Как и время киевского княжения Ярополка Святославича (972—978), непосредственно следующий за ним десятилетний языческий период правления его брата Владимира в изложении «Повести временных лет» небогат событиями, которые можно было бы поставить в связь с внешней политикой Руси. Мы узнаём, что в своей борьбе против Ярополка Владимир, тогда еще князь новгородский, прибег к помощи варяжских наемников, которых затем, после овладения Киевом, отпустил на византийскую службу, предостерегая, однако, от них императора Василия II (976—1025) (под 977/8 и 980/1 гг.: ПСРЛ, 1, стб. 78-79; 2, стб. 66-67; ср. главу VII). Далее, среди походов Владимира летописью отмечены под 981/2 г. поход «к ляхом», с которым были связаны, очевидно, и предпринятые через год действия против ятвягов (там же, 1, стб. 81-82; 2, стб. 69), а под 985/6 г. — против болгар (там же, 1, стб. 84; 2, стб. 71). Наконец, о посольствах к волжским булгарам, «немцам» и грекам — в ответ на посольства от волжских булгар, «немцев», «жидов козарстих» и греков — сообщается в контексте так называемого «Сказания об испытании (или выборе) вер Владимиром» накануне крещения в статьях 986/7 и 987/8 гг. (там же, 1, стб. 84-86, 106-108; 2, стб. 71-73, 92-94).

На основании этих скудных данных, конечно же, невозможно построить сколько-нибудь связной картины международной политики Руси очерченного периода. Более того, даже это малое не раз подвергалось радикальному сомнению. Если вопрос, против каких именно болгар — волжских или дунайских — ходил войной Владимир, несмотря на колебания в историографии,[36] можно все-таки с большей или меньшей определенностью решить (эти болгары в «Памяти и похвале князю Владимиру» Иакова Мниха названы «серебряными» [Зимин, 1963, с. 71], а так именовались булгары волжские [ПСРЛ, 2, стб. 625: война владимиро-суздальского князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо против волжских булгар в 1182 г.]; о названии «серебряные болгары» см.: Добродомов, 1994, с. 149-154), то происхождение летописной статьи 981/2 (6489) г. о походе «к ляхом» продолжает вызывать дискуссию, иногда выливающуюся даже в отрицание самого факта (о чем речь еще предстоит). О «Сказании об испытании вер» и говорить нечего: самое большее, что готова признать нынешняя наука, — это наличие в нем каких-то отголосков действительных событий, уже практически неразличимых под коростой литературного стереотипа (как проявление того же клише рассматривается рассказ об обращении хазар в иудейство после миссионерских посольств христиан и мусульман в послании хазарского кагана Иосифа к кордовскому министру Хасдаю Ибн Шафруту [Коковцов, 1932, с. 72-89]; см., например: Голубинский, 1/2, с. 133-143; Подскальски, 1996, с. 30, примеч. 78, и др.; о топосе соперничающих вер в целом см.: Schaeder, 1935, s. 245-250). Аналогичный сюжет содержится в 8-й главе «Жития св. Константина-Кирилла Философа» (Жит. Конст., с. 11; Флоря, 1981, с. 77; van Esbroeck, 1986, р. 337-348). Последняя известная нам попытка реабилитировать «Сказание об испытании вер» в его целом неудачна ни по замыслу (Владимир хотел якобы продемонстрировать Византии, что «на ней свет клином не сошелся»), ни по уровню исполнения (Толочко, 1987, с. 70-71; Toločko, 1990, р. 816-829).

На что же надеется исследователь, формулируя тему, вынесенную в заглавие настоящей статьи? Только на новые данные других источников, в первую очередь иностранных. Как мы уже убедились в главе VII, на основе таких данных удается порой существенно пополнить разрозненную мозаику летописных сведений. Данный очерк призван придать картине известную законченность, выделив княжение Ярополка и первые десять лет правления Владимира в качестве особого периода, характеризовавшегося весьма своеобразной системой внешнеполитических связей Руси, которая была совсем не похожа на ту, что сложилась в конце 980-х гг. в результате крещения Владимира.

Нельзя сказать, чтобы поиск новых источников до сих пор оставался совершенно безрезультатным. Так, в науке уже давно обсуждаются сведения «Саги об Олаве Трюггвасоне» о пребывании этого норвежского конунга второй половины X в. при дворе Владимира, «конунга Гардов» (т. е. Руси), и о его роли в крещении последнего (различные изводы «Саги» с русским переводом см.: Джаксон, 1993, с. 117-184). Однако сам по себе факт воспитания отрока Олава под опекой Владимира Святославича, пусть и бесспорный, мало что дает для конкретизации картины внешнеполитических контактов новгородского, а затем киевского князя. Детали, сообщаемые «Сагой», ненадежны, ее хронология условна, что породило разноречия в историографии (там же, с. 215-217), рассказ же о греческом «епископе Палле», якобы приведенном на Русь Олавом (он присутствует не во всех редакциях «Саги»: там же, с. 138-139, 147-148, 179-182), в лучшем случае — плод недоразумения (см. краткий обзор историографии вопроса: там же, с. 207-208, к которому следует добавить работу: Haugh, 1974, р. 83-96). Трудно согласиться с мнением (Лященко, 1926а, с. 21), что автор «Саги» будто бы был знаком с летописным «Сказанием о преложении книг», где апостол Павел представлен первоучителем славян (ПСРЛ, 1, стб. 28; 2, стб. 20; о «Сказании» см. литературу, приведенную в кн.: Подскальски, 1996, с. 23, примеч. 64, а также: Истрин, 1931, с. 308-332; Havlik, 1972, s. 282-292).

Одной из характерных черт восстанавливаемой нами истории конца 970-х гг. является то, что русско-немецкий союз не пресекся с гибелью Ярополка летом 978 г. Это говорит о большой заинтересованности сторон во взаимной военной поддержке. На чем основан такой вывод? На новой интерпретации летописной статьи 6489 г. о походе Владимира «к ляхом» и на двух иконографических памятниках, остававшихся до сих пор вне поля зрения отечественных историков.

Сообщение, датированное в «Повести временных лет» 981/2 г. («Иде Володимер к ляхом и зая грады их Перемышль, Червен и ины грады, иже суть и до сего дьне под Русью»: ПСРЛ, 1, стб. 81; 2, стб. 69), породило обширную литературу. Причина тому не только в его уникальности — хотя, будучи самым ранним известием о русско-польских политических взаимоотношениях, оно действительно не подтверждается никакими другими источниками. Главное в другом. Этот текст в том виде, как он донесен до нас древнерусским летописным сводом начала XII в., содержит, казалось бы, неустранимое противоречие с политической ситуацией ок. 980 г. С одной стороны, поход направлен против «ляхов», т. е., согласно обычному смыслу древнерусского этнического названия «ляхъ», «лядьскии» — против Польши; Червен, Перемышль «и ины грады», занятые Владимиром в результате похода, названы «градами их (здесь и далее курсив в цитатах наш. — А. Н.)», т. е. польскими. С другой же стороны, чрезвычайно трудно представить себе, как Древнепольское государство могло владеть междуречьем Вепша и Западного Буга (Червенскими городами),[37] а тем более — территориями по Сану (Перемышль), не владея Краковской землей.[38] Между тем, согласно древнейшему чешскому хронисту Козьме Пражскому, по крайней мере до 999 г. Краковская земля принадлежала не Польше, а Чехии (Cosm. I, 33-34, р. 60). Более того, в учредительной грамоте Пражской епископии (вернее, описании ее границ), сохранившейся в списках 80-х гг. XI в., прямо утверждается, что ок. 973 г. восточная граница новообразованного диоцеза (возможно, не Пражского, а Моравского, учрежденного одновременно с Пражским) охватывала и Червенские города, и Перемышль. В самом деле, Пражская епархия, согласно этому документу, «имеет на востоке следующие границы: Буг и Стырь, а также город Краков и область под названием Ваг (Западная Словакия. — А. Н.) со всеми территориями, относящимися к поименованному городу Кракову» (Cosm. II, 37, р. 138; DD Heinr. IV, №390: «... ad orientem hos fluvios habet terminos: Bug scilicet et Ztir cum Gracouua civitate provintiaque cui Uuag nomen est cum omnibus regionibus ad predictam urbem pertinentibus, que Gracouua est»).

Литература, посвященная пражской грамоте 1086 г., необозрима. После детального изучения документа с точки зрения дипломатики стало ясно, что он действительно был изготовлен в императорской канцелярии Генриха IV (хотя фактически так и не был издан) и уже по одной этой причине не может быть фальсификатом Козьмы Пражского (Beumann— Schlesinger, 1961, s. 395-407; Krzemeńska—Třeštik, 1960, s. 79-88). Границы, описанные в грамоте, никоим образом не соответствуют ни политическим, ни церковным реалиям 1086 г., поэтому никак нельзя согласиться с теми, кто считал, что они (границы) очерчивают сферу политических претензий чешского князя, а затем короля Братислава II (1061—1092) и вышли из-под пера его брата, пражского епископа Яромира-Гебхарда (см. работы, перечисленные в обзоре: Łowmiański, 4, s. 483-484, przyp. 1494; здесь же, przyp. 1495, и критический разбор гипотезы). Если говорить только об интересующей нас восточной границе по Бугу и Стыри, то в оправдание ее появления в документе 1086 г. сторонники такой точки зрения пытались выдвинуть тот довод, что якобы именно этих рубежей достигали территориальные приобретения польского князя Болеслава II (1058—1079) на востоке в 1069 г. — цена за его помощь киевскому князю Изяславу Ярославичу (1054—1078, с перерывами) (ПСРЛ, 1, стб. 173-174; 2, стб. 162-163). Это, конечно же, не так. Ок. 1074 г. (датировки колеблются от 1069 до 1075 г.) Владимир Всеволодович Мономах по поручению Святослава и Всеволода Ярославичей ходил «на Сутеиску мира творит с ляхы», т. е. с Болеславом II (там же, 1, стб. 247). Из контекста ясно, что Сутейска была пограничным городом, и описание военных действий Давыда Игоревича на Волыни в 1090-е гг. позволяет уверенно локализовать ее, названную здесь рядом с Червеном, где-то на полпути от Перемышля к Владимиру (там же, 1, стб. 271; 2, стб. 246), а следовательно, — много западнее Буга. Коль скоро этот аргумент, таким образом, отпадает, то остается только отказаться от какого бы то ни было конкретного объяснения, приписав границу по Бугу и Стыри либо фантазии, либо неосведомленности епископа Гебхарда (Rhode, 1955, s. 78-81).

Вряд ли подобную вынужденную уклончивость можно признать удовлетворительным решением вопроса. Поэтому в настоящее время справедливо преобладает точка зрения, что Гебхард использовал актовые материалы X в. — вероятнее всего, как он и утверждает, учредительную грамоту Пражской (видимо, и Моравской) епископии, т. е. указанные границы соответствуют церковно-политической реальности ок. 973 г. (Buczek, 1939, s. 30-35; idem, 1959, s. 23-48; Łowmiański, 4, s. 486-488; Исаевич, 1972, с. 115-118; Labuda, 1988b, s. 125-151 — итоговая работа на обсуждаемую тему). Видеть в границах Пражской епархии, как они очерчены грамотой 1086 г., пределы предполагаемой Пражской миссийной митрополии времен епископа Адальберта-Войтеха (см. примеч. 3), нет сколько-нибудь серьезных оснований. Имя Войтеха, на авторитет которого в данном случае действительно ссылается Козьма, в самой грамоте 1086 г. не названо. Что касается соображения, будто Буг и Стырь не образуют никакого реального рубежа, так как текут параллельно друг другу (Королюк, 1964, с. 149-150; и др.), то на его несостоятельность мы уже указывали (Назаренко, 1994а, с. 114). Истоки Буга и Стыри находятся рядом — факт, известный средневековым писателям (например, Длугошу: Dlug. 1, р. 85-86; впрочем, Западный Буг здесь ошибочно назван Южным), как отмечал уже А. Белёвский (МРН, 1, р. 147, not. 9); думаем поэтому, что вряд ли соответствуют действительности и подозрения В. Д. Королюка (1964, с. 86), что «в Чехии имели довольно смутное представление об этом районе».

Итак, хотя Буг и Стырь в самом деле не могли обозначать линейного рубежа, они, тем не менее, обозначали вполне определенный точечный рубеж; именно он был в данном случае важен, поскольку коммуникационной осью здесь служил водораздел между бассейнами Бужско-Висленским, Днестровским и Припятско-Днепровским: через верховья Буга проникали в первый, через верховья Стыри — в последний. Характерно, что как раз в этой точке — у истоков Западного Буга и Стыри — сходятся племенные ареалы восточнославянских хорватов и волынян, насколько они выявляются по археологическим данным; западнее этого района названных древностей нет (Седов, 1982, с. 95, карта 11; с. 127, карта 18). Следовательно, перед нами еще и этнический рубеж. Западнее его, на сандомирско-червенских землях, по распространенному мнению, располагались уже западнославянские лендзяне, которых Константин Багрянородный включал в число данников Руси при Игоре и которые в 50—60-е гг. X в., после смерти Игоря, попали под власть пражского князя (подробнее о проблеме лендзян см. ниже).

Указанное противоречие между известием «Повести временных лет» о походе «к ляхом» и данными о чешской принадлежности Краковской земли и прилегающих к ней с востока территорий в историографии преодолевалось по-разному. Нет нужды разбирать всю гигантскую литературу вопроса в подробностях (см. достаточно детальные ее обзоры: Rhode, 1955, s. 23-56; Łowmiański, 5, s. 564, przyp. 1743). Отвлекаясь от сугубо конформистской точки зрения К. Потканьского и его последователей (см. примеч. 3), ограничимся тем, что выделим три принципиальные позиции. Первые две формально противоположны друг другу, но по сути близкородственны, так как представляют собой попытки выйти из положения, подвергнув сомнению данные либо Козьмы Пражского, либо «Повести временных лет». Стремясь, напротив, согласовать их, некоторые историки пошли по третьему пути — особой, не политической, а узко этнической, племенной, интерпретации летописного термина «ляхы». Рассмотрим эти три позиции по порядку.

С развернутой аргументацией в пользу первой из них выступил в работах 30—60-х гг. нашего века польский исследователь К. Бучек (Buczek, 1938, s. 203; idem, 1959, s. 43; idem, 1965, s. 132). Поскольку, по К. Бучку, во-первых, не только пражская грамота 1086 г., но и записка испанского еврея Ибрагима Ибн Якуба, посетившего Центральную Европу в 965/6 г. (Ibr. Ja’k., р. 50: «Страна Буислава [Болеслава II Чешского. — А. Н.] простирается в длину от города Праги до города Кракова»), недвусмысленно свидетельствуют о принадлежности Кракова Чехии по меньшей мере до 973 г., времени учреждения Пражской епископии, а во-вторых, «Повесть временных лет» под 981/2 г. говорит о Перемышле и Червене как польских городах, то приходится делать вывод, что последние оказались в руках польского князя Ме́шка I (ок. 969—992) между 973 и 981 гг. — вероятно, в результате расстройства польско-чешского союза после смерти в 977 г. первой жены Ме́шка чешки Добравки. Следовательно, сообщение древнерусской летописи следует предпочесть данным Козьмы Пражского, будто Краков был захвачен поляками только после смерти чешского князя Болеслава II (967—999), т. е. после 999 г. Такова вкратце точка зрения К. Бучка.

