Если для правления княгини Ольги (не ранее 946[?]—ок. 960), а затем и ее внука киевского князя Ярополка Святославича (972—978) характерны тесные политические взаимосвязи с латинским Западом (см. главы V, VII), представленным прежде всего Германской империей, то период киевского княжения Ольгиного сына Святослава Игоревича (ок. 960— 972) выглядит в этом отношении очевидной цезурой. Коль скоро русско-немецкие связи как при Ольге, так и при Ярополке имели ярко выраженную религиозно-политическую окраску, то отсутствие каких-либо сведений о подобных связях при Святославе может служить лишним подтверждением равнодушия князя к проблеме христианизации, которое так выпукло обрисовано в «Повести временных лет»: «Живяше же Олга с сыном своим Святославом и учашеть его мати креститися, и небрежаше того, ни в уши внимаше, но аще кто хотяше волею креститися, не браняху, но ругахуся тому» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 51-52).

Между тем чрезвычайно активная внешняя политика Святослава, выливавшаяся в практически постоянные войны далеко за пределами Руси, грандиозная по размаху и, несомненно, хорошо продуманная (некоторым вполне солидным трудам зарубежных русистов последнего времени [Rüss, 1981, s. 294-298; Goehrke, 1992, s. 167-168] свойственно представление о Святославе как о «последнем викинге» на киевском столе, который не имел никакой политической концепции и был озабочен исключительно захватом все новой военной добычи; однако оно покоится, на наш взгляд, не столько на историческом анализе, сколько на программном стремлении к общей архаизации общественного и государственного строя Древней Руси: Назаренко, 1996б, с. 180-182; см. также Предисловие), вне связи с общеевропейской политикой осуществляться едва ли могла, причем в Европу того времени, естественно, в полной мере следует включить и Византийскую империю. Так, например, бесспорно, что многие обстоятельства и предыстории балканских войн Святослава, и самой русско-болгарско-византийской вооруженной борьбы 968—971 гг. не могут быть правильно и до конца поняты без учета византийско-немецких отношений той поры (см., например: Иванов, 1981, с. 88-100). Поэтому следовало бы ожидать, что Западная империя саксонских королей должна была так или иначе оказаться в поле зрения воинственного киевского князя. Однако ни в «Повести временных лет», ни в иностранных (главным образом, византийских и, отчасти, восточных) источниках, на которых основаны наши знания о русско-византийской войне при Святославе (их критический разбор дан в работах П. О. Карышковского: 1952, с. 53-61; 1953а, с. 36-71; 19536, с. 224-243), никаких сведений о сношениях между Русью и Западом в то время нет. Неудивительно, что и в историографии (см. ее обзор: Сахаров, 1991, с. 49-90) эта тема полностью отсутствует. Было отмечено только, что военные действия против Византии Святослава на Балканах и германского императора Оттона I (936—973) на юге Италии летом 970 г. замечательным образом синхронны (Пашуто, 1968, с. 71; Manteuffel, 1970, р. 41). Остается только вслед за В. Т. Пашуто (1968, с. 127) повторить, что этот скудный историографический итог еще раз «дает повод с ужасом думать о той хрупкой фактической основе, на которой возводим мы здание средневековой истории русской внешней политики». Все же и здесь обращение к иностранным — в первую очередь, к менее всего учитывавшимся до сих пор немецким — источникам, мобилизация рассеянных по ним косвенных, но порой весьма красноречивых указаний, обостренное внимание к деталям (следуя девизу медиевистики: Der Teufel steckt im Detail) позволяет заметно расширить круг данных и вывести изучение проблемы на новый уровень.

В предыдущей главе подробно рассмотрено отправленное в 959 г. к германскому императору Оттону I посольство княгини Ольги, которому было поручено просить для Руси епископа и священников. Отбывшая в 961 г. в Киев миссия во главе с Адальбертом, новопоставленным епископом Руси, успеха не имела, и уже в следующем году Адальберт вернулся. Как бы ни расценивать акцию Ольги, надо признать, что за ней стояли определенные политические силы при киевском дворе, стояла, условно говоря, «партия» княгини Ольги, т. е. «партия» христианская, «партия» внутреннего государственного устроения (Goehrke, 1995, s. 149), которой обычно приписывают произошедшие в правление Ольги административные преобразования (организацию сети административно-даннических центров — погостов и др.), хотя их характер не всегда до конца понятен (Юшков, 1939, с. 31; Греков, 1953, с. 300-303; Rüss, 1981, s. 293-294; Свердлов, 1982, с. 62-64; Goehrke, 1992, s. 156; и мн. др.). Оттону, конечно же, было ясно, что прохристианская группировка в Киеве, пусть и отодвинутая в первой половине 960-х гг. на второй план языческой «партией» возмужавшего Святослава, продолжала существовать. Следовательно, неуспех Адальберта вряд ли рассматривался в Германии как безусловный и окончательный. Логично думать поэтому, что Русь как фактор международной политики и именно в смысле возможного восстановления церковно-политических связей между Германией и Русью должна была бы так или иначе учитываться в масштабной внешнеполитической программе германского императора периода его третьего итальянского похода в 966—972 гг. Такое предположение тем более оправданно, что на имперском съезде в Кведлинбурге на Пасху 973 г., целью которого было продемонстрировать латинской Европе итог урегулирования немецко-византийских противоречий и торжество оттоновской политики renovatio imperii (если, несколько забегая вперед, воспользоваться формулировкой, изобретенной на рубеже X–XI вв. идеологами Оттона III [983—1002]), среди многочисленных иностранных представительств присутствовало и русское (Lamp., а. 973, р. 43; об источниковедческих проблемах, связанных с этим сообщением Ламперта Херсфельдского, см. в главе VII).

Кведлинбургский съезд был мероприятием чрезвычайным. То был апофеоз имперской политики Оттона I. Оплот политического традиционализма, церемонный и щепетильный Константинополь наконец-то признал de iure за саксонским королем многообещающий титул императора — хотя и без принципиального определения «римский» (подробнее — в главе VIII). Особый блеск новому императорскому двору придавало присутствие супруги Оттона II (973—983), соправителя и престолонаследника, — гречанки Феофано, родственницы (вероятно, племянницы) царствовавшего тогда василевса Иоанна I Цимисхия (969—976). Несомненно, «имперская аура» придавала совершенно новое качество и восточной политике Оттона I, которая далеко не в последнюю очередь являлась политикой церковно-миссионерской (церковная миссия по традиции рассматривалась как одна из главнейших задач империи) и была направлена на создание на территориях государств, лежавших за пределами непосредственных границ Германского королевства, церковной организации, руководимой немецкими митрополиями. Так, в частности, в Кведлинбурге, судя по всему, обсуждался вопрос об открытии, наконец, Пражской епархии (Böhmer, П/5, №512). Значение кведлинбургского съезда для северно- и центральноевропейских соседей новой империи очевидно уже из одного необычайно представительного списка иностранных посольств: кроме послов киевского князя Ярополка, здесь присутствовали посольства из Дании, Венгрии, Болгарии, чешский князь Болеслав II (967—999) прибыл лично, а польский князь Мешко I (ок. 960—992) прислал своего сына (кроме указанного выше сообщения Ламперта см. также: Ann. Hild., а. 973, р. 23; Ann. Alt., а. 973, р. 11; Böhmer, II/1, №562d; Lübke, 2, №163); вскоре после съезда прибыло даже посольство от северноафриканских Фатимидов (Widuk. III, 75, p. 152; Köpke—Dümmler, 1876, s. 509; Böhmer, II/l, №567a) — верный признак того, что новая империя Оттона I рассматривалась как реальная политическая сила и в Средиземноморье.

В силу итогового характера кведлинбургского съезда факт участия в нем представителей Руси как бы отсылает нас к предыдущему историческому периоду, т. е. к правлению Святослава. В политике Оттона I 966—972 гг., успех которой венчали кведлинбургские торжества, можно выделить два стратегических направления. Во-первых, это борьба за признание Византией в лице властного, несговорчивого и прямолинейно-грубоватого Никифора II Фоки (963—969), проверенного в боях полководца, поднятого Феофано, вдовой Романа II (959—963), до престола василевсов, императорского титула за германским королем и, как следствие, за уступку Германии сюзеренитета над Центральной Италией — не только над Римом, но и над лонгобардскими герцогствами Капуи, Сполето и Беневента. Во-вторых, стремление учредить в Магдебурге на Эльбе, на крайней восточной оконечности королевства, митрополию с практически неограниченными миссийными полномочиями по отношению к славянским соседям. Трудно не заметить, что оба эти направления вряд ли могли миновать Русь, которая, как уже говорилось, была фактической союзницей новой империи в ее войне против Византии и, сверх того, с 959 г., пусть и лишь формально, являлась миссийной епископией, подчиненной германской церкви. Эти общие соображения позволяют конкретизировать область наших разысканий.

Прежде всего, важно ответить на два взаимосвязанных вопроса. Где проходила восточная граница миссийной Магдебургской митрополии, учрежденной Оттоном I для славян в 968 г.? Иными словами, мыслилась ли в то время ее организаторами Русь частью этой митрополии? И далее, поскольку первым магдебургским архиепископом стал именно миссийный епископ Руси Адальберт, возникает другой вопрос: случаен ли такой высокий взлет миссионера-неудачника? Что он значил (и значил ли) в плане русско-немецких отношений?

