что перед нами скорее всего племянник Оттона II (Литаврин, 1971, с. 584-585, коммент. 1151). Комментаторы единодушно констатируют загадочность этой фигуры (Васильевский, 1881, с. 321-323; Lemerle, 1960, р. 58; Литаврин, 1971, с. 584, коммент. 1149). В. Г. Васильевский, правда, высказывает осторожную догадку, что под именем Петра может скрываться Куно, один из сыновей итальянского короля Беренгара II (950—964), не поясняя, однако, каким образом он мог приходиться «анепсием» Оттону II или хотя бы французскому королю Лотарю (954—986). Имя «Петр» в семействе иврейских маркграфов, к которому принадлежали Беренгар и Куно, насколько нам известно, не встречается. Кроме того, такая идентификация предполагает, что четвертый год царствования Василия II в данном случае отсчитывался не от начала его фактического правления в январе 976 г., а от смерти его отца императора Романа II (959—963) в 963 г., после чего главным василевсом стал не Василий, а его отчим Никифор II Фока (963—969). Но это противоречило бы данным самого источника, где автор цитирует послание Василия II как реально царствовавшего василевса. Из соображений хронологии известие «Страте гикона Кекавмена» сопоставлялось с отсылкой Владимиром в Константинополь варяжского отряда сразу после овладения Киевом (Грушевський, 1, с. 484-485, примеч. 2; текст Кекавмена здесь приведен неточно: вместо αδελφόπαις· «племянник» назван αδελφός «брат»). Предполагать, что родственник Оттона II оказался в составе варяжских наемников новгородского князя, конечно, трудно, но исследовать возможность его прибытия именно из Киева (вернее, через Киев) стоит.

После русско-немецких переговоров ок. 975 г. и prima signatio Ярополка Святославича войско киевского князя летом 977 г., как уже отмечалось, участвует в войне против Болеслава Чешского, который в конце августа—начале сентября вынужден сдаться на милость Оттона II; в марте-апреле 978 г. Болеслав II прибывает в Германию, где происходит его официальное примирение с императором (Назаренко, 1994а, с. 115). Таким образом, зимой 977—978 гг. или летом 978 г. следовало бы ожидать появления в Киеве нового немецкого посольства для исполнения обязательств договора 975 г. — конфирмации Ярополка и его женитьбы на родственнице Оттона II. Было бы естественно, если бы это посольство возглавил кто-либо из родни невесты киевского князя, мать которой, согласно «Генеалогии Вельфов», была, как мы помним, «дочерью (в действительности, вероятно, более отдаленной родственницей. — А. Н.) императора Оттона Великого», т. е. Оттона I. Поэтому любой из родственников нареченной Ярополка, вообще говоря, мог быть назван «подлинным анепсием» Оттона II. Г. Г. Литаврин (1971, с. 586, примеч. 1155) предпочитает переводить γνήσιος ανεψιός как «родной племянник», указывая на то, что именно «племянником» назван Петр в другом месте; однако эта «расшифровка» принадлежит самому автору XI в. и потому может быть просто его толкованием термина γνήσιος ανεψιός· из письма Василия II.

Коль скоро столь высокая персона как «подлинный анепсий» германского императора Петр был в составе немецкого посольства к Ярополку (или возглавлял его), а одной из целей посольства была конфирмация киевского князя, то следовало бы ожидать, что именно Петр и будет крестным отцом и что крещальным именем Ярополка будет «Петр». Как был назван в крещении Ярополк Святославич, неизвестно, но ввиду отмеченной выше вероятной связи его имени с «программным» именаречением Ярополка Изяславича в середине XI в. приобретает особое значение тот факт, что христианским именем последнего было как раз «Петр».