Оценивая ее, надо признать, что сведения первого чешского хрониста в данном случае действительно сбивчивы: относя утрату Кракова Чехией ко времени преемника Болеслава II, он при всем том приписывает захват Малой Польши Ме́шку I, умершему еще в 992 г. Поэтому давно раздавались голоса в пользу более ранней, чем то показано у Козьмы, датировки события. Чаще всего, однако, речь идет о 989/90, реже — о 987/8 г. (см. последний обзор проблематики: Labuda, 1988а, s. 264-292), для чего есть свои причины, не имеющие отношения к походу, датированному в летописи 981/2 г. (дело в том, что, описывая вооруженную борьбу Чехии и Польши в 990 г., Титмар Мерзебургский упоминает некое «королевство», regnum, отнятое Ме́шком у Болеслава Чешского, которое и стало причиной войны [Thietm. IV, 12, р. 146]; чаще всего это «королевство» идентифицируют с Силезией, но нередко и с Малой Польшей или и той, и другой вместе). Кроме того, следует помнить, что датировка Козьмы не настолько сомнительна, чтобы не находить себе до сих пор сторонников в науке (Havlik, 1961, s. 72; Łowmiański, 1961, s. 72;[39] и др.). Все это делает точку зрения К. Бучка, приписывающего Козьме Пражскому ошибку в целых двадцать лет, проблематичной. Относить польско-чешский разрыв и начало открытой войны между двумя западнославянскими странами к столь раннему времени было бы опрометчиво еще и потому, что после смерти в 983 г. Оттона II (973—983) ситуация 974—977 гг. повторилась до деталей: и чешский, и польский князья по-прежнему пребывали в одном лагере, снова выступив союзниками все того же баварского герцога Генриха II (955—976, 985—995) против малолетнего престолонаследника Оттона III (983—1002) (Lübke, 3, №228, где и главная литература вопроса; то, что Ме́шко I, если судить по молчанию источников, никаких активных действий в поддержку баварского герцога не предпринял, сути дела не меняет; участие польского и чешского князей в избрании Генриха Баварского королем на кведлинбургском съезде в марте 984 г., через три месяца после коронации Оттона III в Аахене, не может быть расценено иначе, как открытое выступление против Оттона). Сколько-нибудь широкого признания гипотеза К. Бучка не нашла.[40]

Зато весьма пестр лагерь тех, кто либо отрицал достоверность летописной статьи 6489 г. в целом, либо подвергал ее редактированию, которое коренным образом меняло смысл известия. Если не следовать за К. Бучком и, исходя из сведений Ибрагима Ибн Якуба и пражской грамоты 1086 г., признать, что в момент похода Владимира Краковская земля так или иначе находилась под властью чешских Пржемысловичей, то необходимо будет допустить, что в «Повести временных лет» упоминается на самом деле не о русско-польском, а о русско-чешском конфликте; такова точка зрения многих, преимущественно чешских, исследователей (Novotný, 1912, s. 579-580; Havlik, 1961, s. 70-73; Исаевич, 1972, с. 107-142; и др.). Понятно, однако, что подобное заключение может претендовать на убедительность только в том случае, если удастся объяснить, каким же образом возникло тогда ошибочное сообщение древнерусской летописи. Попытки такого рода действительно предпринимались, но ни одну из них нельзя признать удачной.

Так, А. А. Шахматов (1908в, с. 461-462) догадывался, что статья 6489 г. явилась домыслом составителя реконструируемого исследователем так называемого «Древнейшего свода» конца 1030-х гг. на основе припоминаний о событиях, связанных с борьбой Руси и Польши за Червенские города в первой половине XI в. — с захватом их польским князем Болеславом I Храбрым (992—1025) в 1018 и отвоеванием дружинами Ярослава и Мстислава Владимировичей в 1031 г. (ПСРЛ, 1, стб. 144, 150; 2, стб. 131, 137); датировка же именно 6489 г. объясняется якобы тем, что летописец вычел из 1031 г. «круглое число» — ровно 50 лет. Слабость этого построения очевидна. Не говоря уже об уязвимости гипотезы А. А. Шахматова о «Древнейшем летописном своде» 1037/9 г., оно вызывает сомнения еще и потому, что остаются непонятны мотивы, побудившие летописца XI в. измышлять фиктивный поход полувековой давности. Не видно и никаких текстологических затруднений, которые заставляли бы с подозрением отнестись к известию о походе «к ляхом» (мы имеем в виду содержание статьи 6489 г., но не ее датировку). Его концовка «... иже суть и до сего дьне под Русью», конечно, выдает руку редактора, но относится к числу стереотипных ремарок, которые сами по себе ничего не говорят о степени редакторского вмешательства в текст. Тождественная формула не раз встречается в «Повести временных лет», причем как в тех ее частях, которые относятся к началу XII в. (ср. об уличах и тиверцах в рассказе о расселении славянских племен: «... и суть гради их и до сего дьне»: ПСРЛ, 1, стб. 13; 2, стб. 9-10), так и в более ранних слоях (выражение «... есть же могыла его и до сего дьне» неоднократно сопровождает известия о погребении древнейших русских князей: там же, 1, стб. 39, 55, 75; 2, стб. 29, 43, 63). Это позволяет предполагать, что она вносилась именно составителем «Повести», а не безвестным летописцем первой половины XI в. Станет ли кто-либо на этом основании утверждать, будто известие о походе «к ляхом», равно как, скажем, о смерти Олега или Игоря, целиком сочинены в начале XII в.? Отсутствие же этого похода в каталоге военных предприятий Владимира Святославича из «Памяти и похвалы» Иакова Мниха, разумеется, еще не может служить достаточным поводом для признания летописного известия 6489 г. фантазией автора XI в.

Последующие попытки так или иначе скомпрометировать текст статьи 6489 г. уже не были столь радикальны. Допускалось, что в сообщении о походе «к ляхом» имеется определенное аутентичное ядро, хотя и осложненное и искаженное позднейшими редакционными наслоениями. Но вот конкретные реконструкции гипотетического первоначального текста выглядят совершенно по-разному. Так, Ст. Кучиньский в пространной работе, специально посвященной разбору летописной заметки 6489 г. (Kuczyński, 1965, s. 33-118; см. также: idem, 1962, s. 233-252), полагал, что в древнейшей записи читалось лишь «иде Володимер к ляхом», все же остальное следует отнести на счет контаминации с событиями 1031 г. и с гипотетическим походом Владимира на Польшу в 1012 г. В 981 г., по мнению историка, имело место не военное столкновение, а мирная встреча Ме́шка I и Владимира. Совсем иначе первоначальный вид статьи 6489 г. представлялся В. Д. Королюку (Королюк, 1952, с. 43-50; он же, 1964, с. 74-100). Сначала автор просто отбрасывает слова «... к ляхом и зая грады их» как «не соответствующие исторической действительности» (имеется в виду, что ни Червен, ни Перемышль в то время Польше не принадлежали). Затем исследуемый текст сравнивается с летописными известиями о других походах Владимира, где поименованы только племена: «Иде Володимер на ятвягы» под 6491 или «Иде Володимер на радимичи» под следующим 6492 г. (ПСРЛ, 1, стб. 82, 83; 2, стб. 69, 71) и др.; отсюда делается вывод, что в исходном тексте не могло быть поэтому также упоминания о Перемышле, Червене и «иных градах». Здесь избранный В. Д. Королюком метод, кажется, требовал бы признать, что никакой первоначальной заметки вообще не существовало, так как от содержательного сообщения попросту ничего не остается.

Но столь далеко автор не идет, а предполагает, что названия городов появились под пером редактора на месте племенных названий. В результате гипотетический прототип статьи 6489 г. приобретает вид: «Иде Володимер на хорваты (Перемышль. — А. Н.) и дулебы (Червенские города. — А. Н.)». В чем же причина ее последующей кардинальной правки, приведшей к появлению в ней имени «ляхов»? На этот главный для всей проблемы вопрос историк дает ответ, нам уже знакомый: под влиянием позднейших летописных сообщений под 1018 и 1031 гг.

Легко заметить, что методическим приемам Ст. Кучиньского и В. Д. Королюка в данном случае свойственна одна общая черта: господство общих соображений над конкретной, прежде всего текстологической (коль скоро речь идет о критике текста), аргументацией, переходящее порой в непозволительный произвол по отношению к этому тексту. С удивительным простодушием оба историка признавались, что ими руководило стремление покончить с «вредным мифом» об исконности русско-польской вражды. Найдется ли непредвзятый исследователь, который прямому свидетельству древнерусской летописи предпочел бы совершенно воздушные догадки о походе Владимира на Польшу в 1012 г. (о котором нет и намека в источниках), о переговорах Владимира с Ме́шком относительно совместных действий против печенегов, для чего, по мнению Ст. Кучиньского, киевский князь и совершил вояж от Днепра до Западного Буга (не проще ли было послать послов?), о невежественном летописце, который смешал события 981, 1012 и 1031 гг., перепутал Перемышль с волынским Перемилем, и т. п.?

Из конкретных соображений польского историка заслуживает внимания следующее: летописец говорит о походе «к ляхом», тогда как в сообщениях о военных походах обычно употребляется предлог «на»: Аскольд идет «на грекы», Олег — «на северяне» (ПСРЛ, 1, стб. 21, 24; 2, стб. 15, 17; присутствующее в Радзивиловском и Академическом списках «на ляхи» [там же, 1, стб. 81, примеч. 29; 39, с. 40], надо признать вторичным, возникшим из понятного стремления унифицировать не совсем типичное выражение) и далее постоянно; отсюда делается вывод, что военного похода Владимира в 981 г. якобы не было. Не отрицая в целом справедливости этого лингвистического наблюдения, укажем все-таки и на то, что подобное обычное словоупотребление знало и отнюдь не единичные исключения. Так, характерен контрпример из «Повести об ослеплении Василька Теребовльского», в которой хан Боняк и волынский князь Давыд Игоревич сначала идут «на угры» (речь идет о войне), а несколькими строками ниже — «к угром»; любопытно, что противник Давыда Ярослав Святополчич бежит при этом не «в ляхы» или «к ляхом», как следовало бы ожидать, а «на ляхы» (ПСРЛ, 1, стб. 270-271; 2, стб. 245-246). Есть и другие аналогичные случаи, из которых приведем только несколько выхваченных наугад: «Приде Володимер на Полотеск и уби Рогволода», — и тут же: «Приде Володимер Киеву (в Ипатьевском списке «к Киеву». — А. Н.) с вои многи» (там же, 1, стб. 76; 2, стб. 64); «Ярослав совокупи воя многы и приде Киеву» (в Радзивиловском и Академическом: «к Киеву») (там же, 1, стб. 149; 2, стб. 137); «Пошел бяше Мьстислав из Володимеря к Киеву ратью» (там же, 2, стб. 547). Ясно, что предлог «к» выражает всего лишь направление движения, но при том совсем необязательно только с мирными целями, как полагал Ст. Кучиньский. Отсюда следует, что отмеченная историком тонкость сама по себе еще отнюдь не достаточна для признания известия о военном походе Владимира неудачным позднейшим истолкованием гипотетической древней записи о мирном свидании Владимира с Ме́шком.

Переходя к реконструкции В. Д. Королюка, уместно отметить, что стилевой разнобой между статьей 6489 г. и известиями о других походах Владимира, который служит отправной точкой для исследователя, возник не в последнюю очередь после того, как сам В. Д. Королюк удалил из текста племенное название «ляхы», по его мнению, вторичное. Далее, если даже придавать этому разнобою особое значение, то все равно из него вовсе не следует, будто один тип оформления статей — древний, «правильный», а другой — «неправильный» и потому позднейший. Следует же отсюда, строго говоря, только то, что сравниваемые сообщения происходят из разных источников — а это, кстати говоря, вероятнее всего, так и есть: вспомним еще раз, что поход «к ляхом» не значится у Иакова Мниха. Наконец, допуская вслед за В. Д. Королюком, что целью редактора XI в., заменившего племенные названия на наименования городов, было максимально сблизить для неосведомленного читателя терминологию статей 981, 1018 и 1031 гг., позволительно спросить, почему же в таком случае этот предполагаемый редактор, тем не менее, предпочел вариант «Червен», а не «Червенские грады», как читается под 1018 и 1031 гг.? Это возражение уже было выдвинуто в свое время А. Поппэ (Poppe, 1958, s. 277-278). В. Д. Королюк отводил его под непонятным предлогом, что-де неизвестно, был ли термин «Червенские грады», употребительный в XI в., в ходу уже во второй половине X в. (Королюк, 1964, с. 95). Но ведь речь как раз и идет о терминологии, свойственной гипотетическому редактору XI в., которого постулировал сам В. Д. Королюк. Резюмируя, приходится констатировать, что неубедительность попыток глубокого вмешательства в текст летописи лишний раз убеждает в справедливости общего методического принципа: там, где текстолог видит себя вынужденным прибегать к правке, он обязан идти путем по возможности минимальных «хирургических» конъектур, а не смертельных для пациента ампутаций.

Осталось рассмотреть третий из упомянутых выше способов разрешить загадку «ляхов» в статье 6489 г. В наиболее развернутом и аргументированном виде он представлен в работах Г. Лябуды (Labuda, 1981, s. 11-19; idem, 1988с, s. 167-211). Известный польский медиевист исходит из того (думается, уже бесспорного) факта, что др.-русск. ляхъ, лядьскии отражают тот же этноним, который зафиксирован и памятниками IX–X вв. в формах Lendizi (в так называемом «Баварском географе» второй половины IX в.: Назаренко, 1993б, с. 13-14; см. также издание в главе II) и Λενζανηνοι / Λενζενίνοι у Константина Багрянородного (середина X в.) (Const. DAI, cap. 9.10, 37.44, 1969, p. 56, 168; 1989, p. 44-45, 156-157: греческий оригинал и русский перевод). Коль скоро этот этноним стал в древнерусском языке названием поляков в целом (в отличие от племенного названия польских полян, легшего в основу нем. Polen), то ясно, что его носители должны были селиться в районе русско-польского пограничья. В то же время Константин не только именует Λενζανηνοι (за которыми в современной науке закрепилось название «лендзяне») «данниками» (πακτιωται) Руси, но и утверждает, что они участвовали в сплаве лодок-однодеревок к Киеву. Следовательно, лендзянам должны были быть доступны по меньшей мере самые западные из южных притоков Припяти, т. е. Стырь. Если так, и др.-русск. ляхъ (← праслав. *lę(d)-xъ) по своему происхождению есть не что иное как племенное название лендзян, то нельзя ли предположить, что в летописной заметке 6489 г. термин «ляхы» имеет то же значение или, иными словами, что Червен и Перемышль были племенными городами лендзян? Такая мысль возникала в умах историков неоднократно, хотя конкретные локализации лендзян при этом разнились. Так, X. Ловмяньский искал их на Сандомирщине, а районы Червена и Перемышля считал зоной вторичной экспансии этого племени (Łowmiański, 1953, s. 96-114; idem, 5, s. 495-501; некогда распространенное в польской науке мнение о великопольской локализации Lendizi «Баварского географа», в отличие от Λενζανηνοι Константина, можно считать преодоленным: Назаренко, 1993б, с. 31-34, примеч. 38); Т. Василевский попросту отождествлял лендзян с летописными дулебами (Wasilewski, 1976, s. 181-193); Г. Лябуда же предпочитал исходить из текста статьи 6489 г., полагая, что Перемышльская земля и Червенские грады как раз и составляли племенную территорию лендзян.