Начать необходимо с краткого очерка предыстории Магдебургской архиепископии (Claude, 1972, s. 1-95). Впервые план устройства миссийной митрополии для славян к востоку от немецких границ был представлен Оттоном I на рассмотрение папы Агапита II (946—955) в 955 г. Тот одобрил его, оставив конкретную организацию новой архиепископии на усмотрение короля (речь шла о переносе хальберштадтской кафедры в Магдебург и о переподчинении ему Хафельбергской и Бранденбургской епархий, находившихся на заэльбских землях со славянским населением и входивших тогда в состав Майнцской митрополии) и даже снабдив его, как есть основания думать (см. подробнее в главе V) для того особыми полномочиями. Единственным условием папы, которое он не мог бы отменить при всем желании, было соблюдение канонического права, т. е. согласие на реорганизацию со стороны Майнца. Однако майнцский архиепископ Вильгельм, добрачный сын Оттона I от неизвестной по имени славянки, наотрез отказался поступиться частью своего диоцеза. Впрочем, через некоторое время компромисс между императором и архиепископом был достигнут: синод в Риме решением от 12 февраля 962 г., принятым в присутствии папы Иоанна XII (955—963/4) и только что коронованного императора Оттона I, подтвердил магдебургский проект. Но планам императора вновь не суждено было осуществиться, на этот раз из-за решительного сопротивления опытного (он занимал кафедру с 924 г.!) хальберштадтского епископа Бернхарда, который, согласно новой редакции проекта, оказывался главной страдающей стороной и должен был выделить Магдебургу (располагавшемуся на канонической территории Хальберштадтского диоцеза) часть своей епархии. Оттон предпочел выждать естественного устранения этого нового препятствия. В феврале 968 г. престарелый Бернхард скончался, а его преемника Хильдеварда император утвердил в должности только после того, как добился от него желаемых уступок. Предчувствуя приближение решающего момента, Оттон еще за год до смерти Бернхарда получил подтверждение санкции на создание Магдебургской митрополии от нового папы Иоанна XIII (965—972) на равеннском синоде в апреле 967 г. Официально она была оформлена учредительными грамотами папы и императора в октябре 968 г.

Вопрос о восточной границе Магдебургской архиепископии в первое время ее существования чрезвычайно спорен. Острота и затяжная дискуссионность проблемы во многом объясняются тем, что она непосредственно связана с оценкой юрисдикциональной принадлежности первой кафедры на территории Польши — Познанской епархии, возникшей, вероятно, ок. 966/8 г. вместе с крещением польского князя Мешка I или вскоре после него. Таким образом, как то часто бывает, чисто научный вопрос оказался осложнен национально-политическими соображениями новейшего времени. Мы не видим нужды вникать в обильную и крайне противоречивую историографию на «познанскую тему» (см. ее сжатые обзоры: Claude, 1972, s. 106-112; Labuda, 1974, s. 174-182). Во-первых, тот или иной статус познанских епископов в первые годы после открытия магдебургской кафедры вовсе не предрешает ответа на поставленный нами вопрос о месте Руси в магдебургском проекте Оттона I: новый митрополичий диоцез, хотя бы в силу его миссийного характера, не следует представлять себе непременно в виде той или иной компактной связной территории. Во-вторых, что еще важнее, затянувшийся спор вокруг юридического положения Познанской епископии многими десятилетиями вращается в кругу одних и тех же источников; в сущности, это те же тексты, которыми приходится пользоваться и обсуждая более широкую тему восточной политики первых двух Оттонов: замыкался ли их политический горизонт Одером (Poppe, 1997, s. 24-28) или простирался дальше, охватывая также древнепольские, древнерусские и другие земли? Поэтому суть дела требует сосредоточиться на главнейших текстах и их интерпретации sub specie источниковедения. Возможный результат позволит конкретнее ответить и на общие вопросы.

Разногласия по вопросу о восточной границе Магдебургской митрополии при Оттоне I вызваны тем, что многие исследователи, следуя авторитетному суждению А. Бракманна, усматривают различие в формулировках на этот счет между решением римского синода при Иоанне XII в 962 г. и документами периода понтификата Иоанна XIII (Brackmann, 1941b, s. 140-153; idem, 1937; Seppelt, 2, s. 365; Baethgen, 1950, s. 56-57; Schmid H. F., 1962, s. 85; Schlesinger, 1968, s. 30-31; Claude, 1974, s. 90-95; Böhmer, II/5, №304, 418, 450; Papsturk., s. 374, 378 [в обоих последних случаях комментарий X. Циммерманна]; и др.). 12 февраля 962 г. папа предоставил Оттону I и его преемникам право основывать в стране славян «епископства по обстоятельствам и в подходящих местах», а будущему магдебургскому митрополиту — рукополагать их («... in convenientibus locis secundum opportunitatem episcopatus constitui et in eisdem ... ab archiepiscopo Magdeburgensi episcopos consecrari volumus suffraganeos»: Papsturk., №154). Постановление равеннского синода от 20 апреля 967 г. выглядит и формально, и по существу дела не более, чем возобновлением или подтверждением другим папой санкции 962 г. Никаких принципиально новых формулировок в нем нет, а есть только уточнения: говорится о передаче Магдебургу хафельбергской и бранденбургской кафедр и об основании новых, но не анонимных (как в 962 г.), а конкретно в Мерзебурге, Цайце и Майсене. Это уточнение невозможно понимать в смысле географического ограничения, так как оно сопровождается общей формулой о праве основывать епархии также в любых других «подходящих местах, где благодаря их (магдебургских архиепископов.— А. Н.) проповеди произрастет христианство» («Postea vero idem archiepiscopus et successores eius habeant potestatem per congrua loca, ubi per illorum predicationem Christianitas creverit, episcopos ordinare, nominative nunc et presentaliter Merseburg, Cici et Misni»: ibid., №177). Мерзебург, Цайц и Майсен — это не пределы будущего Магдебургского диоцеза, а только часть его, о которой можно говорить уже «сейчас и конкретно» («nunc et presentaliter»). В булле же, врученной Адальберту в Риме в связи с получением им архиепископского паллия 18 октября 968 г., сказано, что Адальберту как митрополиту «подчиняются епископы в подходящих местах за Эльбой и Заале, как уже посвященные, так и подлежащие посвящению в будущем (здесь и везде далее курсив в цитатах наш. — А. Н.) ... дабы столь многочисленный славянский народ, недавно приобщенный к Богу, не оказался бы в плену происков ненавистника веры, лукавого врага [рода человеческого], чего да не будет» («... ultra Albiam et Salam in congruentibus locis subiectos episcopos, qui nunc ordinati sunt et ordinandi futuris post temporibus erunt, habeat... ne per invidiam fidei tanta Sclauorum plebs Deo noviter acquisita callidi hostis, quod absit, rapiatur insidiis»: ibid., №190; такие же формулировки содержатся и в изданной одновременно другой булле Иоанна XIII о полномочиях магдебургских митрополитов: ibid., №192).

Согласно А. Бракманну и его сторонникам, буллы Иоанна XIII, в отличие от документов, изданных при его предшественнике, ограничивают новую митрополию с востока Одером вследствие изменившегося взгляда курии на церковное подчинение христианизированной части Польши Магдебургу. Но где же основания для такого суждения? Их можно искать разве что при известном желании в выражении «за Эльбой и Заале» и в словах о «славянском народе, недавно приобщенном к Богу». Однако «за Эльбой и Заале» — вовсе не то же самое, что «по сю сторону Одера», а крестившаяся вместе со своим князем ок. 966 г. часть Польши вполне могла в 968 г. считаться частью «славянского народа, недавно приобщенного к Богу» — так же, заметим, как и Русь, если смотреть на посольство Ольги и поставление немецкого епископа для Руси не с точки зрения сиюминутного фактического положения, а с точки зрения формально-юридической.

Недавно А. Поппэ попытался не столько усилить, сколько модифицировать аргументацию А. Бракманна; по его мнению, русь уже потому нельзя включать в число «славянского народа» («Sclavorum plebs», «Sclavorum gens»), как названа паства магдебургских архиепископов и в папской, и в императорской (см. чуть ниже) грамотах 968 г., что немецкие источники X–XI вв. якобы строго отличали русь от славян (Poppe, 1997, s. 25). Доказать обратное не составляет труда — достаточно указать на «славян из Руси» («Sclavi de Rugis») «Раффельштеттенского таможенного устава» начала X в. (Telon. Raffel., cap. VI, p. 251; Назаренко, 1993б, с. 64, 83-88, коммент. 38; подробнее об этом памятнике см. в главе III). Ссылка польского русиста на «Sclavania et Ruzzia» Адама Бременского, автора 70-х гг. XI в. (Adam II, 35, р. 95, schol. 24; IV, 32, р. 267), не вполне удачна в силу сугубой неопределенности термина Sclavi/Sclavania и его синонима Winuli у Адама. Так, первый из них обозначает то славян, подлежащих юрисдикции гамбургских митрополитов, т. е. ободритов и часть лютичей до реки Пеене (ibid. I, 16, 27; II, 1, 6, 26, р. 22-23, 33, 61, 66, 86 и др.), то всех полабских славян до Одера (ibid. I, 52, 56; II, 5, 15-16, р. 53, 56, 65, 71 и др.), чехи то противопоставлены «славянам» (ibid. I, 56, р. 56), то, напротив, отождествляются с ними (ibid. I, 38, р. 40; ср.: II, 21, р. 76). Более того, Магдебург Адам именует кафедрой для «винульских народов» («Winulorum populi»: ibid. II, 24, p. 83), к которым прямо относит и Ruzzi-русь (ibid. IV, 13, р. 241).

Далее, если действительно усматривать в приведенных выражениях буллы 968 г. какие-то географические ограничения, возникшие в связи с крещением Мешка I, то следовало бы ожидать, что они появятся уже в решениях равеннского синода 967 г., однако в последних ничего подобного нет и право магдебургских архиереев основывать епископии везде, «где благодаря их проповеди произрастет христианство», явно несовместимо с каким бы то ни было изначальным ограничением будущей митрополии с востока (на это указывал также и Г. Телленбах, охарактеризовавший трактовку А. Бракманна как Überinterpretation: Tellenbach, 1984, s. 171-172). Таким образом, тезис А. Бракманна существенно проигрывает оттого, что, противопоставляя позиции Иоанна XII и Иоанна XIII в магдебургском вопросе, приходится противопоставлять не решения римского синода 962 г. решениям равеннского синода 967 г., а последние, принятые с согласия Иоанна XIII, — булле того же Иоанна XIII от октября 968 г. Все частные отличия перевешиваются главным и принципиальным сходством: три документа объединены общей формулой о праве Оттона I и магдебургского архиепископа открывать новые епархии «в подходящих местах».