Оно зафиксировано неоднократно в так называемом «Молитвеннике Гертруды», дочери польского короля Мешка II (1025—1034, с перерывом) и матери Ярополка (Meysztowicz, 1955, р. 127, 128, 136, 145, 151-153, 156). Согласиться с В. Л. Яниным (1963, с. 142-164), будто Петром Ярополк был назван при переходе в католичество в 1075 г., тогда как в православии он носил якобы имя «Гавриил», никак нельзя (см. об этом детально в главе XII). Существенно, что имя «Петр» не принадлежало к числу популярных в древнерусском княжеском семействе. Петром был наречен в крещении Владимир, сын печально известного героя «Слова о полку Игореве» — князя Игоря Святославича (ПСРЛ, 2, стб. 562); предположительно, имя «Петр» носил также сын Мстислава Романовича Старого Всеволод, княживший в Новгороде в 1219—1221 гг. (такая атрибуция ряду печатей с изображениями свв. апостолов Петра и Павла предложена В. Л. Яниным: 1970а, с. 94, 207-208, №208-210; Янин — Гайдуков, 1998, №208а-210а). Следовательно, более чем за полтора столетия после крещения Руси единственным Петром, помимо Ярополка-Петра Изяславича, оказывается Святополк, сын занимающего нас Ярополка Святославича. Высказывающиеся иногда сомнения (Poppe, 1977, s. 570-571) в древнерусском предании, что Святополк был фактическим сыном Ярополка Святославича, лишь усыновленным Владимиром, и потому происходил как бы «от двою отцю» (ПСРЛ, 1, стб. 78; 2, стб. 66; Абрамович, 1916, с. 28), вряд ли основательны (Назаренко, 1993б, с. 203, коммент. 113). Христианское имя «Петр» применительно к Святополку засвидетельствовано монетами этого князя, чеканенными в краткий промежуток его правления в Киеве в 1015— 1016 и 1018—1019 гг.; такова господствующая в настоящее время атрибуция древнерусских серебреников с именем Петра (Янин, 1956, с. 163-169; Сотникова — Спасский, 1983, с. 82-96, 180-196, №177-218; Сотникова, 1992, с. 96-114, 192-205, №177-218). Этот факт, по нашему мнению, заметно подкрепляет предположение, что Петром мог быть наречен и сам Ярополк. Матерью Святополка была пленная гречанка-монахиня (ПСРЛ, 1, стб. 75, 78; 2, стб. 63, 66; Абрамович, 1916, с. 27-28), а следовательно — христианка, и потому понятно, что она могла крестить сына и назвать его в память о недавно погибшем отце, незадолго до смерти крещеном с именем Петра.

В этой связи нельзя не обратить внимания на одно загадочное место из «Проложного жития св. Владимира». Говоря о крещения киевлян в Почайне, автор «Жития» уклоняется от своего главного источника (летописи) и замечает: «И оттоле наречеся место святое, идеже ныне цьркы есть Петрова, и тъ бысть первыи ходатаи нашему спасению» (Серебрянский, 1915, прилож., с. 15). Толкование этого места сопряжено с большими трудностями и ему посвящена особая литература. Трудности вызваны тем, что именно здесь рукописная традиция довольно пестра и, кроме приведенного чтения, дает еще ряд вариантов, в которых церковь, построенная на месте крещения киевлян, названа храмом «святою мученику Турова» (или «Торова») (варианты: «Тирова», «Утурова», «Уторова», «в Торуве», «Турове» и даже «Петрова в Турове») (там же, с. 15, примеч. 55-55). А. А. Шахматов (1907, с. 261-264) придерживался мнения, что именно вариант «Турова» является первичным, возникшим под пером киевлянина, тогда как чтение «цьркы ... Петрова» — позднейшее и восходит, возможно, к новгородскому автору севернорусской редакции «Пролога».

Что же за церковь «святую мученику Турова» имеется в таком случае в виду? Церковь памяти святых варягов-мучеников, отца и сына (в позднейшей церковной традиции — Феодора и Иоанна), пострадавших в Киеве в начале правления Владимира Святославича, — объясняет А. А. Шахматов, полагая, что «Туры» и было именем старшего из них. «Турова церковь», по мнению исследователя, — это народное название храма в честь первых русских святых, упоминаемое и в «Киевской летописи» под 1146 г. как «Турова божьница» (ПСРЛ, 2, стб. 321). Сходного мнения придерживался и С. Рожнецкий, предпочитавший, однако, чтение «Утурова»/«Уторова» как lectio difficilior и потому реконструировавший имя варяга-мученика в виде др.-русск. *Уторъ ← др.-сканд. *Óttar (Рожнецкий, 1914, с. 94-98; таким образом, исследователь отказался от высказанного им ранее предположения, что «Турова божьница» связано со скандинавским теонимом Þór «Тор»: Rozniecki, 1901, s. 473). Еще ранее А. В. Марков видел в «Турова» искаженное «Тудорова», что будто бы и дало «Феодор» позднейших святцев (Марков, 1909, с. 436-439).