Из всех существующих толкований статьи 6489 г. предложенное Г. Лябудой (имевшим, впрочем, как сказано, предшественников) можно было бы счесть наиболее обоснованным. Высказывавшееся в свое время возражение, что древнерусской летописи будто бы в корне чуждо и совершенно не известно название «ляхъ» в его узком, племенном, значении (см., например: Королюк, 1964, с. 97), видимо, все-таки не совсем верно. Сошлемся на известный пассаж «Повести временных лет» о расселении лехитских племен: «Словене же ови пришедше седоша на Висле и прозвашася ляхове, а от тех ляхов прозвашася поляне ляхове, друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне» (ПСРЛ, 1, стб. 6; 2, стб. 5),[41] откуда видно, что, по мнению летописца, польские поляне, ядро государства Ме́шка I, получили имя ляхов по названию других ляхов, сидевших по Висле.

Еще одна трудность, сопряженная с гипотезой Г. Лябуды, вызвана тем, что на землях, которые историк «отдал» лендзянам (Перемышль), в науке принято помещать упоминаемых «Повестью временных лет» хорватов (Седов, 1982, с. 123-129; здесь и важнейшая литература). Сам Г. Лябуда пытается преодолеть это затруднение, предлагая новую локализацию летописных хорватов — на левобережье Днепра, по соседству с вятичами и северянами, а точнее — по Ворскле и верховьям Северского Донца (со ссылкой на мнение польского археолога Я. Котлярчика: Kotlarczyk, 1971, s. 161-186). Эта попытка вряд ли состоятельна, так как археологически данный ареал разнороден: на западе его представлены древности, которые нет возможности как-то выделить из северянских, а на востоке отчетливо доминируют памятники салтово-маяцкой, т. е. уже неславянской, культуры (Седов, 1982, с. 135, карта 20). Свое мнение Г. Лябуда весьма неудачно старается подкрепить ссылкой на летопись; он указывает, что в 992 г., после возвращения Владимира «с воины хорватьскыя, и се печенези придоша по онои стороне от Сулы» (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106), и почему-то уверен, будто «по онои стороне» значит «с той же стороны, откуда вернулся Владимир» (Labuda, 1988с, s. 200, przyp. 83); выходит, что хорваты сидели где-то в Посулье. Однако это вовсе не так, и «оноя сторона» летописца-киевлянина — это всего лишь противоположный левый берег Днепра; ср., например, сообщение о разделе Руси между Ярославом и Мстиславом Владимировичами в 1026 г.: «... и разделиста по Днепр Русьскую землю, Ярослав прия сю сторону (правобережную Киевщину. — А. Н.), а Мьстислав ону (левобережную Черниговщину. — А. Н.)» (ПСРЛ, 1, стб. 149; 2, стб. 137). Видимо, традиционная точка зрения все же ближе к истине, и летописных хорватов надо искать на русско-польском пограничье. Но и в этом случае локализация лендзян страдает известной неопределенностью, так что «хорватскому контраргументу» против гипотезы Г. Лябуды можно было бы и не придавать решающего значения.

Далее, в предлагаемой схеме Червенские города представлены частью племенной территории бужан, которые, в свою очередь, рассматриваются как подразделение лендзян. И эта конструкция, похоже, неверна, поскольку в уже упоминавшемся «Баварском географе» лендзяне-Lendizi названы отдельно от бужан (Busani), что, кстати говоря, фактически перечеркивает также локализацию лендзян Т. Василевским (см. выше). Но и этот дефект позволительно было бы не воспринимать слишком серьезно, а просто внести в построение Г. Лябуды некоторые поправки: допустив, что лендзянские однодеревки, упоминаемые Константином Багрянородным, могли достигать Припяти через какие-то волоки (как в конце XI в. ходили в Киев «лодьи от Перемышля»: Абрамович, 1911, с. 108, 207; слово 31 о Прохоре Лебеднике), ограничить земли бужан правобережьем Западного Буга. Хуже другое — что здесь сложности не кончаются.

По Г. Лябуде, территория Червенских городов и Перемышльская земля объединены в общий племенной ареал, хотя данные как физической, так и исторической географии заставляют усомниться в этом. Одна практически изолирована от другой обширной пущей на водоразделе между бассейнами Сана и верхнего Западного Буга, именуемой по-польски Rostocze. Именно поэтому политически Червенские города оказались связаны с Волынью, а не с Перемышлем (позднее — Галичем) (Насонов, 1951, с. 127-133); характерно, что и сам Г. Лябуда вынужден признать лендзян состоявшими из двух племен с разными названиями — из бужан и племени с неустановленным названием (Labuda, 1988с, s. 191). Наконец, сама локализация лендзян на основе статьи 6489 г. слишком похожа на petitio principii — неявную подстановку желаемого результата в условия задачи: ведь для того, чтобы обосновать вероятность тождества «ляхов» в этой статье с лендзянами, как раз и требуется доказать, что лендзяне селились на указанных в летописи землях.[42]

Как видим, историографическая ситуация такова, что новое обращение к теме не может показаться неоправданным. Но еще важнее то, что решение вопроса, которое мы намерены предложить, основано не на новой комбинации старых источников, а само собой вытекает из нашей реконструкции событий того периода, который непосредственно предшествовал походу Владимира и характерной приметой которого был русско-немецкий союз против Чехии. Тем самым (считаем нелишним еще раз подчеркнуть это методически важное обстоятельство) гипотеза о русско-немецком сотрудничестве при Ярополке Святославиче и новая трактовка трудного для истолкования летописного известия о походе Владимира «к ляхом» как бы взаимно «подпирают» друг друга, в результате чего все построение приобретает дополнительную прочность.

При изучении статьи 6489 г. в центре внимания всегда находилось ее содержание, вопрос же о датировке оставался в тени, хотя условность летописной даты отмечалась не раз (см., например: Линниченко, 1884, с. 77; Флоровский, 1935, с. 25; Королюк, 1964, с. 89; Kuczyński, 1965, s. 36-41; Wasilewski, 1989, s. 311-312). He стоит, однако, думать, что эта дата произвольна или случайна. Неизвестный сводчик, подверставший сообщение о походе «к ляхом» в одну годовую статью с походом против вятичей, должен был руководствоваться какими-то соображениями, иначе следовало бы ожидать, что оно было бы просто выделено в самостоятельную статью, как это сделано с другими войнами Владимира, расположенными по годам последовательно друг за другом: 981 г. — вятичи, 982 г. — вятичи «второе», 983 г. — ятвяги, 984 г. — радимичи, 985 г. — болгары. Существенно и то, что непосредственно после усмирения вятичей, происходившего, согласно «Повести временных лет», одновременно с занятием Перемышля и Червена, говорится о походе против ятвягов. Не подлежит сомнению, что ятвяжская война (освоение будущей Берестейской волости) была самым непосредственным образом связана с присоединением соседних Червенских городов. Раз так, то упоминание о походе против ятвягов у Иакова Мниха — причем в той же самой последовательности, что и в летописи, после похода на «обоих» вятичей — может служить известным подтверждением летописной относительной хронологии и отчасти компенсировать молчание Иакова о походе «к ляхом».

Обсуждая вопрос датировки этого похода, нет смысла слишком углубляться в существующие неоднозначные взгляды на древнейшее русское летописание. Отсылки к теориям Л. В. Черепнина (1948, с. 332-333) о летописи Владимира 995/6 г., Д. С. Лихачева (1947, с. 44-76) или А. Н. Насонова (1969, с. 22-46) — об аналогичных сочинениях эпохи Ярослава и т. п. не докажут достоверности даты 981/2 г. в силу спорности самих теорий, да и неясности, насколько эти гипотетические древнейшие летописные своды были насыщены датами. Если оставаться в кругу реально существующих текстов, то яркий образец хронографического памятника, предшествовавшего сводам конца XI («Начальному своду») и начала XII в. («Повести временных лет»), дает летописчик эпохи Владимира, использованный в «Памяти и похвале князю Владимиру» Иакова Мниха. Его содержание в целом сходно с «Повестью», но выказывает и некоторые серьезные отличия: кроме отсутствующего у Иакова похода «к ляхом», это — сообщение о походе против хазар (которого, напротив, нет в «Повести»), относительная хронология крещения Владимира и взятия Корсуня (в «Повести» первое следует за вторым, в «Памяти и похвале» — наоборот) и др. Но самое важное для нас в данном случае отличие касается не содержания, а оформления текста: он не разбит на погодные статьи, и все хронологические указания (за исключением двух точных дат — вокняжения Владимира в Киеве, которую в главе VII мы возвели к церковному помяннику, и кончины князя) носят относительный характер: Владимир крестился «в десятое лето по убиении брата своего Ярополка», «на другое лето по крещеньи к порогом ходи, на третье Корсунь город взя» и т. д. (Зимин, 1963, с. 72). Что летописям, построенным на эре «от сотворения мира», предшествовали исторические сочинения с летосчислением по годам правления князей, бесспорно (Данилевский, 1983, с. 65). Именно ошибка в пересчете такой относительной хронологии в абсолютную стала причиной неверной даты вокняжения Владимира в Киеве в «Повести временных лет» (980/1 вместо 978/9 мартовского года). Эта ошибка, понятно, должна была повести к сдвигу на два года и в датах походов Владимира языческого периода, коль скоро они были показаны относительно начала киевского княжения, как события христианского времени — относительно крещения. Итак, если известие о походе «к ляхом» входило в состав того или иного древнего исторического сочинения, построенного на относительной хронологии, то его (поход) следовало бы фактически датировать не 981/2, а 979/80 мартовским годом, следующим после захвата Владимиром столицы Руси. Такая поправка уже предлагалась (Линниченко, 1884, с. 77-78, примеч. 4; Греков, 1959, с. 480; Wasilewski, 1989, s. 311-312). Ее достоинство в том, что она помещает акцию Владимира во вполне определенный контекст международной политики, который позволяет без труда развязать все, казалось бы, уже безнадежно запутанные узлы.

В 978 г., как мы помним, чешский князь Болеслав II, наиболее активный член антиоттоновской коалиции, вынужден был пойти на мир с Оттоном II. Положение Ме́шка I Польского в результате этого осложнилось. Хотя в источниках нет сведений о сколько-нибудь деятельном участии Польши в борьбе против Оттона II в 974—977 гг., но нет и никаких данных о его примирении с империей. Вот почему поход германского императора против каких-то славян в ноябре-декабре 979 г., о котором сообщают «Деяния епископов Камбрэ» (памятник 40-х гг. XI в.) (Böhmer, II/2, №798а; Lübke, 2, №206; Gesta ep. Camer. I, 101-102, p. 442-443: «... imperator a finibus sui regni procul remotus super Sclavones, quos adversum ierat, expugnandos morabatur... Iam vero brumalis intemperiei pruinis incumbentibus imperator revocata manu a bello ad villam Palidam, propriam videlicet sedem, in natale Domini est reversus» — «... император весьма удалился от границ своего королевства, пребывая [в стране] славян, против которых он выступил войною ... Уже в зимнюю непогоду и проливные дожди император, отозвав войско из похода, на Рождество Господне вернулся в имение Пёльде, собственную свою резиденцию»), в историографии обычно трактуется как направленный против Польши: замирив Болеслава II, Оттон решил покончить и с его польским союзником (Giesebrecht, 1, s. 583; Holtzmann, 1941, s. 264; Labuda, 1, s. 165-166; Bulin, 1961, s. 120-123; Łowmiański, 5, s. 554-558; и мн. др.). Особое мнение было высказано К. Бучком, который, удревняя польско-чешский разрыв (см. выше), удревнил соответственно и польско-немецкий мир. Он считал, что второй брак Ме́шка I с Одой, дочерью маркграфа Саксонской северной марки Дитриха, закреплявший примирение польского князя со своим западным соседом, состоялся не ок. 980 г., как принято считать, а в 977/8 г., поход же 979 г. был направлен против каких-то других (прибалтийских?) славян (Buczek, 1959, s. 43; idem. 1965, s. 132). Хотя эта мысль не нова (польское направление похода отрицали, например: Uhlirz К., 1902, s. 127, Anm. 29; Curschmann, 1906, s. 83, Anm. 3) и хотя она нашла некоторый отклик в историографии (Hellmann, 1956, s. 57; Borawska, 1961, s. 13-14; Ludat, 1971, s. 117, Anm. 148, s. 123, Anm. 177; надо заметить, что все перечисленные авторы просто солидаризовались с К. Бучком, не проводя самостоятельного исследования вопроса; Д. Боравска заявила о готовящейся ею специальной работе о походе 979 г., которая, однако, насколько нам известно, так и не вышла), признать ее основательной ни в коем случае нельзя. Не будем здесь повторять всех аргументов, уже высказывавшихся нами в пользу традиционной точки зрения (Назаренко, 1994а, с. 117-118), укажем только на решающие, по нашему мнению, моменты и приведем некоторые дополнительные соображения.