И еще один принципиально важный нюанс. Коль скоро сам Оттон I в учредительной грамоте Магдебургу совершенно определенно высказывается в том смысле, что новой архиепископии предполагается подчинить «весь славянский народ за Эльбой и Заале, как недавно обращенный, так и подлежащий обращению» в будущем («totius ultra Albiam et Salam Sclavorum gentis modo ad Deum conversae vel convertendae»: DD Ott. I, №366), то неизбежным следствием гипотезы А. Бракманна станет вывод о каком-то конфликте между императором и папой относительно Магдебурга. Так, В. Шлезингер и Д. Клауде усматривают в грамоте Оттона I несомненные признаки раздражения императора позицией папы в магдебургском деле, но в чем именно состоят эти признаки, исследователям разъяснить не удалось (Schlesinger, 1968, s. 31; Claude, 1972, s. 92-95); совершенно непонятно, почему распоряжение Оттона I саксонским маркграфам Вигберту, Виггеру и Гюнтеру позаботиться о материальном обеспечении новых епископий следует расценивать как проявление недовольства императора папой (?!) (эта же мысль повторена X. Любке: Lübke, 2, №152, s. 214). Еще решительнее о противоречиях между Оттоном I и Иоанном XIII пишет X. Циммерманн (Zimmermann, 1965/1966, s. 79-80). Однако очень трудно поверить в наличие таких противоречий, причем настолько острых, что они отразились якобы даже в официальных документах. Одно дело употреблять риторические формулы в духе геласианского примата духовной власти над светской (они действительно обнаруживаются в указанных буллах Иоанна XIII: Schlesinger, 1968, s. 29-31), не имевшие в X в. никакого реального содержания, и совсем другое — практически зачеркнуть далеко идущие планы императора в Центральной и Восточной Европе. Мыслить империю и папство второй половины X в. как две противоборствовавшие политические силы значило бы проецировать на эту эпоху отношения, сложившиеся более столетия спустя, в пору конфликта германского короля Генриха IV (1056— 1106) и папы Григория VII (1073—1085) из-за инвеституры епископов. Все, что мы знаем о папах X в., рисует их политиками, озабоченными практически исключительно борьбой партий и группировок в самом Риме; именно внутриполитическими обстоятельствами диктовались, как правило, и внешние союзы пап.

В этом отношении Иоанн XIII являл собой типичный пример. Он был избран в октябре 965 г. в присутствии императорских легатов (Böhmer, II/5, №386); изгнанный враждебной партией из Рима уже в декабре, папа возвратился на первосвятительский престол через год с военной помощью Оттона I (ibid., №391, 406); Иоанн XIII был в полном смысле слова креатурой императора; их взаимопонимание было скреплено не только сотрудничеством в магдебургском деле, но и восстановлением папского суверенитета над рядом центральноитальянских территорий, прежде всего — Равеннской областью (так называемый «patrimonium sancti Petri») (ibid., №413), а также коронацией Оттона II императором-соправителем в Риме на Рождество 967 г. (ibid., №433). Неудивительно поэтому единодушие источников, свидетельствующих, что после равеннского синода папа вернулся в Рим в мае 967 г. «в великой радости» (ibid., №423).

Итак, мы не видим оснований для утверждения о принципиальной разности позиций императора и папы по вопросу о Магдебургском архиепископстве. Позиция же Оттона I у исследователей особых споров не вызывает: издавая в конце 968 г. грамоту об учреждении Магдебургской митрополии, император, как указывалось, имел в виду всех славян (естественно, кроме обитавших к юго-востоку от империи и уже входивших в юрисдикцию зальцбургских архиепископов), т. е. руководствовался представлением о Польше и Руси как потенциальной пастве нового миссийного архиепископства. По всей видимости, такое представление сложилось ранее 968 г.; во всяком случае, его контуры сквозят уже в феврале 962 г., когда в ходе бесед Оттона I и Иоанна XII обсуждались «положение дел и управление всем христианским миром» («...de statu et regimine totius christianitatis»: Papsturk., №154). Из этой лапидарной, но емкой формулировки со всей отчетливостью видно, что магдебургский проект к тому времени приобрел характер важнейшей идейно-политической составляющей имперских (а стало быть — вселенских par excellence) планов Оттона I в целом, и странно было бы думать, что именно Русь, где, напомним, именно в это время еще пребывал немецкий миссийный епископ, по каким-то причинам была исключена из них (возвращение Адальберта в Германию ко двору Оттона II в «Продолжении хроники Регинона» отнесено к 962 г.; для того чтобы сведения об этом достигли Рима до 12 февраля, его следовало бы отнести, как минимум, к середине января; совершенно исключить такой возможности нельзя, но ясно, что она весьма маловероятна).

Максимально широкая в территориальном отношении трактовка магдебургского проекта Оттона I диктуется и обстоятельствами его возникновения: ведь, в сущности, он был прямым результатом исторической победы германского короля над язычниками-венграми при Лехе 10 августа 955 г. (Beumann, 1974, s. 238-275).

Идея подвижности восточной границы Магдебургской митрополии как один из мотивов немецкой имперской политики проявлялась и позже, в конце X в. Так, в последние годы правления Мешка I в статусе Древнепольского государства и польской церкви произошли изменения: известный, но до сих пор загадочный регест «Dagome iudex» (Dag. iud., p. 394-395) историки чаще всего толкуют как свидетельство передачи Польши под покровительство папского престола (Wamke, 1980, s. 127-177; Fried, 1980, s. 345-359; idem, 1993, s. 123-124; Labuda, 1986, Sp. 430-431; и мн. др.). Тогда же к державе Мешка отошла Силезия, что должно было повести к притязаниям Познани на церковную власть над этой территорией. Вследствие всего этого, очевидно, обострился вопрос о юрисдикции Магдебурга над Познанской епископией, и в декабре 995 или 996 г. Оттоном III была издана подтвердительная грамота майсенской кафедре с продвинутой далеко в глубь Силезии и Чехии восточной границей (DD Ott. III, №186). Видимо, юридическую стабилизацию восточной границы Магдебургской митрополии следует относить лишь ко времени учреждения польской архиепископии в Гнезне в 1000 г.

Если в 968 г. император настаивал на принципиальной разомкнутости восточной границы новой миссийной митрополии, то назначение ее главой именно фактически безместного миссийного епископа Руси выглядит неслучайным. Догадки о связи магдебургского проекта в редакции 968 г. с планами Оттона I относительно Руси высказывались неоднократно (см., например: Laehr, 1930, s. 57; Schmid Н. F., 1962, s. 35; Angenendt, 1993, s. 16-17; и др.). Здесь, конечно же, невозможно ограничиться общей констатацией, что дело заключалось в уже состоявшейся причастности Адальберта миссионерской деятельности на востоке (Hlawitschka, 1986, s. 129). Ведь русская миссия была Адальбертом провалена. Независимо от того, что эта неудача могла иметь и объективные причины (перемена политической обстановки в Киеве), интонация, с какой Адальберт описывает свое назначение епископом Руси, воспринимавшееся им как досадная необходимость, чуть ли не как изгнание (по его словам, он был поставлен «по совету и ходатайству архиепископа Вильгельма,... хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился» и т. д. — «... machinatione et consilio Willehelmi archiepiscopi, licet meliora in eum confisus fuerit et nihil unquam in eum deliquerit...»: Cont. Reg., a. 961, p. 170; Назаренко, 1993б, c. 106, 108; об Адальберте как авторе «Продолжения Регинона» см. в главе V), выдает в нем полное отсутствие миссионерского рвения, тем более заметное, что монастырь св. Максимина в Трире являлся одним из центров монастырской реформы (там же, с. 126-127, коммент. 28). И именно этого человека Оттон I избирает для возглавления миссийной архиепископии, охватывавшей территории с преимущественно еще языческим населением? Почему?

По мнению А. Бракманна, тот факт, что император остановил свой выбор на Адальберте, а не на ком-либо из братии монастыря св. Маврикия в Магдебурге (которому этнополитическая ситуация между Эльбой и Одером была, разумеется, известна много лучше, чем аббату одного из эльзасских монастырей), свидетельствует о важности в 968 г. для Оттона I именно дальних славян (Brackmann, 1941b, s. 144).[20] Такой устойчивый интерес императора к Киеву объясняют неудачей немецко-византийского сближения при Никифоре II (Manteuffel, 1970, р. 41). К приведенным наблюдениям можно добавить еще и следующее: после своего возвращения из Руси Адальберт снова оказался в составе придворной канцелярии, на этот раз Оттона II (Bresslau, 1925, s. 665-666, 668; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 167; Fleckenstein, 2, s. 38, Anm. 130), но о его неудачном епископстве отнюдь не пытались забыть; в 965 г., во время пребывания Оттона I в Магдебурге, среди сопровождавших императора был и «епископ Адальберт», который, наряду с архиепископом Вильгельмом Майнцским и некоторыми другими иерархами, выступил ходатаем в одной из грамот, касавшейся хальберштадтской церкви (UB Magdeb., №45), что говорит о его известном авторитете при дворе.

Однако этим общим соображениям, пусть и вполне справедливым, не хватает определенности, основанной на анализе конкретных текстов, связанных с поставлением Адальберта. Обратимся к ним.

Отметим сначала многозначительную деталь в сообщении об Адальберте в «Хронике мерзебургских епископов» Титмара Мерзебургского (ум. в 1018 г.): император «возвел в архиепископское достоинство Адальберта, трирского монаха, но ранее назначенного епископом Руси и изгнанного оттуда язычниками» («Aethelbertum Treverensem, professione monachum, sed Rusciae prius ordinatum presulem et hinc a gentilibus expulsum, ad archiepiscopatus apicem ... promovit»: Thietm. II, 22, p. 64; Назаренко, 1993б, c. 134, 138). Между монашеством Адальберта и его назначением епископом для Руси нет никакого противоречия, поэтому «но» Титмара приходится понимать так, что в представлении хрониста друг другу противоречили старое и новое назначения Адальберта, т. е. он был поставлен на митрополию, несмотря на то, что прежде уже был рукоположен в епископы Руси.