Такая интерпретация (положенная, кстати говоря, А. А. Шахматовым и в основу его классификации редакций «Проложного жития св. Владимира»: списки с «Турова» и т. п. отражают, по мнению исследователя, первую редакцию, списки с «Петрова» — вторую) вызывает целый ряд возражений. Во-первых, фраза «тъ бысть первыи ходатаи нашему спасению» есть и в списках первой редакции по А. А. Шахматову. Тем самым между «святую мученику» (dualis) и «тъ бысть ходатаи» (singularis) обнаруживается грамматический сбой: следовало бы ожидать «та быста» или по крайней мере «ти быша». Конечно, можно было бы допустить, что автор «Жития» имел в виду только одного из мучеников, коль скоро именно его имя закрепилось в названии церкви («Турова»). Но тогда (и это во-вторых) придется признать, что «Турова божьница» была действительно освящена в честь варягов-мучеников. На маловероятность подобного допущения указал Н. И. Серебрянский (1915, с. 52-54), который, однако, не заметил здесь противоречия с разделяемым им мнением А. А. Шахматова, будто вариант «цьркы ... Турова» является первоначальным (любопытно, что при этом в основу своего издания он, тем не менее, положил харатейный список «Пролога» XV в., представлявший вторую редакцию по А. А. Шахматову). Важно не только то, что храмы в честь варягов-мучеников на Руси неизвестны. Следовало бы ожидать, что автор назовет церковь по христианским именам святых, а не по языческим, но он этого не делает, так же как не называет этих имен и владимирский епископ Симон (1214—1226) в своем послании к иноку Поликарпу из «Киево-Печерского патерика», когда пишет о св. Леонтии Ростовском: «... се третии гражанин бысть Рускаго мира, с онема варягома венчася от Христа» (Абрамович, 1911, с. 76). Нигде выше у Симона речь о варягах-мучениках не шла, поэтому многозначительное «онема» приходится понимать как указание на тех всем известных варягов, которых в то же время невозможно назвать по именам, ибо они неизвестны. В-третьих, выражение «цьркы святую мученику» для древнерусского читателя имело одно-единственное вполне определенное значение — церковь свв. мучеников Бориса и Глеба. Такое дополнение мы, действительно, встречаем в некоторых списках: «святую мученику Бориса и Глеба Турова». Наконец, в-четвертых, никак нельзя сбрасывать со счетов и того обстоятельства, что чтение «цьркы ... Петрова» присутствует во всех древнейших списках, в том числе и в самом раннем— РНБ, F. п. I. 47 (XIII в.) (Св. каталог, №294).

Таким образом, мы приходим к выводу, прямо противоположному тому, который сделал в свое время А. А. Шахматов: чтение «цьркы... Петрова» выглядит более древним, чем «цьркы ... Турова», именно при нем дополнение «тъ бысть первый ходатаи» грамматически безупречно. Вместе с тем вариант «Турова» не мог возникнуть путем простой порчи первоначального текста; перед нами явно сознательная правка-интерпретация. Думаем поэтому, что оба варианта являются достаточно древними и киевскими по происхождению. Очевидно, оба храма находились в известной близости от исторического места крещения киевлян и в равной мере могли служить в качестве топографического ориентира. В церкви «святую мученику» видим церковь свв. Бориса и Глеба, которая была, надо полагать, построена стяжанием некоего варяга по имени Туры и потому именовалась «Туровой», «Туровой божницей». Точное месторасположение ее из упомянутого сообщения «Киевской летописи» установить не удается, хотя ясно, что она располагалась скорее всего действительно на Подоле. Из двух каменных храмов XII в., остатки которых были вскрыты археологами на Подоле близ устья Почайны, один, располагавшийся на Борисоглебской ул., отождествляется с «Туровой божницей», посвященной свв. Борису и Глебу (Каргер, 1961, с. 485-486). В таком случае второй, возможно, и является церковью св. Петра, упоминаемой в «Проложном житии св. Владимира», а вовсе не храм св. Петра, заложенный в фамильном Димитриевском монастыре Ярополком Изяславичем, как вслед за рядом киевских краеведов (Берлинский, 1820, с. 88-89; Максимович, 1877, с. 106-107; Лебединцев, 1877, с. 85-96) думал М. К. Каргер (1961, с. 265-267).