Характер сообщения Титмара Мерзебургского (начало XI в.) о женитьбе Ме́шка на Оде предполагает какой-то успешный для Польши военный конфликт с Германией, непосредственно предшествовавший этому матримониальному союзу. В самом деле, брак был заключен «ради блага отечества и вследствие необходимости добиться мира ... Ею (Одой. — А. Н.) ...на родину возвращено множество пленных, разбиты цепи узников, распахнуты темницы для осужденных» и т. п. — так несколько выспренно излагает дело мерзебургский епископ и хронист (Thietm. IV, 57, р. 196: «... propter salutem patriae et corroboracionem pacis necessariae ... Namque ab ea ... captivorum multitudo ad patriam reducitur, vinctis catena solvitur, reisque carcer aperitur»). Поход 979 г., как то достаточно ясно видно из несколько завуалированного текста «Деяний епископов Камбрэ», был действительно неудачен для Оттона II, но главное — нет сведений о каком-либо другом военном предприятии Германии против Польши в это время, которое можно было бы соотнести с данными Титмара. Г. Людат (Ludat, 1971, s. 41, 142, Anm. 314-315) пытался поставить с ними в связь не поддающееся точной датировке известие Бруно Кверфуртского в его «Житии св. Адальберта» о поражении, нанесенном польским князем маркграфу Саксонской восточной марки Ходону (969—993), отделив его от событий 979 г. (Vita Adalb. II, cap. 10, p. 8-9: «Actum est bellum cum Polanis, dux eorum Misico arte vicit; humiliata Theutonum magnanimitas terrain lambit, Hodo pugnax marchio laceris vexillis terga vertit» — «Была война с поляками, герцог которых Ме́шко победил хитростью; немецкая гордость унижена, повергнута в прах, воинственный маркграф Ходон спасся бегством с клочками знамен»). Однако сделано это было по единственной причине: немецкий историк, вслед за К. Бучком, полагал, что поход 979 г. к Польше не имел отношения; следовательно, при решении вопроса о 979 г. толкование Г. Людатом известия «Жития св. Адальберта» доказательной силы не имеет, и можно остаться при утвердившемся в науке мнении, что в «Житии» и «Деяниях епископов Камбрэ» идет речь об одном и том же событии, а именно — о войне с Польшей осенью 979 г. Впрочем, вполне допустимо также предположение, что у Бруно имеется в виду война между Ме́шком I и маркграфом Ходоном в 972 г., закончившаяся разгромом последнего у Цедыни (Lübke, 2, №162), но сообщение Титмара о возвращении пленных с этими событиями связать невозможно, так как цедынских пленников польский князь был вынужден вернуть еще в 973 г. (Thietm. II, 29, р. 74-76). Далее, немецкое войско возвращается в Пёльде, императорскую резиденцию в Гарце, а это полностью исключает прибалтийское направление похода 979 г. Наконец, летописная статья 981/2 г., к дате которой К. Бучек апеллирует как к заведомому terminus ante quem для польско-чешского разрыва (а значит, и для польско-немецкого мира), сама представляет собой предмет научной дискуссии.

Итак, мы продолжаем считать единственно удовлетворительным мнение, что поход 979 г. был направлен против Ме́шка I. Как выяснилось, на этот же год падает и война Владимира с «ляхами». Одновременность выступления Руси и Германии заставляет вспомнить об их совместных действиях против Чехии двумя годами ранее. Естественно было бы думать, что русско-немецкий союз, столь успешный при Ярополке, продолжал действовать и при Владимире. Такой вывод легко разрешает все недоумения, связанные с летописным сообщением 6489 г. В самом деле, разве не странно, что Владимир, едва сев в Киеве, на следующий же год совершает поход на отдаленную западную окраину своей державы? Эта странность усугубляется тем, что переворот в столице Руси вызвал отложение некоторых подчиненных ей восточнославянских племен: в том же 979 г. Владимир вынужден усмирять «заратившихся» вятичей. В рамках нашей гипотезы дело объясняется просто. Война Руси на тогдашних восточных рубежах Древнечешского государства, т. е. на землях к западу от «Буга и Стыри», досталась Владимиру в наследство от брата Ярополка, так же как и русско-немецкий союз, один из инструментов в этой войне. Совместные действия против Польши были согласованы, очевидно, летом 978 г. во время пребывания в Киеве немецкого посольства, направленного к Ярополку, но вынужденного присутствовать при вокняжении Владимира (см. подробнее в главе VII). Возмущение вятичей помешало Владимиру выступить летом, как то обычно бывало, чем, вероятно, объясняется и позднее выступление его союзника Оттона II (он вернулся из похода лишь к Рождеству!), которое, если верить источнику, повлияло на неудачу предприятия. Территориальные приобретения, сделанные, как можно предполагать, Киевом на западе при Ярополке во время столь успешной для союзников кампании 977 г., не были закреплены в следующем году из-за междоусобия Святославичей, и лишь в 979 г. киевскому князю удалось окончательно занять «Перемышль, Червен и ины грады». Но поход, при всем том, в полном согласии с «Повестью временных лет», направлялся против «ляхов», т. е. против Польши Ме́шка I: продолжал действовать русско-немецкий союз, который, несомненно, был очень ценен для Руси как определенная гарантия от возможных попыток Болеслава II Чешского вернуть себе земли, столь важные для древнерусской дальней торговли с Западом. При такой реконструкции событий сообщение летописи о походе «к ляхом» практически не нуждается в корректировке. «Лишним» оказывается только местоимение «их» («зая грады их»), которое относится к разряду «самоочевидных» дописок (раз война с «ляхами», следовательно и города «их») и могло быть добавлено любым редактором — возможно, тем, кто снабдил известие концовкой «... иже суть и до сего дьне под Русью», т. е., как мы полагаем, автором «Повести временных лет».

Справедливости ради надо признать, что предположение о согласованном характере русских и немецких военных действий в 979 г. высказывали еще И. А. Линниченко, а не так давно — Т. Василевский (Линниченко, 1884, с. 77; Wasilewski, 1989, s. 312-314), первый — в самой общей форме (Владимир якобы воспользовался «натянутыми отношениями» между Польшей и Германией в то время), а второй — в редакции, которая нам представляется неудовлетворительной. Т. Василевский, во-первых, считает, что «ляхы» статьи 6489 г. — это лендзяне, которых он отождествляет с дулебами-бужанами по обоим берегам Западного Буга. О недостатках такой точки зрения достаточно сказано выше. Во-вторых (что важнее), предположение польского историка страдает роковым внутренним противоречием, которого сам автор, судя по всему, не замечает. Отправляясь в поход 979 г., Владимир использовал, по мысли Т. Василевского, удобный момент, когда чешский князь Болеслав II по требованию Оттона II был якобы занят войной против Польши (отметим, что источники об участии Чехии в военных действиях 979 г. ничего не знают). Но если наступление киевского князя имело целью лендзянские, т. е. по тогдашней политической принадлежности — чешские, земли, то возникает парадоксальная ситуация: Русь в союзе с Германией воюет против Чехии, другой союзницы той же Германии. Правильная по сути идея оказалась неудачной по исполнению; она живет только в предположении, что поход 979 г. был и в самом деле направлен против Польши.

В связи с таким заключением нельзя не упомянуть об одном неоднократно обсуждавшемся в науке сообщении «Галицко-Волынской летописи». Говоря об участии Даниила и Василька Романовичей в междоусобной войне в Польше после гибели в 1227 г. князя Лешка Белого, главные события которой развернулись под польским городом Калишем, летописец между прочим замечает, что русские князья «внидоста со славою в землю свою, иныи бо князь не входил бе в землю Лядьску толь глубоко, проче Володимера Великаго, иже бе землю крестил» (ПСРЛ, 2, стб. 758). Что за поход Владимира Святославича имеется в виду? Очевидно, тот, о котором идет речь в «Повести временных лет» под 6489 г., потому что никакого другого похода этого князя против Польши летописи не знают. Таким образом, в представлении галицко-волынского летописца XIII в. военные действия Владимира в 979 г. отнюдь не ограничивались районами Перемышля и Червена, а захватывали и внутренние области Польши. Однако с распространением в литературе идеи о «ляхях»-лендзянах стали по вполне понятным причинам высказываться сомнения в правдоподобности этого известия, которое пытались низвести до панегирической «легенды» (см., например: Головко, 1988, с. 13). Ввиду того, что в летописных «ляхах» 6489 г., как мы стремились показать, вовсе нет надобности видеть лендзян, мотив для подобных сомнений отпадает. Но дело не только в этом; ясно, что предполагаемая «легенда» не может принадлежать относительно позднему галицко-волынскому летописцу. Если он и был панегиристом, то именно Романовичей, а не Владимира Святославича — зачем же ему было ограничивать значение подвигов своих героев упоминанием о давнем прецеденте, к тому же вымышленном им самим? Даниил Романович сравнивается с Владимиром Святым на страницах «Галицко-Волынской летописи» не однажды. Под 1254 г. описан поход Даниила в Чешскую Силезию («землю Опавськую»); по выражению летописца, князь действовал, «славы хотя, не бе бо в земле Русцеи первее, иже бе воевал землю Чьшьску, ни Святослав Хоробрый, ни Володимер Святыи» (ПСРЛ, 2, стб. 821, 826; здесь летописец XIII в., конечно же, заблуждается или несколько искажает факты «в пользу» своего героя: по меньшей мере один поход древнерусских князей в Чехию известен — это поход Владимира Всеволодовича Мономаха и Олега Святославича «за Глоговы, до Чешьскаго леса» в 1075—1076 гг.: ПСРЛ, 1, стб. 199, 247; 2, стб. 190). Думается, примерно так выразился бы летописец Даниила и в интересующем нас случае, если бы у него не было вполне определенных оснований приписывать Владимиру поход не просто на русско-польскую границу (дело обычное), а в самую глубь польских земель. Не задаемся вопросом, каковы именно могли быть эти основания (не дошедшие до нас летописные сведения, устные предания или т. п.), за невозможностью конкретного на него ответа. Но разве это умаляет значение свидетельства «Галицко-Волынской летописи»? Чтобы усомниться в нем, мало усомниться в достоверности статьи 6489 г. — во-первых, потому что тогда подобные сомнения не могли бы использоваться в качестве аргумента для дискредитации этой статьи, а во-вторых, потому что известие «Повести временных лет» не могло быть единственным источником «Галицко-Волынской летописи» (в последнем сказано существенно больше, чем в первом). Пока никаких других доводов, которые заставили бы заподозрить летописца Даниила Галицкого в беспочвенном преувеличении, не представлено, мы вправе считать, что его известие и наше прочтение статьи 6489 г. подтверждают друг друга (рассказ о походе Романовичей под Калиш иногда рассматривают как первоначально самостоятельную повесть, вставленную в летопись: Черепнин, 1941, с. 248; Котляр, 1997, с. 97; такое уточнение не может сколько-нибудь заметно повлиять на ход только что изложенных рассуждений).

В заключение сюжета о русско-немецком союзе 979 г. вернемся на мгновение к обсуждавшемуся в предыдущей главе известию «Никоновской летописи» под 979/80 г. о послах к Ярополку от папы. Успешная интерпретация сведений о походе «к ляхом» основана на возможности «сдвинуть» летописную датировку похода 981/2 г. на два года ранее. Та же операция с датой папского посольства к Ярополку приводит к 977/8 мартовскому году, когда, если верна наша реконструкция событий 974—978 гг., в Киев действительно прибыло посольство Оттона II, возглавлявшееся «анепсием» императора Петром. При вероятном итальянском происхождении последнего, а также самой цели посольства (конфирмация Ярополка Святославича и его бракосочетание с немецкой принцессой) присутствие в делегации в том числе и папских представителей было бы понятным. Это дает право предполагать, что информация «Никоновской летописи» в данном случае вполне может восходить к какому-то доброкачественному источнику.

Последующее развитие русско-немецких отношений, насколько оно отразилось в источниках, ведет нас к событиям начала 980-х гг. Основу для дальнейшего анализа составят два малоизученных вещевых памятника — свинцовые медальоны-подвески с изображением императора Оттона II и его супруги гречанки Феофано, венчаемых Христом. Иконографически оба представляют собой происходящие от разных матриц реплики одного и того же изображения императорской четы — резного рельефа на слоновой кости, ныне хранящегося в Париже (Musee Cluny, №1035) и неоднократно издававшегося (Goldschmidt—Weitzmann, 1979, №85; Schramm P. E., 1983, s. 342, Taf. 91; см. рис. 1). Рельеф из Музея Клюни, в свою очередь, имеет прототипом аналогичный византийский сюжет (это видно, например, по характерной ниспадающей с левой руки Оттона II складке плаща, имитирующей византийский лор) — возможно, рельеф на слоновой кости из парижского Cabinet des Medailles, если этот последний изображает византийского императора Романа II (946/59—963) с его первой супругой Бертой-Евдокией, а не Романа IV Диогена (1068—1071) и его жену Евдокию Макремволитиссу (мнения специалистов здесь разделились; см., например: Dölger, 1953, s. 1004; Kalavrezou-Maxeiner, 1977, р. 305-325; Goldschmidt— Weitzmann, 1979, №139). Один из медальонов ныне хранится в Национальном музее в Хельсинки, куда он попал как дар художника Александра Блоскова из Райволы (между Выборгом и Петербургом) в 1921 г., но в науку был введен много позже финским антикваром К. А. Нордманном (Nordmann, 1953, s. 133-139; см. рис. 2а, б). Другой экземпляр, современное местонахождение которого неизвестно, входил в частное собрание известного русского византиниста М. В. Алпатова; по предоставленной им фотографии лицевая часть медальона была в 1928 г. опубликована в каталоге П. Э. Шрамма (Schramm Р. Е., 1983, s. 343, Taf. 92 [в издании 1983 г. здесь же воспроизведен и медальон из Хельсинки]; см. рис. 3). Обстоятельства и точные места находок как того, так и другого экземпляров неизвестны, но их происхождение из русских частных собраний позволяет думать, что обнаружены они были на территории России. Аналогов этим русским находкам не зафиксировано.

Рис. 1. Оттон II и Феофано: резьба по слоновой кости (Musee Cluny, №1035)

То немногое, что можно найти об этих медальонах в литературе, связано преимущественно с иконографическими деталями и с прочтением надписей. Говоря же о назначении этих изделий, исследователи так или иначе варьируют точку зрения К. А. Нордманна, что медальоны были изготовлены в целях политической пропаганды Западной империи.

В принципе против такой идеи, высказанной к тому же в максимально общей форме, нет причин возражать. Надо, однако, помнить, что первоначальная мысль К. А. Нордманна (и именно в этом виде ее поддержал своим авторитетом Ф. Дёльгер) была более конкретна: речь шла о пропаганде императорского титула, принятого Оттоном II по византийскому образцу, быть может, под влиянием Феофано в конце своего правления (Nordmann, 1953, s. 137; Dölger, 1961, s. 148-152). Известно, что с весны 982 г., после того как Оттон II занял Калабрию и овладел здесь византийским портовым городом Тарентом, итальянская канцелярия германского императора начинает систематически употреблять применительно к нему титул «римский император» («imperator Romanorum») (Schramm Р. Е., 1969, s. 211-216), чего не было ни до этого, ни после смерти Оттона II (983 г.) вплоть до 996 г., когда аналогичная практика укореняется уже при несколько иных обстоятельствах в правление Оттона III (Ohnsorge, 1958с, s. 294).