С точки зрения канонического права, сомнения Титмара вполне оправданы. Дело в том, что перемена епископом своей кафедры, вообще говоря, запрещалась канонами; связь между епархией и ее предстоятелем мыслилась раз и навсегда данной и не подлежавшей расторжению (Trummer, 1951, s. 62-75; Zimmermann, 1965, s. 132-134, Anm. 15, 24; Scholz, 1992; Успенский Б. А., 1998, с. 68-73) и потому каждый отдельный случай такой перемены нуждался в специальном правовом обосновании. Это одно из древнейших и наиболее стабильных церковно-правовых установлений (что, впрочем, не мешало регулярно нарушать его); оно содержалось уже в 14-м апостольском правиле, неоднократно подтверждавшемся затем постановлениями соборов (см., например, греческий оригинал: Бенешевич, 1, с. 64, 90 [15-й канон I Никейского собора], 115 [5-й канон Халкидонского собора], 262 [21-й канон Антиохийского собора], 280 [1-й канон Сардикского собора] и др.). Епископа, оставившего свою епархию, ждало отлучение от церкви. Единственным исключением мог быть случай, когда епископ бывал не принят «не по собственной вине, а по злонравию паствы» (там же, с. 69 [36-е апостольское правило]: ου παρα την ҅εαυτου γνωμην, αλλα παρα την του λαου μοχθηρίαν). Позднее появляются и другие извинительные формулы — например, соображения «общественной пользы» («communis utilitas» и т. п.; см. уже в IX в. в «Псевдо-Исидоровых декреталиях»: Fuhrmann, 2, s. 289-290) или «опустошительные набеги язычников» и «преследования» с их стороны («paganorum vastatio», «propter persecutionem paganorum», наряду с обычным «насильственным изгнанием или давлением необходимости» [«... aut vi a propria sede pulsus, aut necessaritate coactus»], согласно рассуждениям папы Адриана II [867—872] в связи с переводом епископа Актарда из Нанта в Тур в 871 г.: Epist. Hadr., №36, р. 739), — но всякий раз переход иерарха на другую кафедру толковался как исключение и подкреплялся соответствующими оправданиями, которые, однако, никогда не воспринимались как юридически безупречные и при случае могли стать причиной юридических осложнений. Примеры таковых отнюдь не редки. Приведем только несколько наиболее скандальных.

В 835 г. решением поместного собора франкской церкви и по желанию императора Людовика I Благочестивого (814—840) был смещен реймсский архиепископ Эбон; в 845 г., уже после смерти Людовика, он получил новую кафедру в Хильдесхайме из рук протежировавшего ему восточнофранкского короля Людовика Немецкого (840—876). Хотя этот шаг был санкционирован восточнофранкскими архиереями, положение Эбона в Хильдесхайме оставалось сомнительным настолько, что его преемник Альтфрид был вынужден даже аннулировать все рукоположения Эбона (Dümmler, 1, s. 259—262). Назначение восточнофранкским королем Арнульфом (887—899) в 899 г. епископа нитранского Вихинга (известного противника св. Мефодия в Моравии) на епископию в Пассау вызвало категорический протест зальцбургского архиепископа Теотмара, в диоцез которого входило Пассау, как неканоническое (Dümmler, 3, s. 465; Böhmer, I, №1902a), произошедшее «против святоотеческих установлений, [поскольку] ранее он был назначен папой епископом моравским» («... contra instituta patrum, prius Marahavensis episcopus ab apostolico destinatus»: Ann. Fuld., p. 133). Пресловутая «формозианская смута», потрясшая Рим после смерти в 896 г. папы Формоза (891—896), имела юридическим основанием именно неканоничность избрания Формоза, уже бывшего к тому времени епископом в Порто. Интересно, что несколько раньше, в 866 г., того же Формоза папа Николай I (858—867) отказался поставить архиепископом Болгарии, несмотря на просьбу болгарского хана Бориса I (852—889), по той причине, что тот «не имел права оставить паству, ему доверенную» («plebem dimittere sibi creditam non oportebat»: Vita Nic., cap. 74, p. 165). Нелишне напомнить также, что правовые споры, горевшие вокруг упразднения Мерзебургского епископства в 981 г. и его восстановления в 1004 г., возникли из-за перехода магдебургского архиепископа Гизелера с мерзебургской кафедры на магдебургскую. Переход Гизелера и упразднение епархии в Мерзебурге были одобрены папой Бенедиктом VII (974—983), но это не помешало германскому королю Генриху II (1002—1024) апеллировать к неканоничности этих действий, когда изменившаяся ситуация сделала выгодным восстановление мерзебургской кафедры (Claude, 1972, s. 139-149, 227-231). Неустойчивым было и положение епископа Госберта в Оснабрюке, типологически схожее с положением Адальберта в Магдебурге (см. подробнее ниже). Необходимо еще учитывать, что покинувший свою паству епископ, пусть даже сделавший это по уважительной причине, под давлением необходимости, обязан был вернуться, как только то позволят обстоятельства; такая норма, со ссылкой на прецеденты времен папы Григория I Великого (590— 604), зафиксирована, например, в известных канонических сборниках вормсского епископа Бурхарда (начало XI в.) (Burch. Lib. decret. I, 123, col. 585-586) и Грациана (первая половина XII в.) (Grat. decr. II, causa VII, quest. 1, cap. 42, p. 52; процитировав Григория Великого, от себя Грациан замечает: «Но тот, кто перемещается по соображениям пользы, отнюдь не обязан возвращаться на первоначальное [место]» — «Qui vero causa utilitatis transferatur, nequaquam ad priorem redire cogitur» [ibid., p. 53], что говорит о начавшемся разложении этой древней нормы).

Если так, то очевидно, что указание на насильственное удаление Адальберта из Руси, его изгнание оттуда было совершенно необходимым для того, чтобы его назначение на магдебургскую кафедру выглядело юридически приемлемым. Действительно, Титмар после своего знаменательного «но» не преминул между строк собственноручно добавить: «...и изгнанного оттуда язычниками». Характерно, что такую же оговорку мы найдем и в других источниках, упоминающих о назначении Адальберта в Магдебург. Укажем лишь те из них, которые имеют самостоятельное значение, т. е. текстуально не зависят от других. В «Продолжении хроники Регинона Прюмского», хотя и доведенном только до 967 г., но зато принадлежащем, как принято считать, перу самого Адальберта и созданном уже в магдебургский период его жизни, после 973 г. (см. подробно в главе V), мысль о лукавстве русских послов и бесплодности усилий Адальберта на Руси проведена весьма отчетливо («Послы Елены, королевы ругов, ... притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников ... Адальберт ... вернулся ... убедившись в тщетности своих усилий» — «Legati Helenae reginae Rugorum ... ficte, ut post claruit, episcopum et presbiteros eidem genti ordinari petebant. ... Adalbertus ... inaniter se fatigatum videns revertitur»: Cont. Regin., a. 959, 961, p. 169, 172; Назаренко, 1993б, c. 106-108). В хильдесхаймском по происхождению протографе записи о русской миссии Адальберта, возникшем, вероятно, также после 968 г. и легшем в основу известий об этом событии в анналах так называемой херсфельдской традиции (см. главу V), сходным образом акцентируется мысль, что русские послы «во всем солгали, ибо упомянутый епископ (Адальберт. — А. Н.) не избежал даже смертельной опасности от их происков» («... illique per omnia mentiti sunt, ut vix ille predictus episcopus evaserit letale periculum ab insidiis eorum»: Ann. Altah., a. 960, p. 9; Lamp., a. 960, p. 30; Ann. Quedl., a. 960, p. 60; Ann. Ottenb., a. 960, p. 4). Аналогичная формула есть и в магдебургском документе ок. 995 г. (см. ниже). Равным образом в «Деяниях магдебургских архиепископов» (середина XII в.) читаем: «Адальберт... был послан для проповеди ругам (Руси. — А. Н.), но грубый народ, свирепый на вид и неукротимый сердцем, изгнал его из своих пределов, ... ибо по Божественному промыслу ему должен был быть препоручен народ в наших краях, недавно обращенный» («Adelbertus ... ad predicandum Rugis fuerat destinatus, sed populus exasperans dura fronte et indomabili corde, expulit ilium de finibus suis,... quia Dei providentia in terra nostra illi populus committendus erat nove acquisitionis»: Gesta archiep. Magdeb., cap. 9, p. 381). Первоначальные магдебургские планы Оттона I были уже давно неактуальны, и связь между ними и Русью автору XII в. была неизвестна, поэтому он противопоставляет первоначальную паству Адальберта его магдебургскому стаду — «народу, ... недавно обращенному». Зато оправдание бегства Адальберта из Руси логически непосредственно увязывается с его поставлением на митрополию в Магдебурге, которое делается тем самым почти что «перемещением по соображениям пользы» (вспомним оговорку Грациана).

Таким образом, следовало бы ожидать, что в официальных, папских и императорских, грамотах, сопровождавших назначение Адальберта магде бургским архиепископом, этот момент его канонической легитимации будет представлен в тем более отчетливой форме. Но тут мы сталкиваемся с неожиданностью. Хотя и в папской булле Адальберту, и в учредительной грамоте, изданной для Магдебургской митрополии в канцелярии Оттона I, указание на недавнее прошлое Адальберта как миссийного епископа Руси присутствует, но ни в одном, ни в другом документе нет ни слова о том, что Адальберт покинул Русскую епархию не по своей воле. В императорской грамоте, например, сказано просто, что «мы назначили архиепископом ... досточтимого мужа Адальберта, некогда поставленного и посланного епископом к ругам (на Русь. — А. Н.)» («... virum venerabilem Adalbertum episcopum Rugis olim praedicatorem destinatum et missum, archiepiscopum et metropolitanum ... fieri decrevimus»: DD Ott. I, №366). Можно, конечно, предположить, что императора не интересовали тонкости канонического права, хотя такое предположение и кажется маловероятным ввиду той обстоятельности, с какой Оттон I в течение многих лет готовил базу (в том числе и каноническую) для создания Магдебургской архиепископии. Но зачем тогда вообще упоминать о «русском эпизоде», тем более неудачном? Ведь не упоминается же, скажем, о том, что Адальберт был аббатом монастыря в Вайсенбурге, хотя именно с поста вайсенбургского настоятеля он и попал на митрополичью кафедру (Cont. Regin., а. 966, р. 177).

Это обстоятельство рождает вопросы не только у современного исследователя; оно вызвало законное недоумение и в канцелярии магдебургского архиепископа Гизелера, когда там на рубеже X–XI вв. (Claude, 1972, s. 178-179; Lübke, 3, №314b) составляли проект подтвердительной грамоты Магдебургу со стороны папы, используя документы 968 г. В то время специфическая связь между Русью и магдебургским проектом Оттона I была уже неясна, так что формулировки учредительных грамот воспринимались как канонически явно некорректные и потому были дополнены обычным оправданием: «... епископ Адальберт, поначалу поставленный для земли ругов, но изгнаный не по своему нерадению, а вследствие их злонравия» («... Athelbertum episcopum inprimis Rugorum provincie destinatum, non sua autem ignavia, sed illorum nequitia depulsum»: UB Magdeb., №130; Böhmer, II/5, №738). В оценке этого документа исследователи расходятся; данная нами выше характеристика восходит к X. Бойманну (Beumann — Schlesinger, 1961, s. 332-344) и представляется наиболее обоснованной, хотя, например, в польской медиевистике продолжает господствовать точка зрения П. Кера, считавшего так и не изданную грамоту фальсификатом (Kehr, 1920, s. 56-57; Banaszat, 1968, s. 214-228; Fried, 1993, s. 172).