Почему анонимный редактор «Проложного жития св. Владимира» предпочел Борисо-Глебскую церковь церкви св. Петра, сказать не беремся. Для нас главное в другом: в домонгольское время, к которому относится составление «Проложного жития», на месте крещения киевлян был поставлен храм в честь св. Петра, который (св. Петр) к тому же назван «первым ходатаем нашему спасению». Какого именно Петра имел в виду автор «Жития»? Разумеется не св. апостола Петра. Но тогда кого же? В свете сказанного выше логично предположить, что в этом храме св. Петра, святого покровителя Ярополка Святославича, совершалась память последнему, как память Владимиру Святославичу до его канонизации совершалась в киевской церкви св. Василия (см. об этом подробнее в главе IX).

Несколько слов следует сказать и о времени прибытия «анепсия» Петра в Константинополь. Самостоятельное правление Василия II началось после смерти в январе 976 г. императора Иоанна I Цимисхия (Сюзюмов — Иванов, 1988, с. 224, примеч. 90), поэтому во всяком случае неправ В. Г. Васильевский, считая четвертым годом правления Василия II 980 г. (Васильевский, 1881, с. 319). Более аккуратен Г. Г. Литаврин (1971, с. 586, примеч. 1152), говорящий о периоде с января 979 по январь 980 г. Но и здесь требуются уточнения. Счет царских годов в Византии представляет собой предмет ученого спора,[35] но есть данные, свидетельствующие, что в X–XI вв. в текстах, исходивших из официальных канцелярий, за первый год правления обычно принимался промежуток от вступления на престол до начала ближайшего индикта, т. е. до 1 сентября (примеры см. в примеч. 15); фактически он, разумеется, почти никогда не составлял полного года. В таком случае первым годом правления Василия II был отрезок времени от января до 31 августа 976 г., а четвертым — 978/9 сентябрьский год. Как видим, и в этом отношении сведения об «апепсии» Петре из сочинения Кекавмена хорошо увязываются с древнерусскими данными о Ярополке Святославиче. В самом деле, в качестве ориентировочного времени прибытия предполагаемого нами немецкого посольства с невестой для Ярополка выше были обозначены зима 977—978 гг. или лето 978 г. Если полагать, что посольство еще застало Ярополка в живых, то первая из этих двух возможностей предпочтительнее. Оказавшись в июне 978 г. во власти захватившего Киев Владимира, послы не сразу покинули Русь, а провели переговоры с новым киевским князем на тему, на которую должны были говорить с Ярополком: о совместных действиях против Польши в следующем году. В этом убеждает сам факт участия Владимировых дружин в войне против польского князя Ме́шка I в 979 г. (см. подробно главу VIII). Предпочтя вернуться на родину через Константинополь под охраной отправившегося туда варяжского отряда Владимира, немцы покинули Киев месяца через полтора-два после вокняжения Владимира (напомним, что варяги ждали от князя обещанного «окупа» за взятие Киева «за месяц» [ПСРЛ, 1, стб. 78-79; 2, стб. 66]; после того как выяснилось, что Владимир «сольстил» варягам, некоторое время должны были занять, естественно, и приготовления к далекому путешествию), т. е. в августе 978 г., а следовательно, прибыть в Царьград должны были уже в новом 978/9 сентябрьском году, как раз на четвертый год Василия II. Оттуда юная вдова Ярополка отправилась морем далее, а Петр, соблазнившись выгодами византийской службы (быть может, под влиянием красочных рассказов своих варяжских спутников), остался в Константинополе.

Итак, наша гипотеза о том, что «анепсий» «императора Франгии» Петр, упоминаемый у Кекавмена, был членом посольства германского императора Оттона II на Русь и прибыл в Константинополь из Киева, покоится на трех главных аргументах. Во-первых, в немецком посольстве должны были участвовать родственники невесты Ярополка, а значит — родственники Оттона. Во-вторых, в крещении Ярополк был наречен, вероятно, Петром, а это позволяет предполагать посаженного отца с таким именем. Наконец, в-третьих, время отбытия немцев из Киева согласуется со временем прибытия Петра в столицу Византийской империи.