Действительно, на рельефе из Музея Клюни этот титул имеется; над головой Оттона II читается надпись с характерным смешением латинских и греческих букв: Otto imp[erator] Ρ[ω]μαν[οrum] α[υγουστο]ς, а над головой Феофано: imp[eratrix] α[υγουστο]ς (так вместо правильного αυγουστη). Поскольку изображения на медальонах являются явными копиями с рельефа, то естественно было бы ожидать, что и надписи на них будут того же происхождения. На аверсе экземпляра из Хельсинки (рис. 2а) отчетливо прочитываются колончатые (а не горизонтальные, как на рельефе) надписи: OTTON А[ΥГОΥСТО]С (Schramm Р. Е., 1983, s. 195, лев. стб.) или ОТТО М А[ΥГОΥСТО]С (Dölger, 1961, s. 150; при таком прочтении в М можно видеть остаток от IMP[ERATOR] оригинала; чтение Ф. Дёльгера кажется нам более верным) и ΘΕΟΦΑΝΩ А (окончание не поместилось на оттиске; последняя альфа хорошо видна, но почему-то не отмечена ни у П. Э. Шрамма— Ф. Мютериха, ни у Ф. Дёльгера). На втором медальоне (рис. 3) надписи горизонтальные: ОТтоМ и ΘеοΦ[ΑΝ]ω (П. Э. Шрамм предлагает: οτων — θ[ε]οφ[αν]ω [Schramm Р. Е., 1983, s. 195, прав. стб.], что, на наш взгляд, менее вероятно; литера О, подписанная под сильно укороченной Т, читается довольно отчетливо). Как видим, эпитета Romanorum здесь нет. Предположить, что изготовитель буллотирия или отливочной формы не сумел просто разместить полный титул на лицевой стороне, трудно, потому что по крайней мере на экземпляре из Хельсинкского музея места вокруг непропорционально уменьшенной фигуры Оттона вполне достаточно. Обратимся поэтому к реверсу «финского» медальона (обратная сторона другого, напомним, неизвестна), на которой в центре изображен греческий шестиконечный «голгофский» крест; его ступени переданы упрощенно в виде П-образного уступа, а на самой вершине креста добавлена сильно укороченная дополнительная балка (рис. 2б).

Рис. 2. Оттон II и Феофано на медальоне из Национального музея в Хельсинки: а — лицевая сторона; б — оборотная сторона

Рис. 3. Оттон II и Феофано на медальоне из коллекции М. В. Алпатова

П. Э. Шрамм трактует крест как восьмиконечный и потому вынужден видеть ошибку резчика в том, что наибольшей по длине оказалась нижняя, а не средняя балка (Schramm Р. Е., 1983, s. 195, лев. стб.). Против этого мнения говорит не только маловероятность подобной ошибки при копировании греческого образца, но и исключительная распространенность именно шестиконечного креста с удлиненной нижней перекладиной в византийской сфрагистике (в изданных материалах из собрания Гос. Эрмитажа таких крестов насчитывается 13, тогда как четырехконечных — только 5, а восьмиконечных нет вообще: Лихачев Η. П., 1991, № LVIII, 1-4, 6-12; LX, 10; LXVII, 10). Крест окаймлен круговой надписью, в оригинале, несомненно, греческой, но чрезвычайно искаженной западным мастером: 

К. А. Нордманн отказался от прочтения этой надписи; его примеру последовали авторы свода П. Э. Шрамма—Ф. Мютериха, тогда как Ф. Дёльгер предложил следующее чтение: в начале без труда угадывается греческое Κ[ΥΡΙ]Ε ΒΟ[ΗΘΕΙ] («Господи, помози»), в середине — ΔȢ[ΛΩ] («рабу»), а в окончании надписи известный немецкий византинист усмотрел искомое Ρ[Ω]Μ[ΑΙ]ΩΝ (фактически Ρ[Ω]Μ[ΑΙ]ΟΝ) — «римский». Это позволило ему расшифровать середину надписи как ΔȢ[ΛΩ] ΠΙΣΤΟ (так! — А. Η.) [ΕΝ] Χ[ΡΙΣΤ]Ω [ΒΑΣΙΛΕΙ], что давало в итоге: «Господи, помози рабу [своему] благоверному [во] Христе [императору] римлян» (Dölger, 1954, s. 273). Именно такое прочтение надписи на обороте медальона из Хельсинки и стало единственным реальным подкреплением гипотезы К. А. Нордманна—Ф. Дёльгера, что медальоны были предназначены для пропаганды нового императорского титула Оттона II.

Дело, однако, в том, что само приведенное прочтение, судя по всему, ошибочно. Отсутствие в нем одного из ключевых слов ΒΑΣΙΛΕΙ («императору») можно, положим, отнести на счет латинского резчика, не знавшего по-гречески, но вот толкование центральной группы знаков  как ПΙϚО (греческое πιστo) выглядит совершенно натянутым; в конце этой группы скорее можно предположить плохо прочтенную или неаккуратно вырезанную греческую ω оригинала. Решение вопроса облегчается тем, что оригинал изображений на медальонах известен. Обратившись к нему (рис. 1), сразу же обнаруживаем между фигурами Оттона и Христа колончатую надпись, вырезанную менее глубоко и отчетливо, чем титулы императорской четы:  

т. е.: Κ[ΥΡΙ]Ε ΒΟΗΘ[Ε]Ι Τ[ΟΝ] Σ[ΟΝ] ΔȢ[ΛΟΝ] ΙΩ[ΑΝΝΗΝ ΕΝ] Χ[ΡΙΣΤ]Ω ΑΜΕΝ (так! из греческого αμήν, звучавшего как amin, западный мастер сделал привычное латинское amen) — «Господи, помози рабу своему Иоанну [во] Христе, аминь» (чтение пятого и шестого от конца знаков как ΧΩ предположительно, следовательно, гипотетично и [εν] Χ[ριστ]ω, «во Христе», в восстанавливаемом тексте). Казалось бы, логичнее предположить Τ[Ω] Σ[Ω] ΔȢ[ΛΩ] ΙΩ[ΑΝΝΗ] (такое чтение и принято в своде П. Э. Шрамма—Ф. Мютериха: Schramm Р. Е., 1983, s. 193, прав. стб.), а в следующем ΧΩ видеть сокращение имени этого Иоанна. Но Ф. Дёльгер указал на то, что минускульные T, Σ могут означать только τoν, σoν, а никак не τω, σω, тогда как употребление формулы κύριε βοηθει с винительным, а не с дательным падежом дополнения достаточно распространено в надписях на печатях (Dölger, 1961, s. 151, Anm. 36); в подкрепление этого авторитетного мнения укажем, со своей стороны, на облеченное ударение над Ȣ в ΔȢ[ΛΟΝ], невозможное в дативе. В сочетании же литер, которое мы предположительно читаем как ΧΩ (Ω находится под X), историк, отказавшись от своего прежнего прочтения, усматривал снизу от X «типичную минускульную α того времени»; трактуя X как надписную, он в получающемся АХ предполагал [μόν]αχ[ον] (см. также: Schramm Р. Е., 1983, s. 193-194). Предоставляя судить о вероятности такого сокращения специалистам по византийской сфрагистике, от себя заметим, что в указанном месте нам при всем желании не удалось разглядеть что-либо, напоминающее греческую α. Иоанн — это, разумеется, заказчик рельефа из Музея Клюни; он изображен тут же в виде скорченной в проскинесе фигурки под ногами императора. Что за Иоанн имеется в виду, увидим чуть позже; сейчас важно установить, что надпись на медальоне со всей очевидностью является искаженной копией приведенной инвокации Иоанна. Непонятное  легко объясняется при взгляде на надпись рельефа как испорченное Т;  , как мы и предполагали, оказывается плохо воспроизведенным ΙΩ. Но главное — становится понятным происхождение  характерной подчеркнуто вытянутой формы; это не что иное, как титло над IΩ в оригинале, которое из-за коварных мелких трещин основы латинский мастер ошибочно принял за греческую букву П, но счел нужным сохранить длину знака вследствие ее очевидной необычности.

Но если мы имеем дело всего лишь с копией надписи на рельефе, то гипотетическое Ρ[ω]μ[αί]ων Ф. Дёльгера превращается в обычное AMEN, которое выгравировано на рельефе, надо признать, весьма нечетко. К такому же выводу о соотношении надписей на рельефе и на медальоне пришел ранее и В. Онзорге, хотя только в виде тезиса, своих аргументов не опубликовав (Ohnsorge, 1966, s. 205). Интересно, что Ф. Дёльгер, приняв это положение В. Онзорге (Dölger, 1961, s. 151, Anm. 36), свой взгляд на медальоны как изготовленные в целях пропаганды титула Оттона II «imperator Romanorum», тем не менее, сохранил (ibid., s. 152), к чему нельзя отнестись иначе как к недоразумению, ибо по меньшей мере странно было бы видеть пропаганду там, где пропагандируемое даже не названо.

Но и сам В. Онзорге только модифицировал тезис К. А. Нордманна— Ф. Дёльгера, когда писал о медальонах: «Гречанку Феофано использовали для пропаганды Западной империи на Руси» («im russischen Raum»: Ohnsorge, 1966, s. 205; idem, 1983a, s. 191). Почему пропаганда на Руси должна была облегчаться апелляцией к фигуре Феофано, автор, правда, не пояснил. Старый тезис, будто Феофано была родной сестрой Анны, жены Владимира Святославича, неверен (Wolf G., 1988, s. 272-283; здесь прочая литература вопроса). Согласно Г. Вольфу, Феофано была родной племянницей Марии Склирины, первой жены императора Иоанна I Цимисхия (969—976); так или иначе, но именно всего лишь «племянницей» (neptis) Иоанна I Феофано именуется и у Титмара, и в соответствующей грамоте самого Оттона II от 14 апреля 972 г. (Thietm. II, 16, р. 56; DD Ott. II, №21). Кроме того, такое соображение исключалось бы и датировкой медальонов 982—983 гг. (о которой пойдет речь чуть ниже) — ведь брак Владимира и Анны состоялся только ок. 989 г.

Ограничиться сказанным В. Онзорге значило бы обойти проблему, а не разрешить ее. Ведь перед нами не бытовые «сувениры», которые могли попасть на Русь и случайным путем, а предметы явно официальные, предполагавшие вполне определенную ситуацию их вручения — политические переговоры, деятельность миссионеров и т. п. В поисках аналогов «русским» медальонам с изображением Оттона II и Феофано мы высказали некоторое время назад предположение, которое связывало их с Магдебургскими миссионерами на Руси в конце X в. (тогда нами допускалась довольно широкая датировка медальонов 982—991 гг.: Назаренко, 1994а, с. 135-136). При такой интерпретации медальоны типологически несколько сближались с паломническими значками, которые производились в центрах популярных культов и, как правило, нашивались на одежду, хотя иногда носились и как амулеты (см., например: Andersson, 1989; Hahn С., 1990, р. 85-96). Вынуждены теперь признать маловероятность этой гипотезы по следующим причинам.

Поводом предполагать какую-то связь между медальонами и Магдебургом стала соблазнительная, но, к сожалению, ошибочная атрибуция рельефа из Музея Клюни. По сохранившимся отверстиям для гвоздей видно, что некогда он крепился к крышке переплета какой-то дорогой рукописи; по своим размерам (18×10,3 см) он вполне подходил для такой цели. Отсюда возникает понятное желание сопоставить его с тем изображением Оттона II и его супруги, которое, по свидетельству Титмара Мерзебургского и некоторых более поздних магдебургских источников (Thietm. III, 1, p. 96; Gesta archiep. Magdeb., cap. 12, p. 385; Ann. Magdeb., a. 974, p. 154), украшало переплет книги, подаренной царственной четой магдебургскому архиепископу Адальберту (бывшему миссийному епископу Руси) по случаю предоставления местному клиру права избирать себе архиепископов; в настоящее время это изображение считается утраченным (Schramm Ρ. Е., 1983, s. 196, №95; Wolf G., 1991, s. 242-243). Подобное сопоставление можно найти, например, у П. Э. Шрамма (Schramm Ρ. Е., 1983, s. 75, 194). Однако оно наталкивается на препятствие хронологического порядка. Указанное право самостоятельного избрания себе предстоятеля было даровано магдебургской церкви сохранившейся в оригинале императорской грамотой, которая датирована 19 ноября 979 г. (DD Ott. II, №207), а это не согласуется с достаточно надежной датировкой рельефа из Музея Клюни 980—982 гг., вероятнее всего — весной или летом 982 г. К такому заключению приводит идентификация заказчика рельефа Иоанна с известным Иоанном Филагатом, ученым калабрийским монахом, протеже императрицы Феофано, канцлером итальянской канцелярии Оттона II в 980—982 гг.; много позже он станет архиепископом Пьяченцы, а затем — папой Иоанном XVI (997— 998). Никакого другого подходящего Иоанна из окружения Оттона и Феофано найти не удается (Schramm Ρ. Е., 1969, s. 213; idem, 1983, s. 194, лев. стб.; эта гипотеза принята в литературе без каких-либо оговорок: Dölger, 1961, s. 150; Ohnsorge, 1966, s. 205; idem, 1983a, s. 190; Schiemenz, 1976, s. 151, Anm. 147). Такая идентификация подтверждается и титулатурой «imperator Romanorum» на рельефе Иоанна, которая была введена в практику итальянской (и только итальянской!) канцелярии именно в последний год канцлерства Иоанна Филагата (начиная с 16 марта 982 г.) и присутствует во всех документах, им заверенных (DD Ott. II, №272, 273, 276-278, 281, 282; единственному исключению — №283 — не следует придавать особого значения, так как эта дошедшая только в списке XI в. грамота издана одновременно с №282 [оригинал!], в котором титул «imperator Romanorum» читается). После того как в октябре 982 г. Иоанна, ставшего аббатом монастыря в Нонантоле (в Северной Италии, близ Модены), на посту канцлера сменил Адальберт, этот титул продолжает встречаться, но его употребление становится непоследовательным (ibid., №286, 288, 291, 301, 304, 305 [присутствует]; №285, 289, 299, 312 [отсутствует]; к последней группе надо, видимо, отнести и №287, 314, 316, 317, хотя в этом нельзя быть уверенным, так как не сохранились указания на signum императора в финальной corroboratio).

Далее, изделия типа паломнических значков по определению предполагают массовый характер своего производства и распространения. Да, конечно, невысокий художественный уровень медальонов (в отличие от рельефа Иоанна), металл, из которого они сделаны (свинец), способ изготовления (оттискивание с помощью матриц), наконец, наличие по меньшей мере двух буллотириев — все это показывает, что мы имеем дело не с производством единичных экземпляров на заказ, а с предметами, назначение которых предполагало возможность воспроизведения при необходимости новых экземпляров, как в случае актовой печати. Вполне вероятно даже, что в наших двух случаях речь должна идти не о первичных оттисках, а о вторичных переотливках (на это обратил наше внимание В. Б. Перхавко). И все-таки малочисленность находок (для сравнения укажем, что, к примеру, в одной Скандинавии обнаружено 78 паломнических значков только св. Иоакова Кампостельского, относящихся к широкому периоду от XI до XIV в.: Andersson, 1989, s. 205-210) и связь их обеих (при том, что они изготовлены, повторяем, на основе различных клише) с Восточной Европой плохо сочетается с «магдебургским тезисом», в соответствии с которым следовало бы ожидать находок вплоть до конца X в. и прежде всего на землях между Эльбой и Одером или в Западной Польше.

Сказанное наводит на мысль, что «русские» медальоны хотя и предназначались к достаточно широкому выпуску, фактически едва ли были многочисленны, так как их производство ограничилось узким промежутком времени между 982 (изготовление рельефа Иоанна Филагата) и декабрем 983 г. (смерть Оттона II). Как таковые они могли и не иметь местом назначения непременно Русь, но в силу каких-то обстоятельств значительная, если не большая, часть их тиража оказалась именно на Руси. Что это могли быть за обстоятельства? Для ответа на такой вопрос полезно обратить внимание на некоторые византийские материалы, до известной степени аналогичные медальонам с изображением Оттона II и Феофано.