По другому пути пошли в канцелярии императора Оттона II, оформляя в 975 г. (т. е. еще при жизни Адальберта!) подтверждение принадлежности монастыря в Вайсенбурге магдебургской кафедре: здесь предпочли не просто умолчать о том, что Адальберт был епископом Руси, а прямо прибегнуть ко «лжи во спасение», утверждая, будто во время своего пребывания в Риме первый магдебургский митрополит «был рукоположен» («esset consecratus») папой Иоанном XIII (DD Ott. II, №93), тогда как на самом деле он уже принял архиерейскую хиротонию при отправлении на Русь, а в 968 г. только получил от папы архиепископский паллий. Оттон II не подозревал, что всего лишь через несколько месяцев Киев Ярополка Святославича сделается одним из его союзников в войне против баварско-чешско-польской коалиции и вопрос о Русской миссийной епархии снова станет как нельзя более актуальным (см. главу VII).

Итак, создается впечатление, что какие-то соображения, диктовавшиеся обстоятельствами 960-х гг. (ибо через семь лет с ними уже можно было не считаться, а через четверть века о них было забыто даже в самом Магдебурге), побуждали императора, с одной стороны, непременно напомнить о пребывании Адальберта на Руси, а с другой — характерным образом умолчать о причинах его удаления оттуда. Что это могли быть за соображения и обстоятельства?

Определенный свет проливает на них папская булла первому магдебургскому предстоятелю. Если император мог позволить себе обойти молчанием канонические нюансы, связанные с поставлением русского епископа на новую кафедру, то этого, разумеется, не мог себе позволить римский первосвященник. И в самом деле, в булле Иоанна XIII Адальберту читаем: «Так как тебя (Адальберта. — А. Н.), собрата и соепископа нашего, некогда посланного к язычникам, клир и прихожане святой магдебургской церкви, памятуя о том, что блаженной памяти предшественник наш папа Захария поставил во главе майнцской церкви блаженного Бонифация, [ранее] посланного к язычникам, просят возвести в архиепископский сан ... считаю тебя достойным быть их архиепископом» («Unde quia, confrater et coepiscope noster, clerus et populus sancte Magadaburg[ensis] ecclesie te olim ad gentes missum ad archiepiscopalem sedem promoveri ... querit, sicut bone memorie predecessorem nostrum, Zachariam papam, beatum Bonifacium ad gentes destinatum ecclesie Mogonciensi inthronizasse sciunt, ... dignum te eis esse archiepiscopum iudico»: Papsturk., №190). Перед нами текст, в высшей степени многозначительный. На первый взгляд, ссылка Иоанна XIII на эпизод со св. Бонифацием (ум. в 754 г.), действовавшим двумя с половиной столетиями ранее, выглядит искусственной риторикой. В науке на нее нечасто обращают внимание, еще реже пытаются объяснить. Обычно в апелляции к св. Бонифацию, известному миссионеру, усматривают выражение претензий папства на организационное оформление миссионерской деятельности среди славян (Schlesinger, 1968, s. 30; и др.). Вряд ли эту мысль можно признать удачной. Вся история организации миссионерского центра в Магдебурге показывает, что Оттон I не только не пытался отстранить от нее пап, а напротив; постоянно обращался к ним за советом и поддержкой; поэтому подчеркивать свои претензии в этом вопросе значило бы для папы доказывать бесспорное для X в. через проблематичное для VIII в. Кроме того, при таком объяснении остается непонятным, к чему папа дважды упоминает о миссии к язычникам как факте, и в том, и в другом случае предшествовавшем главному назначению.

Правильный ответ дал в свое время известный историк церкви А. Хаук, причем ответ, для нас уже очевидный: прецедент со св. Бонифацием понадобился папе для того, чтобы тем самым предупредить сомнения относительно каноничности назначения на магдебургскую кафедру иерарха, уже рукоположенного в епископа другого диоцеза (Hauck А., 3, s. 129); эта высказанная мимоходом мысль не была развита ее автором и осталась незамеченной в последующей историографии. Но почему в таком случае папа не сделал того же самым простым, верным и обычным способом — указав на «злонравие паствы», как несколько позже, ничтоже сумняшеся, поступили магдебургские легисты при архиепископе Гизелере? Думается, тому должны были иметься определенные причины и, очевидно, причины те же самые, которые побудили и Оттона I, упоминая о «русском эпизоде», избегать прямых антирусских формулировок.

Присмотримся внимательнее к параллели Адальберт — Бонифаций, коль скоро именно она избрана папой в качестве юридического оправдания. Св. Бонифаций, часто именуемый «апостолом Германии», до своего поставления в 747/8 г. на майнцскую кафедру был миссийным епископом Гессена и Тюрингии, где им были организованы епископии в Эрфурте и Бюрабурге, которые после 747/8 г. вошли в состав майнцской церкви (Semmler, 1983, Sp. 418-419; Borgolte, 1992, s. 9). Следовательно, если в полной мере оставаться при аналогии Адальберта Магдебургского со св. Бонифацием, то выходит, что в представлении папы, во-первых, Адальберт продолжал пребывать главой Русской миссийной епархии, а во-вторых, последняя должна была в качестве составной части быть включена в Магдебургский диоцез. В этом отношении весьма показательна еще одна аналогия. В 832 г. реймсский архиепископ Эбон, бывший тогда папским легатом по вопросам миссионерской деятельности среди язычников Скандинавского Севера, назначил с санкции франкского императора Людовика Благочестивого миссийным епископом в Швецию некоего Госберта (Vita Ansk., cap. 14, p. 36). Ок. 845 г. Госберт в результате языческой реакции был изгнан из Швеции и почти сразу же оказался на епископской кафедре в Оснабрюке (ibid., cap. 17, p. 38; Querim. Egilm., p. 54; Hauck A., 2, s. 812). Характерно, однако, что, будучи оснабрюкским епископом, Госберт продолжал в то же время рассматриваться как глава Шведской миссийной епископии, поскольку в 850-е гг. гамбургский архиепископ Ансгар был вынужден согласовывать с ним планы продолжения проповеди в Швеции (Vita Ansk., cap. 25, p. 54; подробнее об истории Госберта см.: Seegrün, 1967, s. 27-33; Spicker-Wendt, 1980, s. 56-59, где и о проблеме каноничности его назначения).

И все же — даже если император и рассматривал Русь как возможное поле деятельности магдебургских миссионеров, он вовсе не обязан был при этом назначать на митрополию незадачливого епископа Руси. Трудно избавиться от впечатления, что, остановившись именно на кандидатуре Адальберта, Оттон I, а вслед за ним и Иоанн XIII, намеренно подчеркивали, настойчиво и в то же время политически деликатно выпячивали как раз «русский аспект» магдебургского проекта. Они как будто хотели представить дело так, что речь шла не просто о новом назначении экс-епископа Руси, а о логическом развитии славянской миссии Германской церкви на востоке, в ходе которой миссийный епископ Руси естественным образом становился митрополитом всех славян, как миссийный архиепископ Гессена и Тюрингии Бонифаций некогда стал митрополитом правобережной Германии. В этой связи интересно отметить, что Иоанн XIII не просто ссылается на действия папы Захарии (741—752) в отношении св. Бонифация как на юридический прецедент, но и повторяет логику послания Захарии к Бонифацию от 751 г. (MGH Ерр., 3, р. 373): успешная миссионерская деятельность Бонифация требует организации митрополичьей кафедры; в ее юрисдикцию должны войти все немецкие территории, которые были охвачены проповедью Бонифация; этот шаг папа предпринимает по просьбе паствы. Все эти три момента присутствуют и в буллах Иоанна XIII Адальберту.

В этой связи хотим высказать a propos предположение, которое трудно как доказать, так и опровергнуть, но которое хорошо вписывается в вырисовывающиеся контуры магдебургского проекта Оттона I. Среди перечисленных епископий на землях заэльбских славян, образованных в 948 (Бранденбург, Хафельберг) и 968 гг., была еще одна — епископия для ободритов в Ольденбурге (Старграде). Время ее учреждения в точности не известно (скорее всего — 968/72 г.); Ольденбургская епархия входила в состав Гамбургско-Бременской митрополии (Adam II, 16, р. 26; Hauck А., 3, s. 105-108; Glaeske, 1962, s. 17 и Anm. 60; Beumann, 1972, s. 54-62; Seegrün, 1976, s. 78-79; Petersohn, 1979, s. 19-20). В принадлежности Ободритского епископства именно гамбургской церкви была своя логика: датско-ободритские связи были весьма тесными, а образованные в 948 г. три датские епархии составляли часть именно Гамбургского диоцеза. И все же естественно возникает вопрос, почему об Ольденбурге ни разу не заходит речь в контексте магдебургской темы, хотя Магдебургу, по мысли Оттона I, как мы помним, должны были подчиняться все славяне восточнее Эльбы? Ответа на него источники не дают, и историки вынуждены ограничиваться глухими указаниями на «юридические претензии Гамбурга» (Lübke, 2, №154, s. 217). В то же время, говоря о юридическом статусе Русской миссийной епархии в момент ее образования в конце 959 г., мы уже отмечали, что рукоположение Адальберта гамбургским архиепископом Адальдагом, согласно ординационной практике того времени, означало церковное подчинение ее Гамбургу-Бремену (см. главу V). Напрашивается вывод: не стала ли передача Ольденбурга в состав Гамбургской митрополии своеобразной компенсацией Гамбургу за утрату в 968 г. в пользу Магдебурга номинальной Русской епархии? Думается, таким же образом и Пражское епископство, решение об организации которого было принято, как уже говорилось выше, вероятно, еще при Оттоне I на кведлинбургском съезде в 973 г., будучи изъято из Регенсбургского диоцеза (т. е. Зальцбургской митрополии), явилось вознаграждением Майнцу за потерю им в 967— 968 гг. в пользу Магдебурга двух своих саксонских епархий — Хафельберга и Бранденбурга (применительно к Праге эта мысль уже высказывалась: Baethgen, 1960, s. 60-61; Büttner, 1965, s. 1-22; Borgolte, 1992, s. 12).