К сожалению, несмотря на усилия генеалогов, все еще остаются неясными как происхождение графа Куно «из Энингена», он же — швабский герцог Конрад (традиционная точка зрения о принадлежности Куно-Конрада к роду Конрадинов достаточно убедительно оспорена А. Вольфом: Wolf А., 1991, s. 80-81), так и в еще большей степени сама личность его супруги, «дочери императора Оттона Великого»; высказанная Э. Главичкой взамен аргументированно отвергнутой им гипотезы А. Вольфа догадка, будто женой Куно была некая Юдита, будто бы внучка Вендильгарты, будто бы дочери Танкмара или Людольфа, братьев германского короля Генриха I (919—936), отца Оттона Великого (Hlawitschka, 1987, s. 69-74), никак не может быть признана выходом из положения (см. ее разбор: Wolf А., 1991, s. 54-62). Это делает пока практически невозможной в должной мере обоснованную идентификацию «анепсия» Петра. Исходя из самого имени, несвойственного немецкой знати, можно лишь догадываться, что поиск, очевидно, надо вести среди североитальянских родичей Оттонов — например, среди Отбертинов, родоначальников графов д’Эсте. (Может быть, еще и поэтому немецкое посольство предпочло обратный путь морем, имея в виду наезженный маршрут между Константинополем и Венецией?) Это семейство было весьма близко к Саксонской династии, его представители с 962 г. постоянно занимали должность североитальянских пфальцграфов в Павии, имя «Петр» было одним из родовых имен семейства, а то, что некоторые его члены носили династическое имя «Оттон», позволяет думать о каком-то родстве с императорской фамилией. Так, пфальцграф Павии Оттон (1001—1025) был племянником Петра, епископа Комо (980— 1005), эрцканцлера итальянской канцелярии императора Оттона III (DD Ott. III, №398); к семейству Отбертинов принадлежал и другой Петр, епископ Павии (972—983), близкий советник императора Оттона II, с 971/2 г. — канцлер, а с 980 г. — эрцканцлер итальянской императорской канцелярии, в 983 г. по настоянию Оттона II избранный папой под именем Иоанна XIV (983—984) (Hoff, 1943, s. 178).

Возвращаясь теперь к исходному пункту наших рассуждений о крещении Ярополка, читатель вправе спросить, что же заставило Ярослава Владимировича в 1044 г. крестить останки Ярополка, если тот уже был крещен? Вполне определенный ответ на этот вопрос дать затруднительно. Возможно, к тому времени воспоминания о христианстве Ярополка были уже смутны в деталях, а предполагаемая нами запись в церковном помяннике не содержала ничего, кроме имени и даты смерти? Между тем перезахоронение в христианском храме требовало полной уверенности в том, что погребаемый был крещен (ср. рекомендацию новгородского епископа середины XII в. Нифонта крестить на всякий случай сомневающегося в своем крещении: ПДРКП, стб. 62, Ильино, гл. 28). Допустимо и другое объяснение — что крещению были подвергнуты, собственно, только останки Олега Святославича, но для присутствовавших наблюдателей эта деталь была неясна; она могла быть также утрачена в позднейших припоминаниях. Так или иначе, необходимо признать, что мы имеем дело с волевой акцией киевского князя, преследовавшей важные для него идеологические цели, которые, видимо, и оправдывали ее в его глазах, несмотря на прямое нарушение церковных канонов, в данном случае — одного из правил Карфагенского собора 397 г. (Соколов, 1913, с. 44-45; Schnackenburg, 1965, Sp. 279; как указал Я. Н. Щапов [1971, с. 72-73], это правило входило как в греческий «Номоканон XIV титулов», так и в его славянский перевод, которым пользовались на Руси: Бенешевич, 1, с. 397). Игнорируя важные церковные установления, что объясняется, по всей вероятности, отсутствием в Киеве митрополита в связи с русско-византийской войной, начавшейся в 1043 г., Ярослав с тем большей легкостью переступил бы через сомнения относительно христианского прошлого Ярополка, если таковые были.