Для VI–XII вв. засвидетельствованы отдельные экземпляры золотых византийских медальонов с изображениями императоров. К их числу относятся, например, два небольших медальона весом, несколько превышающим 11 г, обнаруженные в 1912 г. в составе Перещепинского клада (Полтавская губ.) среди монет первой половины VII в. императора Ираклия (610—641). Оба датируются 629—632 гг., а изображения на них копируют императорские портреты на солидах. Характерно, что в отличие от более ранних аналогов, перещепинские медальоны оттиснуты монетным штемпелем, что еще более сближает их с медальонами Оттона и Феофано. Как принято думать, византийские императорские медальоны выпускались в особых случаях и предназначались для раздачи при дворе или для отправки иностранным государям — при этом державная символика изображений приобретала, естественно, подчеркнутое значение. К этой последней разновидности, служившей дипломатическим целям, относятся, по всей вероятности, и перещепинские находки (Соколова, 1993, с. 146-147).

Если медальоны Ираклия, отражая активные внешнеполитические усилия Константинополя в Европе после осады его в 626 г. аварами, в Приднепровье могли попасть и косвенным путем (например, как военный трофей среди прочих драгоценностей), то не имевшие сами по себе никакой реальной стоимости довольно грубые изделия с портретом Оттона II и его жены вряд ли оказались на Руси в результате каких-либо случайных повторных перемещений. Перещепинские экземпляры, судя по тому, что они оттиснуты одним штемпелем и найдены в одном кладе, имели общую судьбу, тогда как немецкие медальоны происходят от разных матриц, что заставляет предполагать их разновременное попадание на Русь — а стихийная концентрация здесь столь уникальных находок, разумеется, исключена. Думаем поэтому, что они должны быть связаны с какими-то дипломатическими контактами между Германией и Русью, продолжавшимися и после совместной борьбы против Польши в 979 г. Узкая датировка медальонов 982—983 гг. позволяет рассмотреть и конкретные политические причины, которыми могли быть обусловлены эти контакты.

Поход Оттона II на юг Италии и захват им византийского Тарента в марте 982 г. означал, вне всякого сомнения, войну с Византией Василия II. Она назревала, видимо, уже с 976 г., когда был убит дядя Феофано император Иоанн I Цимисхий (договор с которым, собственно, и скреплялся браком Феофано и Оттона), а в последовавших смутах в 979 г. разгромлен и изгнан из страны мятежный Варда Склир, другой родной дядя германской императрицы (по отцу) (предложенная Г. Вольфом [см. выше] реконструкция родственных связей Феофано — дочь Константина Склира, брата Варды Склира, и Софии Фокины, сестры Варды Фоки и племянницы императора Никифора II Фоки [969—976] — несмотря на мелкие замечания [Kresten, 1991, s. 405-407], в общем, принимается византинистами: Tinnefeld, 1991, s. 247-262). Такое торжество Македонской династии, а вернее — фактического правителя Византийской империи в то время паракимомена Василия, не могло способствовать лояльности немецко-византийских отношений. Планы германского императора, направленные на аннексию всех подвластных грекам территорий в Италии — «Кампании, Лукании, Калабрии, Апулии и ... даже до Сицилийского моря», — откровенно описаны в «Санкт-Галленских анналах» (Ann. Sangall. m., а. 982, p. 80: «Otto imperator non contentus finibus patris sui, dum esset Romae, egressus est occupare Campaniam, Lucaniam, Calabriam, Apuliam et omnes ulteriores partes Italiae usque ad mare Siculum»; Ohnsorge, 1983a, s. 181, Anm. 37). Поэтому, по нашему разумению, совершенно прав В. Онзорге, который считает, что поход против арабов в Калабрии летом того же 982 г. не мог быть в союзе с Константинополем, как иногда полагают (Eickhoff, 1966, s. 367). Уклончивые формулировки Титмара в его рассказе о спасении Оттона на греческом корабле после катастрофического разгрома сицилийскими арабами Абу ал-Касима у мыса Котроне в июле справедливо рассматриваются как завуалированный саксонским историком вынужденный отказ от агрессивных намерений в отношении итальянских провинций Византии (Thietm. III, 21, р. 124: Оттон был так потрясен «потерей лучших мужей своей империи» [«optimos ex meo nunc perdidi... imperio»], что «по причине такой скорби не мог и не желал больше ни ступать когда-либо еще на эту землю, ни лицезреть ее приверженцев» — намек на сторонников активной итальянской политики, вроде Иоанна Филагата — и собирался якобы даже «встретиться с их [т. е. византийским — слова адресованы капитану греческого корабля. — А. Н.] императором, своим братом, который, как он надеется, окажется ему другом в его несчастиях»: «... propter hunc doloris stimulum neque terras has intrare nec horum [так! — A. H.] amicos umquam possum vel cupio videre ... visitemus imperatorem vestrum, fratrem scilicet meum, certum, ut spero, meis necessitatibus amicum»; Ohnsorge, 1983a, s. 186-188); это значит, что такие намерения были.

Трудно со всей определенностью сказать, насколько этот отказ был искренним или продолжительным. Некоторые данные вроде бы говорят о кризисе наступательной политики Оттона II на юге Италии, первоначальные успехи которой повели было даже к переменам в его официальной титулатуре. В самом деле, на осень 982 г. приходится назначение Иоанна Филагата аббатом монастыря в Нонантоле; несмотря на все комплименты в его адрес в ставленой грамоте (DD Ott. II, №283: Иоанн назван императорским «наперсником» [«consecretalis meus»], «украшенным добрыми нравами, целомудренным, добромысленным, ученым, нечуждым греческой премудрости» и т. п. — «... probis moribus omatum, pudicum, sobrium, docibilem, Greca sciencia non ineruditum ...»), это можно расценивать и как почетное удаление от политических дел. Эпитет «римский» в титулатуре хотя и не исчезает, но становится, как уже говорилось, факультативным и отсутствует, например, в надписи на саркофаге Оттона II в римском соборе св. Петра (здесь читается обычное «imperator augustus»: Holtzmann R., 1941, вклейка перед s. 289). В то же время сохранились и сведения (правда, с элементами эпического преувеличения) о планах повторной экспедиции императора в Калабрию в 983 г. (Ann. Sangall. m., а. 983, p. 80: император намеревался якобы отомстить сарацинам, построив через Мессинский пролив мост из кораблей, какой перебросил некогда через Геллеспонт персидский царь Дарий [надо: Ксеркс]), которые не осуществились вследствие его внезапной болезни и кончины. На имперском съезде в Вероне в мае-июне 983 г., который, наряду с коронацией престолонаследника Оттона III и замещением вакантных герцогских столов, занимался определением будущей политики, речь шла о сборе нового войска (Böhmer, II/2, №891b, 902а). Снятие торговой блокады с Венеции и возобновление мира с ней в начале июня (DD Ott. II, №300) легко понять: Оттону нужен был флот для продолжения южноитальянской кампании; при конфликте с Византией такой флот могли предоставить только Венеция и Амальфи. Видимо, говорить об отказе германского императора от полного овладения Италией все-таки не приходится. Не слишком дразня Константинополь, он в то же время исподволь готовил антивизантийскую коалицию. Союз с Русью как средство политического, а при случае — и военного давления на греков стал к тому времени для оттоновской дипломатии почти традиционным: именно так поступил Оттон I (936—973) в 960 и, как есть основания полагать, в 968 г. (см. главы V–VI). Датировка предполагаемого нами немецкого посольства (или посольств), доставившего на Русь медальоны, подтверждает такой вывод.

Это посольство нельзя отнести к политическим мерам, сопровождавшим немецко-византийские переговоры, которые велись накануне весенней кампании 982 г. и о которых мы знаем благодаря «Большим санкт-галленским анналам» и «Житию Саввы Младшего» (этот калабрийский монах ездил в Рим к Оттону II по поручению византийского катепана Италии патрикия Романа в первой половине 981 г.) (Ann. Sangall. m., а. 982, p. 80: узнав о планах Оттона II захватить Южную Италию, «константинопольский император, под властью которого находилась вся эта земля, поначалу безуспешно пытался отговорить его через своих послов от [такого] намерения» — «... imperator Constantinopolitanus, sub cuius erat haec omnis terra imperio, primo per nuntios nequiquam eum temptat revocare ab incoepto»: Vita Sab. iun., cap. 22, p. 147-149 [греческий оригинал и латинский перевод]). Terminus post quem для рельефа из Музея Клюни, а следовательно, и для медальонов — март 982 г. — практически исключает такую возможность. Если после поражения у Котроне действительно наступил поворот в итальянской политике Оттона в сторону лояльных отношений с Византией, то немецкие послы, доставившие на Русь медальоны, должны были отправиться из Южной Италии весной или в первой половине лета 982 г., потому что Владимир Святославич интересовал германского императора, как и в 979 г., в качестве военного союзника, на этот раз — против Византии. Однако некоторые соображения, связанные с самими медальонами, затрудняют такую датировку. На медальонах, как мы видели, отсутствует титул «imperator Romanorum» — главный лозунг немецкого наступления на юге Италии в 982 г., одним из вдохновителей которого был Иоанн Филагат. Это тем более странно, что медальоны должны были изготовляться под его присмотром или, по меньшей мере, с его ведома, раз уж оригиналом для них послужил заказанный Иоанном рельеф. Происхождение медальонов из окружения Иоанна Филагата маловероятно еще и по той причине, что элегантная греческая надпись рельефа слишком явно контрастирует с неграмотностью изготовителя медальонов. Можно было не придавать большого значения качеству изделий, но не найти в грекоязычной Калабрии для работы по заказу императорского двора мастера, сумевшего бы скопировать греческий текст, думается, было трудно. Следовательно, медальоны появились, вероятнее всего, позднее, после удаления Оттона II из Южной Италии и даже более того — после ухода Иоанна Филагата из канцелярии, т. е. после сентября 982 г. В качестве возможной даты следовало бы иметь в виду январь-апрель 983 г., когда Оттон пребывал в Риме и неоднократно встречался с папой (Böhmer, II/2, №890b, f, g), или май-июнь, время упоминавшегося имперского съезда в Вероне.

Здесь уместно вспомнить о тех «немцах», которые, согласно летописному «Сказанию об испытании вер», пришли к Владимиру Святославичу «от Рима ... послании от папежа» (это известие, как и все «Сказание», условно датировано в «Повести временных лет» 986/7 г.: ПСРЛ, 1, стб. 85; 2, стб. 72). В соседстве «немцев» и «папежа» приходилось видеть отражение досадной двойственности др.-русск. нѣмьци, которое, обозначая чаще немцев в современном смысле этого слова, иногда применялось более неопределенно как наименование непонятно говорящих (обычно европейских) иностранцев и в этом значении служило для перевода греч. βάρβαροι (Срезневский, 2, стб, 486-487, ст. «нѣмьць»). Если же отнести летописное известие к посольству Оттона II, отправленному на Русь в последний год его правления, то всякая неопределенность исчезает: большую часть 983 г., до и после веронского съезда, император провел в Риме. Не будем настаивать на том, что среди его послов в Киев непременно должны были присутствовать и представители папы Бенедикта VII (974 — июнь 983), близкого союзника Оттона II, или, если датировать посольство второй половиной года, — избранного в том же году Иоанна XIV, бывшего до тех пор епископом Павии и эрцканцлером итальянской канцелярии императора; прибывшие в Киев в 983 г. «немцы» пришли «от Рима» (слова «от Рима» отсутствуют в Лаврентьевском списке, но имеются в Радзивиловском, Академическом, Ипатьевском и Хлебниковском, а также в Комиссионном списке «Новгородской Первой летописи» [«из Рима»: НПЛ, с. 132], поэтому есть все основания отнести их к тексту «Повести временных лет»: Шахматов, 1916, с. 104), а этого было вполне достаточно для вывода, что они были «послани от папежа». На то, что «Сказание об испытании вер» в данном случае перерабатывало какую-то более раннюю достоверную информацию, говорит и удивительный ответ, данный, по летописи, Владимиром немецким послам: «Идете опять, яко отьци наши сего не прияли суть». Эта загадочная фраза в самом тексте «Повести» никакого оправдания не имеет: в летописи вовсе нет речи о каких бы то ни было предшествовавших предложениях «немцев» принять их веру. Но по немецким источникам мы прекрасно осведомлены о таковых — о миссии уже известного нам Адальберта в 961—962 гг., которая действительно не была принята в Киеве и действительно приходилась на поколение «отцов»: отправленная Оттоном I, отцом Оттона II, она была отвергнута Святославом Игоревичем (ок. 960—972), отцом Владимира (см. главу V).

Видимо, дипломатическое общение Германии и Руси в это время было довольно интенсивным, поскольку характер медальонов позволяет догадываться, что немецких посольств к князю Владимиру было по меньшей мере два. В самом деле, оба экземпляра изготовлены хотя и в разное время независимо друг от друга, но разделены малым хронологическим промежутком: самое большее — от осени 982 до декабря 983 г. Медальон из собрания М. В. Алпатова сравнительно с экземпляром из Хельсинки выделяется своим качеством. Он имеет довольно изящную овальную форму, законченность которой придает идущий по краю рубчик; явно тщательнее проработаны фигуры (лик и волосы Христа, венцы над головами Оттона и Феофано и др.); более аккуратна надпись: буквы несколько вытянуты в высоту (что пропорционально овальности самого медальона), имеются надписные, размеры литер строго выдержаны. Медальон из Хельсинкского музея выполнен значительно небрежнее: края неровны, форма несколько приближается к четырехугольной; колонки надписей «пошатнулись», а горизонтальная надпись вокруг головы Христа IC ХС даже продублирована. Итак, первый никак не может быть копией второго. Но и обратное предположение невозможно — надписи на финском экземпляре не только расположены иначе, но и содержат существенное дополнение АС, т. е. Α[ΥГΟΥСТО]С, которое имеется только в надписи рельефа Иоанна Филагата. Это значит, что, независимо от того, какое из клише является младшим, его изготовление связано не с износом предыдущего (как то обычно бывало с печатями, из-за чего каждая последующая матрица оказывалась ухудшенной копией предыдущей и их качество неуклонно деградировало), а с какими-то особыми причинами — очевидно, теми, какие вызвали появление старшего. Возможно, мы имеем дело со стремлением Оттона II, как и в других случаях, копировать византийскую практику, для которой было свойственно отправление двойных посольств к одному и тому же адресату непосредственно друг за другом (Dölger—Karayannopoulos, 1963, s. 94-95; Ohnsorge, 1983b, s. 141-142).