Вернемся, однако, к вопросам, связанным с назначением Адальберта магдебургским архиепископом. Оно выглядит тем более многозначительным, что император сознательно шел тем самым на существенный риск в отношении канонического статуса первого магдебургского предстоятеля. Уязвимость положения иерархов, лишившихся своих первоначальных епархий пусть даже по уважительной причине, хорошо иллюстрирует история передачи гамбургскому архиепископу Ансгару (после того как он в середине IX в. вынужден был покинуть Гамбург в результате постоянных датских набегов) бременской кафедры, до тех пор подчинявшейся Кёльнской митрополии. Вот как пишет об этом в 70-е гг. XI в. историк гамбургской церкви Адам Бременский: «Тогда Людовик Благочестивый (надо: Людовик Немецкий. — А. Н.)... сожалея о запустении гамбургской церкви, передал достопочтенному Ансгару Бременское епископство. Тот же, хотя и знал, что каноническими правилами предусмотрено, чтобы епископ, изгнанный из своего города в результате преследования, мог быть принят на другую пустующую [кафедру], все же долго противился королю в этом деле, опасаясь стать соблазном для зависти других» («At ille, quamvis canonum decreta non ignoraret, quibus cautum est, ut episcopus, qui a sua civitate persecutionem passus expellitur, in alia vacanta recipiatur, tamen, ne pro invidia ceteri scandalizarentur, cesari super hac re diu restitit»: Adam I, 24, p. 30). Опасения Ансгара были не напрасны: его переход в Бремен был неоднократно опротестован кёльнским архиепископом; вопрос о законности этого шага обсуждался на синодах в 847 и 848 гг., и решение в пользу Гамбурга было принято папой Николаем I только в 864 г., что не помешало кёльнскому архиепископу Херманну снова поднять вопрос в 890-е гг., вынудив папу Формоза дать уклончивую и двусмысленную резолюцию (Hauck А., 2, s. 702-711). Вспомним, сколько препятствий — и именно канонического порядка — пришлось преодолевать Оттону I, прежде чем в 968 г. были улажены, наконец, взаимоотношения Магдебурга с Майнцем и Хальберштадтом. Выжидать так терпеливо и так долго, чтобы в конце концов уже по собственной воле создать юридический казус, способный если не немедленно, то в будущем осложнить судьбу новообразованной митрополии, — для такого шага император должен был иметь веские причины.

Основательность этих наблюдений усугубляется рядом обстоятельств поставления Адальберта.

Кандидатура Адальберта в 968 г. возникла не сразу. На этот счет сохранилось уникальное свидетельство Титмара, согласно которому император поначалу собирался поставить митрополитом аббата магдебургского монастыря св. Маврикия Рихара: «Император вызвал к себе (в Италию. — А. Н.) Рихара, третьего аббата магдебургской церкви ... желая украсить его епископским званием. Но ознакомившись с каким-то тайно доставленным ему письмом, передумал» и назначил Адальберта («Imperator vocavit ad se Richarium, Magadaburgensis ecclesiae abbatem tercium ... volens hunc dignitate sacerdotali decorare. Sed visa quadam epistola, quae clanculum sibi deferebatur, omisit»: Thietm. II, 22, p. 64; Назаренко, 1993б, c. 134, 138). Сомневаться в достоверности этого рассказа только на том основании, что он слишком похож на устную традицию («монастырские сплетни»: Hauck А., 3, s. 127, Anm. 3), вряд ли уместно (Holtzmann R., 1935, s. 64, Anm. 2; Claude, 1972, s. 114); рискнем предположить, что сведения об Оттоне и Рихаре почерпнуты Титмаром из того же монастырского предания, что и сентиментальный рассказ о беседе Оттона с новым хальберштадтским епископом Хильдевардом, преемником Бернхарда (Thiem. II, 20-21, р. 54). Скажем больше: назначение магдебургским архиепископом именно Рихара было ожидаемо и совершенно естественно. Монастырь св. Маврикия в Магдебурге был основан в 937 г. самим Оттоном I, который в течение десятилетий щедро одаривал его (Lübke, 2, №52, 54, 60, 62, 67, 69, 71-73, 78, 81, 82а, 89, 110-112, 115-117, 127, 128, 130-135, 137, 140, 141а), готовя в нем базу будущей митрополии (из перечисленных дарений №127-141а относятся уже ко времени после официального признания Магдебурга центром будущей митрополии в 962 г.). Понятно, что из такого расчета должны были подбираться и кандидаты в монастырские настоятели. Данные Титмара ценны еще и тем, что позволяют установить довольно подробную хронологию событий. Дело в том, что уже 14 мая 968 г. прибывший в Италию аббат Рихар умер (Köpke — Dümmler, 1876, s. 451, Anm. 3; Holtzmann R., 1935, s. 64, Anm. 1). Под 14 мая его смерть обозначена в «Магдебургском синодике» (Necr. Magdeb., 2, р. 21, №r43; р. 47 [факсимиле]), год же следует из рассказа «Деяний магдебургских архиепископов», где сказано, что Рихар умер «сломленный болезнью вскоре» после своей отставки («brevi pulsatus valetudine»), а также, что его преемник принял аббатство в то самое время, когда организовалась магдебургская кафедра («in ipsa sedis mutatione»: Gesta archiep. Magdeb., cap. 7, p. 380). Это значит, что вся история с его отставкой и внезапным появлением на сцене Адальберта разыгралась до этого срока, но, разумеется, после смерти хальберштадтского епископа Бернхарда (см. выше), которая последовала 2 или 3 февраля 968 г. (Köpke — Dümmler, 1876, s. 438, Anm. 3); поэтому неправ Д. Клауде, связывающий прибытие Адальберта в свите Оттона II Италию осенью 967 г. с отставкой Рихара (Claude, 1972, s. 114). Следовательно, получение Оттоном некоего тайного донесения и возникновение в связи с этим кандидатуры Адальберта надо отнести к марту-апрелю 968 г.

Для того чтобы уяснить возможные причины столь резкого поворота в планах императора относительно Магдебурга, в которых с появлением среди главных действующих лиц Адальберта важную роль начинает играть Русь, необходимо бросить взгляд на политическую ситуацию, в которой оказался Оттон I весной 968 г.

К 967 г. германский император был хозяином практически всей Италии, за исключением только византийских провинций Апулии и Калабрии. Весной этого года он принимал в Равенне послов византийского императора Никифора II Фоки, прибывших с предложением союза против сицилийских арабов и, как кажется, с требованием отказаться от сюзеренитета над Беневентом и Капуей (Dölger, 1924, №709; Böhmer, II/l, №450a; Lounghis, 1980, p. 204). Оттон I ставит условием брак своего сына Оттона II с дочерью покойного императора Романа II. С этим к Никифору отправляется посольство во главе с венецианцем Домиником, вернувшееся незадолго до Рождества 967 г. (Cont. Regin., р. 179; Liudpr. Legat., cap. 31, p. 188; Böhmer, II/l, №461a). Вслед за ним ко двору Оттона I прибыло новое греческое посольство, о котором известно благодаря посланию самого германского императора в Саксонию от 18 января 968 г.: «... к нам едут послы константинопольского короля (эта титулатура под пером Оттона отражает, несомненно, неурегулированность немецко-византийских отношений после коронации германского короля императором в 962 г. — А. Н.) с настойчивыми, насколько нам известно, просьбами о мире. Как бы ни обернулось дело, начать войну против нас они, с Божьей помощью, не посмеют. Если мы не договоримся, они лишатся провинций Апулии и Калабрии, которыми владели до сих пор» («Caeterum nuntii Constantinopolitani regis nos ... adeunt, pacem, ut intelleximus, admodum quaerentes. Quoquomodo tamen res agatur, bello Deo volente nullo modo nos temptare audebunt. Apuliam et Calabriam provincias, quas hactenus tenuere, nisi conveniamus, dabunt»: Widuk. III, 70, p. 146-147; Видук., c. 193-194 [перевод Г. Э. Санчука здесь, как и в целом, полон недоразумений]). Так как уже в марте немецкое войско вступает в пределы Апулии и осаждает Бари (Böhmer, II/1, №468а, b), ясно, что переговоры оказались безуспешны. Согласно Лиудпранду, Никифор соглашался на брак порфирогениты не иначе, как ценой отказа германского императора от Рима (Liudpr. Legat., cap. 15, p. 184), т. е. выдвигал (возможно, сознательно) требование, заведомо неприемлемое для Оттона I, потому что его выполнение было бы равносильно отказу от политики восстановления Западной империи.

Итак, подвергнув осаде Бари, главный опорный пункт Византии на юге Италии и административный центр византийской фемы Лагувардия, Оттон начал открытую войну с Восточной империей. Однако логического продолжения эта кампания по какой-то причине не получила (на что историки почему-то не обращают внимания): уже в апреле Оттон внезапно снимает осаду, покидает пределы Апулии, а в Константинополь отправляет посольство во главе с Лиудпрандом (Köpke — Dümmler, s. 437; Böhmer, II/l, №468c). Цель Лиудпранда была той же, что и год назад у Доминика: переговоры о браке Оттона II и дочери Романа II. В чем же дело? Лиудпранд, безусловно, преувеличивал, когда уверял, будто Оттон снял осаду с Бари, поддавшись на его уговоры («precibus ... meis»: Liudpr. Legat., cap. 57, p. 206-207): с чего бы это северноитальянский епископ вдруг проникся сочувствием к барийцам? Ясно, что появились какие-то мотивы для возобновления переговоров, и Лиудпранд убедил императора в их перспективности. Безуспешная демонстрация силы под стенами Бари не могла, разумеется, породить у германского императора надежд на смягчение жесткой позиции Никифора, скорее наоборот. Следовательно, к марту-апрелю 968 г. при германском дворе стали известны какие-то новые обстоятельства в международной политической ситуации, которые, с его точки зрения, могли повлиять на характер немецко-византийских отношений. Какие же?

Не вдаемся здесь в ученый спор о том, прав или неправ Лев Диакон, сообщая о прямом военном конфликте между Болгарией и Византией в 967 г., имел ли место на самом деле поход Никифора II на болгар летом этого года или все ограничилось инспекцией фракийских крепостей, как пишет о том Скилица (Leo Diac. IV, 5, p. 62.11-63.2; Scyl., p. 276.23-277.28; у Льва Диакона год похода не обозначен; подробнее о проблеме см.: Иванов, 1981, с. 88-100). Ясно одно (и именно это сейчас важно для нас): непосредственно или потенциально Болгария в 967 г. угрожала Ромейской державе. Вероятно, именно по этой причине германский император был в январе 968 г. так уверен, что греки не решатся на войну с ним. Гипотеза о наличии в это время какого-то немецко-болгарского союза (там же, с. 97) представляется основательной; в 965/6 г. Ибрагим Ибн Якуб видел при дворе Оттона I болгарское посольство (Куник — Розен, 1878, с. 52; Ibr. Ja’k., р. 51, 148).

После несостоявшегося в 967 г. примирения с Болгарией (Zonar., 3, р. 513.1-7) Никифор II засылает в Киев патрикия Калокира, направляя Святослава Игоревича против болгар (Leo Diac. IV, 6, р. 63.7-13; Лев Диак., с. 36-37; Scyl., р. 277.28-31; Dölger, 1924, №711), и завязывает затяжные переговоры с Германией. Характер византийских требований на этих переговорах показывает, как уже отмечалось, что главным для византийского императора было выиграть время. Никифор не отваживался идти на открытую войну с Оттоном (и в этом последний был прав) и выступить на стороне Адальберта, сына свергнутого Оттоном итальянского короля Беренгара, пока не получит известий о результатах миссии Калокира. Судя по тому, что 19 июля 968 г. в Италию был отправлен флот, везший деньги для наемников Адальберта, а 22 июля сам византийский император выступил против арабов (Liudpr. Legat., cap. 29, 34, р. 191, 193), эти результаты к тому времени были налицо, хотя русское войско появилось на Балканах только в августе того же 968 г. (датировка по П. О. Карышковскому [1952, с. 127-138, особенно 133] на основе данных Скилицы: Scyl., р. 277.32-34; эта точка зрения представляется наиболее обоснованной, хотя в науке остаются сторонники летописной версии, относящей появление Святослава в Болгарии к 967 г.: ПСРЛ, 1, стб. 65; 2, стб. 53; Сахаров, 1991, с. 131; не вдаваясь глубже в этот источниковедчески сложный вопрос, обремененный большой и противоречивой историографией, заметим только, что датировка начала балканской кампании Святослава 967 г. никоим образом не препятствует нашим построениям, а даже облегчает хронологические выкладки).

Несомненно, в планы Никифора II не мог входить полный разгром Болгарии царя Петра (927—969) Святославом, что было бы гибельно для Византии. Константинополю было вполне достаточно нейтрализовать Болгарию с помощью русской угрозы, а еще лучше — связать руки как Руси, так и Болгарии затяжной взаимной войной. Именно поэтому пребывание Калокира в Киеве едва ли осталось тайной для болгарского двора. Дружественные переговоры, которые в июне 968 г. вело в Константинополе болгарское посольство (Liudpr. Legat., cap. 19, р. 185-186), свидетельствуют, что в тот момент угроза готовившегося вторжения Святослава на Балканы стала действенным фактором реальной политики. Естественно, что это обстоятельство, которое к июню 968 г. определило поворот в политике Болгарии по отношению к Византии, вполне могло повлиять также на византийскую, болгарскую и русскую политику Германской империи.

В пользу такого вывода говорят и наблюдения над хронологией событий. Мы видели, что неожиданная отставка Рихара и не менее внезапное посольство Лиудпранда в Константинополь относятся к марту-апрелю, т. е. актуализация идеи о миссии германской церкви на Руси и резкий поворот в позиции Оттона I относительно Византии в 968 г. произошли одновременно. Более того, синхронны оказываются также крах миссии Лиудпранда и официальное поставление Адальберта на митрополию. Такое совпадение достойно внимания.

В самом деле, получив, наконец, после смерти хальберштадтского епископа Бернхарда долгожданную свободу рук в магдебургском вопросе, Оттон I, казалось бы, должен поспешить с его окончательным решением. Так оно поначалу и было, судя по тому, что уже не позднее марта-апреля 968 г., если верить Титмару, кандидат в архиепископы Рихар пребывал в Италии. Однако вместе с отставкой Рихара в деле вдруг наступила заминка, так как официальное назначение Адальберта приходится только на осень, вероятнее всего — на 3 октября. Действительно, поставление Адальберта папой имело место, как указывалось, 18 октября (этой датой помечена папская булла Адальберту); следовательно, его инвеститура императором должна была произойти раньше. Первым документом, в котором Адальберт титулуется архиепископом, является грамота Магдебургу Оттона II от 3 октября (DD Ott. II, №18); поскольку в аналогичных грамотах Оттона I от 2 октября Адальберт еще не поименован (DD Ott. I, №361-363), думаем, что 3 октября и есть дата инвеституры Адальберта. Задержка с поставлением Адальберта тем более странна, что бывшего епископа Руси вовсе не приходилась вызывать в Италию из-за Альп, ибо он прибыл в Рим в свите Оттона II еще в конце 967 г. (такое заключение обычно делается, исходя из подробного описания пути Оттона II в Италию в «Продолжении хроники Регинона»: Cont. Regin., р. 177-178; Claude, 1972, s. 114; и др.).

Однако это малопонятное промедление станет вполне логичным, если допустить связь между сменой кандидатур в магдебургские митрополиты и большой политикой, в частности, — отправлением в Византию посольства Лиудпранда. Похоже, Оттон I повел себя так же, как уже поступил однажды при сходных обстоятельствах в 959—961 гг. Тогда, приняв посольство из Киева, он хотя и назначил епископа для Руси уже на Рождество 959 г., но не торопился с его отправлением до 961 г., пытаясь использовать «русский фактор» как средство дипломатического давления на Византию. С этой целью к византийскому императору (тогда им был Роман II) был отправлен все тот же Лиудпранд (см. главу V). В 968 г. ситуация повторилась: Адальберт выступает кандидатом в митрополиты уже весной, одновременно с отправлением Лиудпранда, но с его инвеститурой медлят до тех пор, пока не определилась неудача посольства в Константинополь, что должно было случиться в конце августа-сентябре. Греческий флот, покинувший берега Босфора 19 июля, не мог прибыть в Италию раньше начала августа. Но вопрос о войне тогда еще не был окончательно решен, потому что Константинополь собирался поддержать Адальберта, сменившего своего отца в роли соперника Оттона I в Италии, только в случае его военной состоятельности (он обещал выставить против немцев восемь тысяч панцирных воинов), в противном же случае выдать его Оттону (Liudpr. Legat., cap. 30, p. 191). Следовательно, некоторое время должно было уйти на ознакомление византийских эмиссаров с обстановкой. Положение дел стало им ясно скорее всего в середине или второй половине августа, как можно думать, исходя из того, что окончательный ответ, выдержанный в самых резких тонах, продолжавший до тех пор томиться неопределенностью Лиудпранд получил, наконец, 17 сентября (ibid., cap. 56, p. 206). Ответ был дан после длительных проволочек, заставлявших нервничать немецкого посла (ibid., cap. 53, p. 203), а объяснялись они среди прочего еще и тем, что в Константинополе ждали вестей из Италии.

Примерно в то же время, т. е. во второй половине августа-сентябре, надо полагать, и произошло то внезапное нападение византийского войска на немецкий отряд, поджидавший возвращения Лиудпранда, которое так драматично, но без указания даты описал Видукинд: «Вполне поверив греческим послам, император отправил часть войска [во главе] со многими князьями на условленное место, где им по обещанию послов должны были передать невесту, чтобы с почетом проводить ее к [его] сыну (Оттону II. — А. Н.). Греки же, прибегнув к привычным хитростям — ибо почти с начала мира они владычествовали над множеством народов и кого не могли [одолеть] храбростью, брали хитростью — внезапно напали на неподготовленных и не ожидавших ничего дурного [людей], разграбили лагерь, многих убили, а многих отправили в Константинополь к своему императору. Те же, кому удалось спастись, вернулись к императору и сообщили о происшедшем» («Grecorum itaque legatis imperator satis credens partem exercitus cum plerisque principalibus viris direxit ad condictum locum, quo eis secus sponsionem legatorum puella traderetur et cum honore filio adduceretur. Graeci vero ad artes patemas conversi — nam erant ab exordio fere mundi plurimarum gentium domini, et quos virtute nequibant, artibus superabant — subito super inprovisos et nichil adversi suspicantes irruunt, castra diripiunt, plures occidunt, plures capiunt, quos et Constantinopolim imperatori suo presentant. Qui vero effugere poterant, reversi ad imperatorem quae acta sunt nuntiabant»: Widuk. III, 71, p. 123; Видук., c. 194). Узнав об этом, Оттон I, что показательно, реагирует двояким образом: первым делом он проводит на равеннском синоде в начале октября официальное поставление Адальберта в магдебургского архиепископа, а затем немедленно, еще в октябре, выступает с армией на юг (Böhmer, II/1, №485b).

Итак, на основании сказанного решаемся предположить, что к марту-апрелю 968 г. германскому императору стало так или иначе известно о планах Святослава на Балканах и непризнанный Константинополем император попытался в этой связи еще раз, несмотря на уже начатую было войну, урегулировать отношения с Византией дипломатическим путем. Однако само по себе согласие Руси выступить против Болгарии, вероятной союзницы Германии, способно было лишь усилить позиции Византии в ее противостоянии немецким требованиям. В таких условиях миссия Лиудпранда могла рассчитывать на успех только в случае значительных уступок с немецкой стороны. Но ведь дело обстояло отнюдь не так, и даже более того — Лиудпранду было поручено, кроме всего прочего, дезавуировать предыдущего немецкого посла Доминика как согласившегося на уступки, не санкционированные Оттоном I (Liudpr. Legat., cap. 26, p. 189). Все это делает посольство Лиудпранда 968 г. довольно загадочным (Ohnsorge, 1966, s. 187). Кроме того, не лишенная риска затея с назначением епископа Руси на пост магдебургского митрополита также едва ли имела бы смысл, если бы была только превентивной демонстрацией интереса Оттона I к потенциальному участнику событий на юге Европы. Отмеченная нами красноречивая аналогия с дипломатической игрой внутри треугольника Византия—Германия—Русь в 959—961 гг. подводит к следующему решению вопроса.