Для немецкой внешней политики эта антивизантийская инициатива Оттона II последствий, кажется, не имела по причине скорой кончины императора, но на русскую политику влияние она оказать успела. Именно с ней естественно было бы связать тот разрыв с Константинополем, который должен был произойти у Владимира Святославича между 978 (когда он, если верить летописи, отправляет дружеское послание Василию II с предупреждением против коварства варягов: ПСРЛ, 1, стб. 78-79; 2, стб. 66-67) и 987 гг. (когда накануне переговоров о матримониальном союзе между Владимиром и Василием II Русь, по известному свидетельству осведомленного Яхъи Антиохийского, находилась в лагере врагов Византии: Розен, 1883, с. 23-24 второй пагинации). Мы не знаем, обращался ли Оттон II к другому естественному союзнику против Восточной империи — будущему болгарскому царю Самуилу (976—1014) (в литературе встречается предположение, что как раз при Оттоне II Самуил получил санкцию своего царского титула от папы Бенедикта VII [Runciman, 1930, р. 226], но прочного обоснования в источниках у него нет), который в это время уже находился в состоянии постоянной войны с Византией. Но вот предполагать русско-болгарское сближение в середине 980-х гг. основания есть.

Конкретная реконструкция истории болгаро-византийских (а, значит, и болгаро-русских) отношений первого периода восстания Комитопулов составляет особую исследовательскую тему, сильно осложненную противоречивой хронологией источников. Поэтому у нас нет возможности вникать в нее в рамках настоящей работы. Остановимся только на одном тексте, правильное понимание которого имеет немалое значение для гипотезы о русско-болгарском союзе против Византии незадолго до крещения Руси. Мы имеем в виду инвективу «Против болгар» византийского поэта второй половины Х в. Иоанна Геометра, важность наследия которого для истории 980-х гг. впервые распознал В. Г. Васильевский (1909б, с. 56-124). Для дальнейшего разбора требуется привести это небольшое сочинение целиком:

Εις τους Βουλγάρους

Καθα Σκυθων πριν συμμάχους, νυν δε Σκύθας

λήψοισθε, Θρακες, συμμάχους προς τους φίλους,

σκιρτατε και κροτειτε, φυλα Βουλγάρων,

και σκηπτρα και τо στέμμα και την πορφύραν

κρατειτε και φορειτε, και φοινικίδας

[отсутствует строка]

μεταμφιάσει και ξύλους τους αυχένας

μακροις συνέξει και κυφωσι τους πόδας,

ξανει δε πολλοις νωτα και την κοιλίαν,

ανθ’ων αφέντες δημιουργειν [...]

τούτους φορειν τολματε και φρονειν μέγα

(Cramer, 1841, №XXII, p. 282-283).

В переводе В. Г. Васильевского (с небольшими поправками) это звучит так: «Примите ныне, фракийцы, скифов союзниками против друзей, прежних союзников против скифов. Ликуйте и рукоплещите, племена болгарские, скипетр, диадему, порфиру имейте и носите, а равно и пурпур [...] [Он вас] переоденет и заклеплет шеи под длинное ярмо, а ноги — в колодки, исполосует частыми ударами спины и живот за то, что, отказавшись работать [...], вы осмелились носить их и кичиться» (Васильевский, 19096, с. 117).

Так как ряд других произведений Иоанна Геометра — «На Комитопула», «На поражение ромеев в болгарском ущелье», «На апостасию» и др. (Cramer, 1841, №XXIV, LXIII, V; их русский перевод, помимо данного В. Г. Васильевским, см. также: Лев Диак., 1988, с. 133-135) — своим содержанием явно указывает на события гражданских войн 970—980-х гг. и восстания Комитопулов, то и описанное в этом стихотворении В. Г. Васильевский с полным основанием связал с вооруженной борьбой болгар против Византии, вспыхнувшей после смерти в начале 976 г. императора Иоанна I Цимисхия и возглавленной Самуилом. Поскольку «под фракийцами, несомненно, разумеются греки», то, по мнению историка, выходило, что «скифы» могли быть только Русью и что Иоанн намекал на русско-византийский союз 988—989 гг., имевший следствием крещение киевского князя Владимира Святославича и женитьбу его на сестре императора Василия II Анне; под прежним же союзничеством с болгарами против скифов-руси имелась в виду балканская кампания Святослава в 968—971 гг. (Васильевский, 1909б, с. 118). Такая трактовка заставляет видеть в стихотворении Иоанна Геометра угрозу торжествующим болгарам, благодаря надеждам, которые появились у греков после заключения союза с Русью.

Спустя три четверти века к текстам Иоанна Геометра (в частности, к интересующей нас инвективе «Против болгар») обратился Ф. Шайдвайлер, который, полемизируя, впрочем, не с В. Г. Васильевским, а с несколько заострившим точку зрения последнего Г. Шлюмберже, резко отозвался о подобном взгляде как о «фантазии», противоречащей самому содержанию стихотворения: зачем болгарам «ликовать и рукоплескать» при известии о том, что греки нашли себе союзника против них (Scheidweiler, 1952, s. 315)? Этому замечанию нельзя отказать в резонности, но прочтение 22-й эпиграммы Иоанна, которое предлагает при этом сам Ф. Шайдвайлер, много менее убедительно. Под «друзьями» (φίλοι), как он считает, подразумеваются вовсе не болгары, а «собственные соотечественники» «фракийцев» (последние, и по Ф. Шайдвайлеру, «могут быть только византийцами»); т. е. болгары «ликуют», узнав о союзе Василия II с Русью против мятежного Варды Фоки, овладевшего малоазийскими территориями империи. Угроза «заклепать в длинное ярмо» и проч. исходит, тем самым, от Самуила и адресована враждующим между собой византийцам. Чтобы как-то подкрепить свое построение, автор прибег даже к конъектуре и интерполяции: в предпоследней строке на месте лакуны он добавил σχίσματα («усобицы»), а в начале последней строки τούτους, читаемое в единственной рукописи, переделал в αυτούς, что позволило ему дать следующий перевод финала стихотворения (начиная от слов «за то, что ...» в переводе В. Г. Васильевского): «...поэтому перестаньте творить усобицы и постарайтесь терпеть друг друга». Весьма показательно, что заключительное και φρονειν μέγα оставлено вообще без перевода (ibid., s. 315-316); это и понятно — ведь данное выражение, почти всегда имеющее отрицательный оттенок («возноситься, кичиться»), никак не вписывается в предложенный перевод. Против поправок Ф. Шайдвайлера говорит и употребление здесь глагола φορειν («носить»), который недвусмысленно отсылает читателя к пятой строке, где болгары «носят» скипетр, диадему и пурпур (σκηπτρα ... κρατειτε και φορειτε); ясно, что эти инсигнии как раз и имеются в виду ниже (τούτους) при том же глаголе. Кроме того, Ф. Шайдвайлер оставил необъясненным главное: почему же стихотворение озаглавлено «Против болгар», о которых, при его трактовке, в нем говорится лишь мимоходом? Ему было бы много уместнее носить заглавие «Против усобиц».

Несмотря на очевидную искусственность подобного толкования, оно было принято А. Поппэ, который только, в отличие от Ф. Шайдвайлера, проявил колебания в отношении идентификации того грозного анонима, что несет беду несчастным «фракийцам»-грекам: то ли это предводитель болгар, то ли русский князь (который, подобно Святославу, в любой момент может из союзника превратиться во врага), то ли сам Василий II (!), чья порочная политика союза с Русью ведет к порабощению Византии (Poppe, 1976, р. 214-215). Возникает впечатление, что обычно осторожный в суждениях польский историк в данном случае слишком положился на английский перевод М. Джеффри (М. Jeffrey), не только полностью следующий за Ф. Шайдвайлером, но и весьма упрощенно передающий первые две строки источника: «Before, Thracians, you wished to win allies against the Scythians, // but now you wish to win the Scythians as allies against your friends», т. е.: «Прежде, фракийцы, вы искали союзников против скифов, ныне же вы ищете союза со скифами против своих друзей» (ibid., р. 314). Такой перевод облегчает трактовку Ф. Шайдвайлера—А. Поппэ в той мере, в какой элиминирует из текста очень важный нюанс, недвусмысленно присутствующий в греческом оригинале — а именно, что прежние союзники против скифов и есть нынешние «друзья». Если «друзья» — это сторонники мятежника Варды Фоки, то как они могли выступать «союзниками» «фракийцев»-греков в борьбе последних со Святославом? И в войске Цимисхия, и в армии Варды Фоки были армяне, отвечает А. Поппэ (ibid., р. 215). Оно пусть и так, но достаточно ли этого, чтобы оправдать домысел (σχίσματα), конъектуру (текстологически ничем не оправданную) и упразднение заголовка, который приходится толковать как неудачное позднейшее добавление (на этой стороне вопроса ни Ф. Шайдвайлер, ни А. Поппэ почему-то не останавливаются)? Доставивший неудобства Ф. Шайдвайлеру конец стихотворения крайне неудачно выглядит и в переводе М. Джеффри: «And so, cease to make [divisions] among yourselves, // and have the courage to bear yourselves as men and to be proud» («Итак, прекратите творить [усобицы] и имейте смелость терпеть друг друга, как [то подобает] мужчинам (!?) и быть гордыми»). Почему «усобицы» мешают их участникам «быть гордыми», совсем непонятно — ведь именно гордость (гордыня) мятежников их и вызвала? Стоит ли сравнивать с этими натяжками прозрачный и естественный перевод В. Г. Васильевского?

Другим мотивом для А. Поппэ послужило стремление показать, что в византийском обществе 980-х гг., и в частности у Иоанна Геометра, было распространено предубеждение против юного Василия II и его политики, особенно же — против союза с Русью. Следы подобных настроений ученый усматривает (помимо анализируемого здесь стихотворения Иоанна Геометра) в эпитафии императору Никифору II Фоке, содержащейся в некоторых списках «Хроники» Иоанна Скилицы, а также в рельефе на подножии одной из конных статуй в Константинополе — вернее сказать, его толковании как изображения последних дней столицы, «когда она будет разрушена Русью»; это толкование находим в описании Константинополя (Πάτρια Κωνσταντινουπόλεως) конца X в. (Script, orig. Const., 1907, p. 176; Poppe, 1976, p. 215-218). С тем, что, всячески превознося своего героя Никифора Фоку, Иоанн Геометр недолюбливал его убийцу и преемника Иоанна Цимисхия, а затем — и Василия II (во всяком случае, он полностью умалчивает о них), можно, пожалуй, согласиться — особенно, если учесть, что противник Василия, Варда Фока, был племянником Никифора. Но достаточно ли этого, чтобы иронизировать над общегосударственным бедствием? Ср. другую эпиграмму Иоанна того же времени: «Против апостасии» (Πρoς αποστασίαν) (Cramer, 1841, №V; русский перевод, помимо приведенного у В. Г. Васильевского, см.: Лев Диак., с. 135); кто здесь «отступники»? Мятежники Варды Фоки. Да и свидетельствует ли о неприязни к Василию именно то место из стихотворной эпитафии Никифору Фоке (она с большой вероятностью принадлежит Иоанну Геометру; см. литературу: Poppe, 1976, р. 215, not. 66), на которое ссылается А. Поппэ? В оригинале оно читается так:

̔Оρμα καθ’ημων ‘Ρωσικη πανοπλία,

Σκυθων έθνη σφύζουσιν εις φονουργίας,

λεηλατουσι παν έθνος την συν πόλιν,

ους επτόει πριν και γεγραμμένος τύπος

πρo των πυλων σoς εν πόλει Βυζαντίου

(Scyl., p. 282.75-79),

или в русском переводе: «Надвигается на нас русское всеоружие, // скифские народы неутомимы в убийстве, // всякие народы грабят твой (автор обращается к Никифору Фоке. — А.Н.) город, // которых прежде отпугивало одно твое высеченное изображение // перед воротами города Византия». А. Поппэ видит здесь намек на события 989 г., когда прибывшие на помощь к Василию II русские войска, собственно, и могли грабить город — ведь в 970 г. Святослав был остановлен под Аркадиополем и говорить о «скифских» грабежах в Константинополе применительно к тому времени было бы слишком большой поэтической вольностью (Poppe, 1976, р. 216). Последнее, конечно, верно, но из этой посылки вовсе не следует сделанный польским историком вывод — хотя мнение Ф. Шайдвайлера (Scheidweiler, 1952, s. 307-309) и А. Поппэ о более поздней, нежели 970 г., датировке эпитафии кажется нам резонным. В самом деле, во-первых, в тексте не сказано, что город грабят именно русские отряды; речь, напротив, идет о «всяких народах» (παν έθνος), иначе говоря, перед нами очевидный поэтический троп: грабят все, кому не лень. При таком расширенном понимании нет необходимости думать о каких-то конкретных грабежах внутри города и стараться увязать их с реальными событиями; смысл сетований поэта в том, что грабительские наезды варваров достигали самого города. Во-вторых, позволим себе усомниться в том, что русские союзники Василия II числом в 6000 воинов (так обычно считают со ссылкой на численность русского корпуса на службе у Василия II в 1000 г., во время похода в Армению, о чем сообщает армянский историк начала XI в. Степанос Таронский: Степ. Тарон., с. 201; Steph. Taron. III, 43, s. 210-211; Kawerau, 1967, s. 43) располагались в городских стенах столицы империи; такой риск был бы совершенно беспрецедентным и совсем ничем не вызванным. Словом, мы не видим причин связывать процитированный текст с прибытием к Василию II русского вспомогательного корпуса, а следовательно, — видеть в этих строках осуждение русско-византийского союза. Что же касается молвы, будто упомянутое изображение на форуме Константинополя представляет грядущее разрушение города Русью, то запись ее в конце X в., разумеется, вовсе не означает, что она тогда же и родилась. Поводом для возникновения этого эсхатологического толкования могли стать и значительно более ранние события — начиная от русского похода на Царьград в 860 г. (что, между прочим, допускает и сам А. Поппэ). В результате предлагаемое Ф. Шайдвайлером и А. Поппэ прочтение инвективы Иоанна Геометра «Против болгар» теряет в наших глазах последнюю вероятность.

Однако просто вернуться к трактовке В. Г. Васильевского было бы поспешным, потому что и она не лишена своих трудностей. Правда, не все выдвигавшиеся против нее аргументы имеют силу. Так, соображение П. О. Карышковского (1953, с. 229), что Владимир якобы, «по-видимому, никогда не выступал в союзе с греками против дунайских болгар», неверно, так как русский корпус был, например, в составе войска Василия II в болгарской войне первой половины 990-х гг. (De castram., cap. 10, 19, 25, p. 29, 39, 51; Пашуто, 1968, с. 76). Но как бы ни датировать русскую военную помощь Византии против болгар — 90-ми гг. X в. или 986—987 гг., как допускал Г. Шлюмберже, считая, что русско-византийский союз поначалу был направлен против болгар и только выступление Варды Фоки переориентировало его на борьбу с внутренним врагом (Schlumberger, 1896, р. 726; интересно, что сам В. Г. Васильевский никак не уточняет эту сторону дела) — все равно прав Ф. Шайдвайлер: «ликование» болгар не вяжется с известием о союзе против них между греками и «скифами»-русью, которое должно было бы скорее повергнуть их в уныние. Более того, возникают дополнительные сложности с расшифровкой личности грядущего победителя болгар, «заклеплющего их в колодки». Отказ болгар «работать» и их дерзкое посягательство на царские инсигнии никак не могли служить мотивом для предводителя «скифов». Если же Иоанн Геометр имел в виду некоего нового Никифора, идеального героя, то упор на союз со «скифами», с сообщения о котором как о главной новости автор начинает свое стихотворение, мог только уменьшить заслугу будущего спасителя отечества. Наконец, странным выглядит и эпитет «друзья» (причем вовсе не уточняется, что они — прошлые) по отношению к враждебным болгарам в эпиграмме против болгар. Такое обилие логических несообразностей и шероховатостей делает ее слишком уж «корявой», что плохо согласуется с манерой Иоанна, по-ораторски выверенной, хотя и не лишенной поэтической дымки.