Извлекая из политического забвения экс-епископа Руси и отправляя специалиста по византийским делам Лиудпранда в Константинополь, Оттон I был не просто осведомлен о планах Руси на Балканах (скажем, через болгарских сторонников союза с Германией), но и располагал сведениями об антивизантийских намерениях Святослава, а это было возможно только в случае прямых русско-немецких контактов накануне появления русских войск на Дунае в августе 968 г. Мы склонны предполагать, что именно с этими русско-немецкими переговорами и связано то тайное письмо, полученное, напомним, германским императором во время похода в Апулию, которое столь резко повлияло и на течение похода, и на карьеру аббата Рихара.

Сам Титмар не сообщает содержания письма (оно было тайным), и в науке ограничивались по этому поводу догадками, что речь шла о каких-то обвинениях в адрес Рихара (Köpke — Dümmler, 1876, s. 446) или о предсмертной рекомендации Адальберта архиепископом Вильгельмом (умер 2 марта 968 г.) (Claude, 1972, s. 114-115). Единственную попытку аргументированного объяснения представляет собой гипотеза Г. Альтхоффа, считающего, что письмо исходило от некоей могущественной саксонской оппозиции Оттону I, к которой якобы принадлежал сам Адальберт и под давлением которой он и был назначен магдебургским архиепископом (Althoff, 1985, s. 200-201). В основу этой гипотезы положено другое предположение Г. Альтхоффа, согласно которому традиционное мнение об эльзасском происхождении Адальберта неверно и ему следует предпочесть обнаруженные историком данные о родственных связях Адальберта с саксонским герцогским домом Биллунгов (Althoff, 1978, s. 268-282; idem, 1984, s. 39, Anm. 145; s. 306-307).

Аргументация Г. Альтхоффа в пользу саксонского происхождения Адальберта заслуживает внимания, хотя исследователь оперирует лишь косвенными данными; из прямых свидетельств он располагает только выписками XIX в. из исторических заметок, ведшихся предположительно в XVI в. в вестфальском монастыре Боргхорст. Но доводы, выдвинутые против «эльзасской гипотезы», явно недостаточны; между тем ее аргументированное опровержение является непременным условием доказательства собственной гипотезы Г. Альтхоффа. Можно, конечно, усомниться в данных «Чудес св. Максимина» Зигехарда (созданных в 962/3 г.), в которых упоминается какой-то (тогда всем известный) местный Адальберт («... huius nostri Adalberti»: Sigeh., p. 233), co ссылкой на распространенность имени «Адальберт» в тех краях (Althoff, 1978, s. 272; в этом смысле высказывался уже X. Бресслау: Bresslau, 1900, s. 671, Anm. 1), однако совершенно очевидная связь Адальберта с Лотарингией остается при этом необъясненной. Адальберт ок. 950 г. начинает свою карьеру простым нотарием в канцелярии кёльнского архиепископа Викфрида (Sickel Th., 1885, s. 361), а через несколько лет (вероятно, после 956, но не позднее 959 г.) мы застаем его среди братии в трирском монастыре св. Максимина (Bresslau, 1900, s. 664-671), откуда он и отправился на Русь. Такая скромная карьера вдали от родины представителя знатнейшего саксонского семейства выглядит странной.

Далее, даже если допустить, что версия о саксонском происхождении Адальберта верна, отсюда еще очень далеко до предположения о его принадлежности к саксонской оппозиции императору, само существование которой проблематично (можно говорить разве что о подспудно нараставшем в Саксонии недовольстве концентрацией военно-политических усилий Оттона I на юге, в Италии: Giese, 1979, s. 125-126; Hlawitschka, 1986, s. 223). Лояльность Херманна Биллунга (в котором Г. Альтхофф видит главу этой гипотетической оппозиции) по отношению к императору известна, что признает и сам историк (Althoff, 1978, s. 281). В полуанекдотичной одиозной истории, произошедшей в 968—972 гг., когда Адальберт, тогда уже архиепископ, оказал однажды в Магдебурге Херманну неподобавшие ему королевские почести (Thietm. II, 28, р. 74), можно видеть протокольную оплошность (Херманн Биллунг был наместником, procurator, императора в Саксонии) или даже намеренное нарушение этикета, но никак не проявление оппозиционности, которая в таком случае слишком походила бы на попытку политического переворота, вряд ли мыслимую (сам Г. Альтхофф видит в ней демонстрацию — намек Оттону на необходимость вернуться из Италии в Германию: Althoff, 1982, s. 141-153). Сопротивлением Оттона нажиму со стороны саксонской оппозиции Г. Альтхофф объясняет и задержку с поставлением Адальберта (Althoff — Keller, 1994, s. 201-202). Это уже совсем маловероятно. Если бы дело обстояло так, императору незачем было бы спешить с отставкой Рихара.

Русско-византийская война 969—971 гг. со всей ясностью показала, что Святослав не подходил на роль простого исполнителя в рамках имперской политики Константинополя (и в этом смысле Никифор II допустил дипломатический просчет), а преследовал собственные политические цели. Было бы упрощением думать, что антивизантийский поворот в политике киевского князя на Балканах был вызван «обидой» на «льстивых греков» после инспирированного, вполне возможно, византийской дипломатией набега печенегов на Киев в период между осенью 968 и весной 969 г. (ПСРЛ, 1, стб. 65; 2, стб. 53). Причинно-следственная связь была скорее обратной. Если положиться на сведения Льва Диакона, что Святослав с самого начала намеревался поддержать претензии честолюбивого патрикия Калокира на трон василевсов (Leo Diac. V, 1-2, р.77.2-78.2), то придется признать, что уже во время переговоров с Калокиром (т. е. осенью 967—весной 968 г.) киевский князь имел далеко идущие планы войны не только с Болгарией, но и с Византией. Такие планы должны были предопределить и выбор союзников.

Не только Калокир, посвященный в хитросплетения византийской политики, но и опыт русской дипломатии, всего лишь несколько лет назад с успехом использовавшей Германию как политический противовес Византии, могли навести Святослава на мысль о союзе с Оттоном I. Вероятно, одним из условий предложенного германскому императору союза была готовность Святослава допустить возобновление деятельности немецкой миссийной епископии в Киеве. Оттону же русские предложения давали в руки, кроме прочего, еще и инструмент нажима на Никифора, которым он не преминул воспользоваться. Главным козырем Лиудпранда в его спешном посольстве как раз и была угроза потенциального русско-немецкого союза против Византии, от которого германский император, как и в 960 г., готов был отказаться ценой признания со стороны Константинополя renovatio imperii на латинском Западе. Эта сторона посольства Лиудпранда была, разумеется, секретной, и потому неудивительно, что она осталась неосвещенной в его пространном сочинении «О константинопольском посольстве». Вполне возможно, что тайной была и вся миссия Лиудпранда, так как сведений о ней нет ни в одном источнике, помимо труда самого кремонского епископа и дипломата. Никифор II всячески затягивал переговоры, из чего можно заключить, что аргументы немецкого посла произвели на него впечатление. Но в конце концов он решил прибегнуть к испытанному приему византийской политики — нейтрализации Руси с помощью печенегов. Не исключаем, что именно полученные от Лиудпранда сведения об антивизантийских планах Святослава стали причиной печенежского наезда на Киев.

Коль скоро Лиудпранд потерпел неудачу, а Адальберт был утвержден на магдебургской кафедре, следует думать, что предполагаемый нами русско-немецкий союз состоялся. Формулировки как императорской, так и папской грамот Магдебургу в октябре 968 г. в отношении Адальберта носят демонстративный характер, подчеркивая преемственность между русской миссией и задачами новой митрополии. Вскоре после августа 968 г. Святослав был вынужден удалиться в Киев и вернулся в Болгарию только через год. Поэтому остается лишь догадываться, как мог бы проявиться русско-немецкий союз в военных действиях против Византии в эти два года, но синхронность таких действий в 970 г., повторяем, бросается в глаза.

Не совсем ясно, в какой мере скорая гибель Святослава в начале 972 г. (ПСРЛ, 1, стб. 74; 2, стб. 61-62) повлияла на логическое развитие возобновившегося сближения между Русью и Германией. Одно можно сказать твердо: это сближение не было прервано ни русско-византийским миром 971 г., ни немецко-византийским миром 972 г. Характер договора Святослава со сменившим Никифора II Иоанном I Цимисхием не располагал к особой доверительности отношений, а вероятная причастность византийской дипломатии к убийству Святослава печенегами (Сахаров, 1991, с. 198) должна была усилить в Киеве настороженность по отношению к Константинополю. Во всяком случае, присутствие послов Ярополка Святославича в Кведлинбурге в марте 973 г. говорит о сохранении между Русью и Германией взаимной политической заинтересованности. Допускаем, что немецкие миссионеры в Киеве в это время продолжали так или иначе действовать и что как раз в конце 60-х—начале 70-х гг. формируются те «латинские» симпатии юного Ярополка, о которых по другим косвенным данным издавна принято говорить в науке (см. главу VII).

Подведем итоги.

Анализ актовых источников, связанных с организацией в 968 г. в Магдебурге миссийной митрополии для славян и с поставлением на пост первого магдебургского архиепископа Адальберта, бывшего миссийным епископом Руси, позволяет по-новому взглянуть на многие в большей или меньшей степени известные науке события европейской политики 60-х гг. Х в.: посольство Лиудпранда в Константинополь, начальный период балканских войн Святослава и др. Выясняется, что годы правления в Киеве Святослава Игоревича, вполне вероятно, отнюдь не были совершенной цезурой во взаимоотношениях Руси с Западом. С тех пор как при княгине Ольге христианизация Руси стала фактором ее внешней политики, а Германское королевство в связи с политикой Оттона I, направленной на восстановление Западной империи, примерно в то же время, в 50—60-е гг., вступило в принципиальную конфронтацию с Византией, сложилась прочная основа для стабильного политического сотрудничества между Русью и Германией, которое обеспечивало обоим формирующимся государствам свободу дипломатического маневра в их сложных отношениях с Константинополем.