Сколь бы ни разнились между собой изложенные интерпретации 22-й эпиграммы Иоанна Геометра, обе они исходили как из данности из отождествления «фракийцев» с византийцами, причем дело ограничивалось указанием на будто бы самоочевидность именно такого понимания: «несомненно» (В. Г. Васильевский), «certainement» (Г. Шлюмберже), «nur die Вуzantiner» (Ф. Шайдвайлер), «of course» (А. Поппэ). Никакого обоснования при этом не предлагалось; только А. Поппэ высказал предположение, что греки названы у Иоанна «фракийцами» иронически, так как потеря малоазийских фем в ходе восстания Варды Фоки свела подвластную Василию II территорию практически к феме Фракии (Poppe, 1976, р. 215). Но такая ирония уместна лишь при том прочтении эпиграммы, которое предлагают Ф. Шайдвайлер и А. Поппэ и с которым нельзя согласиться, в прочтение же В. Г. Васильевского, например, она совершенно не вписывается. Насколько нам известно, единственная попытка уклониться от этого якобы естественного стереотипа принадлежит П. О. Карышковскому (1952, с. 229), который, по нашему мнению, вполне логично считал, что в стихотворении «Против болгар» на первом месте следовало бы ожидать обращения именно к болгарам, а не к грекам. Но из этой верной посылки историк сделал вывод, на наш взгляд, вовсе не верный: он предположил, что Иоанн Геометр подразумевает события русско-византийской войны при Святославе Игоревиче после перехода болгар на сторону Руси. Такое заключение представляется нам неприемлемым по следующим причинам.

Болгары заключают союз с Русью против Византии, своей прежней союзницы против Руси — таков смысл начальных строк стихотворения, если отождествить «фракийцев» с болгарами. Конечно, русский плен, пусть и почетный, нового болгарского царя Бориса II (969—971) — это не совсем то же самое, что русско-болгарский союз; но по ту сторону болгаро-византийской границы полемист-стихотворец мог и не вникать в подобные тонкости. Конечно, во время паузы между первым и вторым балканскими походами Святослава в конце 968 — первой половине 969 г. могло иметь место антирусское сближение между Болгарией и Византией, которое и оправдывало бы мнение Иоанна Геометра о прежнем союзничестве против «скифов» (П. О. Карышковский пишет об осени 969 г.: видимо, здесь недосмотр или опечатка вместо 968 г.). Конечно, можно было бы даже не придавать значения и тому, что датировка эпиграммы 969/70 г. ставит ее несколько особняком внутри корпуса датирующих указаний в стихотворном наследии Иоанна Геометра, которые все помещаются на пространстве второй половины 70—80-х гг. X в. (эпитафию Никифору Фоке в добавлениях к хронике Скилицы, как указывалось выше, нет причин относить непременно к эпохе Святослава). Но как объяснить насмешки Иоанна над царскими инсигниями болгар и угрозы вернуть их (болгар) в прежнее состояние «работающих» (над чем именно «работали» болгары, остается неизвестным из-за лакуны в тексте, но, несомненно, здесь стояло какое-то обидное для них слово)? По мнению П. О. Карышковского, Византия «рассматривала царский титул Бориса II как узурпацию». Едва ли это соображение удачно. Борис был отпущен на болгарский престол самими греками, и нет никаких причин подозревать, что они при этом отказали ему в титуле, который в течение десятилетий официально признавали за его отцом царем Петром (927—969). Знаки царского достоинства (τα παράσημα της Βουλγαρικης βασιλείας), захваченные в 971 г. Иоанном Цимисхием вместе с плененным царем Борисом, — «золотой венец, шапочка, вытканная из виссона, и красные сапожки» (Scyl., р. 310.64-66: στέφανος εκ χρυσου και τιάρα νενησμένη εκ βύσσου και πέδιλα ερυθρά) — принадлежали еще Петру, и потому издевки Иоанна Геометра над «скипетром, диадемой и порфирой» болгар как над дерзкой новизной были бы совершенно беспочвенны.

Однако, отвергая гипотезу П. О. Карышковского, нет оснований отказываться от предложенного им отождествления «фракийцев» из эпиграммы Иоанна Геометра с болгарами. Следует признать, что такое словоупотребление не было распространенным; во всяком случае, в справочнике Д. Моравчика применение традиционного этнонима Θρακες по отношению к болгарам не отмечено (Moravcsik, 2). Но ведь и по отношению к византийцам он выглядит отнюдь не закономерным, если не сказать странным. Термин Θρακες не мог претендовать на роль поэтического названия ромеев; в этом качестве у Иоанна выступает Αυσόνιοι. Так или иначе, при исторической подвижности фрако-мисийской границы название «фракийцы» применительно к болгарам, наименование которых «мисянами» было в византийской литературе совершенно обычным, не представляется слишком большой вольностью. Если так, то выходит, что у Иоанна Геометра идет речь о каком-то русско-болгарском союзе против Византии, который должен был, с одной стороны, быть заключен после упразднения Болгарского царства Бориса II императором Иоанном I Цимисхием в 971 г., а с другой, — предшествовать русско-византийскому союзу 987/8 г. Учитывая выявленные выше данные об антивизантийских сношениях Руси и Германии в 983 г., а также сообщение Яхъи Антиохийского о вражде между Русью и Византией ок. 987 г., было бы логично отнести это русско-болгарское военное сотрудничество к середине 980-х гг. Оно могло бы объяснить и упоминание о «русском всеоружии», надвигающемся среди прочих «скифских народов» на Царьград, в эпитафии Никифору Фоке.

В принципе эта мысль не нова. Похожую идею высказывал еще Ф. И. Успенский в своей пространной рецензии на книгу В. Р. Розена о Яхъе. Опираясь на упомянутое известие сирийского хрониста, Ф. И. Успенский постарался подкрепить и уточнить его с помощью других источников. Он отнес к дунайским болгарам тот поход Владимира «на болгары», который в «Повести временных лет» датирован 985/6 г. и о котором говорилось в самом начале настоящей главы. Этот поход, согласно «Повести», закончился мирным договором: «... и створи мир Володимер с болгары, и роте заходиша межю собе, и реша болгаре: Толи не будет межю нами мира, елико камень начнеть плавати, а хмель почнеть тонути» (ПСРЛ, 1, стб. 84: 2, стб. 71). Следствием этого мирного договора, по Ф. И. Успенскому, стало участие русских воинов на стороне болгар в битве последних с византийцами у Сердики (Софии) в августе 986 г., когда армия Василия II подверглась полному разгрому. Подтверждение тому ученый видел в воспоминании участника битвы хрониста Льва Диакона, который, по его собственным словам, едва не стал добычею «скифского меча» (Σκυθικη μάχαιρα) (Leo Diac. X, 8, p. 173.3; Лев Диак., с. 90). Коль скоро Лев Диакон «скифами» называет, как правило, русских, а болгар — «мисянами», то, следовательно, русские отряды принимали участие в битве (Успенский Ф. И., 1884, с. 293-295). К сожалению, первый из аргументов несостоятелен, а второй — ненадежен. Владимир ходил не против дунайских, а против волжских болгар, как то видно из летописчика, включенного в «Память и похвалу князю Владимиру» Иакова Мниха (см. подробнее выше). Что же до «скифского меча», то, как на беду, именно в рассказе о битве у Сердики этноним «скифы» упоминается еще раз и почти наверняка в качестве обозначения болгар: «Сердика, которую скифы обычно именуют Тралицей» (... την Σαρδικήν ... ̔ην και Τράλιτξην ̔η Σκυθικη συνήθεια κέκληκεν: Leo Diac., p. 171.10-11; Лев Диак., с. 89). Сам автор гипотезы не придавал этому обстоятельству особого значения, но если быть объективным, придется согласиться, что оно сводит доказательную силу известия Льва Диакона практически к нулю. Точка зрения Ф. И. Успенского натолкнулась на обоснованную критику (см., например: Грушевський, 1, с. 495-496, примеч. 5) и осталась почти без внимания в науке (ее в очень осторожных выражениях допускал Г. Шлюмберже [Schlumberger, 1898, р. 715]; о «каком-то союзе» Руси с Западноболгарским царством писал и В. Т. Пашуто [1968, с. 73], ссылаясь на Льва Диакона и Иоанна Геометра, — последняя ссылка является, очевидно, плодом невольной контаминации гипотезы Ф. И. Успенского, который Иоанна Геометра вообще не касался, и выводов В. Г. Васильевского).

Неубедительность аргументации Ф. И. Успенского дала повод уклончиво толковать и сообщение Яхъи Антиохийского. Так, по мнению М. В. Левченко (1956, с. 343-344), Яхъя имел в виду не какие-то конкретные враждебные действия Руси против Византии, а «только натянутость отношений». А. Поппэ видит в словах Яхъи отсылку к его предшествующему рассказу о войне греков со Святославом, добавленную для усиления общей картины безнадежности положения Василия II (Poppe, 1976, р. 205-206). Дж. Шепард (Shepard, 1992, р. 74-76), полемизируя с А. Поппэ, доказывающим, что взятие Владимиром Корсуня было акцией союзника Василия II, направленной против мятежного города, предпочитает оставаться при летописной трактовке событий; именно ко взятию Владимиром Херсонеса он подверстывает как сообщение Яхъи о «вражде» между Русью и Византией, так и слова Титмара Мерзебургского, что Владимир «чинил жестокие насилия над слабыми данайцами» (так хронист именует греков) (Thietm. VII, 72, р. 486: «... magnamque vim Danais mollibus ingessit»; Назаренко, 1993б, с. 135, 140 [латинский оригинал и русский перевод]). Начиная с последнего, отметим, что связь между осадой и взятием Херсонеса и свидетельством Титмара вероятна, но вот связь между ними обоими, с одной стороны, и известием Яхъи — с другой, малоправдоподобна. Яхъя говорит о положении дел до начала русско-византийских переговоров о союзе (Василий II обращается к русским, несмотря на то что они его враги), а летопись и Титмар — о событиях после заключения этого союза; согласно Иакову Мниху, Владимир «Корсунь город взя» «на третье лето» по крещении, Титмар же относит «насилия» Владимира над греками к числу проступков, совершенных киевским князем вопреки «принятию им святой христианской веры». Война Святослава с Иоанном Цимисхием завершилась мирным договором, и потому едва ли воспоминания о событиях этой войны могут лежать в основе сообщения Яхъи Антиохийского, историка аккуратного настолько, что это дало одному из последних исследователей его труда повод говорить о владевшей сирийским хронистом «мании точности» (имеется в виду и хронологическая точность в том числе: Forsyth, 1977; Shepard, 1992, p. 72). Да, взятое само по себе известие Яхъи можно понимать и в смысле «простой натянутости отношений»; такое понимание возможно, но не обязательно, как полагает М. В. Левченко, напрасно ссылаясь здесь на авторитет В. Р. Розена. Мнение известного ориенталиста было совсем иным: показаний Яхъи недостаточно для того, чтобы судить о том, были или нет какие-то военные действия Руси против Византии накануне 987/8 г., но в совокупности с данными других источников они могут рассматриваться как свидетельство о таких военных действиях (Розен, 1883, с. 195). Впрочем, нам подобная щепетильность представляется несколько преувеличенной: в X в. не выступали с нотами протеста и не отзывали постоянных представителей — в какой еще форме могла проявиться враждебность, кроме непосредственных военных действий?

Итак, совокупляя данные о русско-немецких переговорах 983 г. (которые явно лежали в русле антивизантийской политики Германской империи в то время), известие весьма осведомленного сирийца Яхъи Антиохийского и нашу трактовку эпиграммы Иоанна Геометра «Против болгар», мы можем с достаточным правом повторить слова Г. Шлюмберже, что в идее о русско-болгарском союзе середины 980-х гг. «нет ничего невозможного» (Schlumberger, 1898, р. 715).

В заключение скажем несколько слов и об уже цитированном в главе VII известии «Никоновской» (оно есть и среди приписок к «Новгородской Хронографической летописи») и «Воскресенской» летописей: «... приидоша послы от греческаго царя к Ярополку, и взяша мир и любовь с ним, и яшася ему по дань, якоже и отцу его и деду его». Как уже отмечалось, непосредственно следующее за этим в той же статье 979/80 г. «Никоновской летописи» сообщение о папских послах вполне вписывается в контекст событий 977—978 гг. То же можно сказать и о греческом посольстве, если отнести его к этому же времени. В момент смертельной угрозы со стороны узурпатора Варды Фоки Василий II ок. 987 г. обратился за помощью в Киев. Положение дел в 976—978 гг. было не менее опасным для Македонской династии: провозглашенный летом 976 г. императором доместик схол востока Варда Склир в 978 г. стоял под стенами Константинополя. В этой ситуации, столь отчаянной, что для противоборства мятежнику даже возвратили из хиосской ссылки постриженного было в монахи Варду Фоку — соперника для македонца не менее опасного, чем Варда Склир, аналогичное посольство к киевскому князю было бы вполне уместным. Отнюдь не невозможно также, что греки пошли на пересмотр русско-византийского договора 971 г. и возобновили в тех или иных размерах выплаты в обмен на обещание военной поддержки. Гибель Ярополка летом 978 г. сделала такую поддержку нереальной, а в феврале 979 г. Варда Фока с помощью грузин Иоанна Торника одолел Склира, и непосредственная опасность миновала. Не исключаем также, что вызванный этим отказ правительства паракимомена Василия исполнять по отношению к Владимиру условия договора, заключенного с Ярополком, стал одной из причин русско-византийского разрыва. Таким образом, и в данном случае информация «Никоновской летописи» оказывается верифицируемой.

Думаем, заслуживает реабилитации и «Сказание об испытании вер». Мирные переговоры с волжскими булгарами после похода 985 г. (как бы ни относиться к этой дате) подразумевают обмен посольствами. Все сказанное выше дает право предполагать и довольно оживленные сношения Владимира с Германией Оттона II в 978—983 гг. Говоря о греческих послах, достаточно указать на переговоры, непосредственно предшествовавшие крещению Владимира. Вмешательство автора «Сказания» в этот добротный летописный материал заключалось в его литературной компоновке, объединившей изолированные известия единой сюжетной канвой «выбора веры». В этом у него, как говорилось, могли быть и литературные образцы, давшие мотив для внесения в «Сказание» эпизода с послами от «жидов козарьстиих» — хотя и здесь исключать какую-то реальную основу нельзя. «Сказание об испытании вер» стало литературным преломлением той активной внешней политики Владимира Святославича на западе, северо-востоке и юге от русских границ, которая предшествовала крещению князя и во многом обусловила его.