Введение (с. 220-221); прием Ольги по De cerim. II, 15 и его датировка в историографии (с. 221-223); Роман II коронован на Пасху 946 г. (с. 223-227); рукописная традиция «De cerimoniis» и характер текста (с. 227-229); проблема аутентичности заголовков (с. 229-232); в тексте главы II, 15 есть противоречия с заголовком (с. 232-234); датировка критской экспедиции патрикия Гонгилы 949 г. в заголовке главы II, 45 сомнительна (с. 234-235); содержание главы II, 15 может быть отнесено к 957 г. (с. 236-239); описание обмена пленными 946 г. у ал-Масуди противоречит описанию в «Продолжении Феофана» (с. 239-240); как мог возникнуть заголовок к главе II, 15 (с. 240); IV индикт, указанный в заголовке, необязательно относить ко всем событиям главы II, 15 (с. 241-242); из текста главы II, 15 не следует, что августа и ее невестка восседали на одном троне (с. 242-248); «Константин и Роман, порфирородные василевсы, и порфирородные их дети»: попытки внести «исправления» в этот текст неубедительны (с. 248-252); когда родился Василий II? (с. 252-255); вероятная старшая дочь Романа II (Елена?) и датировка второго брака Романа II (с. 255-261); адресник в De cerim. II, 48 дает основания думать, что Игорь погиб после 946 г. (с. 261-263); латинские источники о посольстве Ольги к Оттону I (с. 263-266); Скилица о крещении Ольги в Константинополе (с. 266-267); гипотезы о крещении Ольги при Романе I или Романе II (с. 267-269); сообщение о крещении Ольги в контексте повествования Скилицы (с. 269-270); другие гипотезы о времени и месте крещения Ольги (с. 270-272); из содержания главы II, 15 неясно, была ли Ольга уже христианкой (с. 272-273); из главы II, 15 неясно также, была ли Ольга еще язычницей (вопрос о тронном имени Ольги, Владимира, Ярослава и Святополка) (с. 273-276); молчание «De administrando imperio» о визите Ольги в Константинополь — аргумент против датировки визита 946 г. (с. 276-277); недостаток гипотезы Г. Г. Литаврина — необходимость предполагать две поездки Ольги в Царьград (с. 277-278); древнерусские источники в своем большинстве относят крещение св. Ольги к 6463(955) г. (с. 278-280); существующие попытки оспорить эту датировку неосновательны (с. 280-281); альтернативная древнерусская датировка 6466 (957 сентябрьским) г. и ее вероятное происхождение (с. 281-285); Ольга ездила в Царьград в 957 г. и тогда же приняла крещение (с. 285-286); сведения о посольстве Ольги к Оттону I в памятниках херсфельдской традиции и их независимость от «Продолжения Регинона» (с. 286-291); взгляды в историографии на цели посольства Ольги в Германию (с. 291-293); это посольство преследовало церковно-политические цели (с. 293-297); это посольство — реакция на неудачу переговоров Ольги в Константинополе (с. 297-300): в чем могла состоять неудача (с. 300-303); расстройство немецко-византийских отношений в 960 г. — следствие посвящения немецкого епископа для Руси (с. 303-305); причина задержки с отправлением епископа — попытка немецко-византийских переговоров (с. 305-307); воцарение Романа II сопровождалось урегулированием отношений с Русью (с. 307-308); это урегулирование — главная причина неудачи немецкого миссийного епископа (с. 308); резюме (с. 309-310).

Под 969 г., годом кончины св. Ольги, летописец поместил прочувствованную похвалу княгине, которую именует «блаженной»: «Си бысть предътекущи хрьстияньстеи земли, акы деньница пред сълньцем и акы заря пред светом; си бо сияше, акы луна в нощи, тако и си в неверных человецех светяшеся, акы бисер в кале ... Си бо омыся купелию святою, и съвлечеся греховныя одежа ветъхаго человека Адама ... Мы же рьцем к неи: радуися, русьское познание к Богу ... Си пьрвое въниде в цесарьство небесьное от Руси; сию бо хвалять русьстии сынове, акы начальницю...» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 68; 2, стб. 56). С той поры и по сей день фигура княгини Ольги, «яже бе мудреиши вьсех человек» (там же, 1, стб. 108; 2, стб. 94), находится в одном из фокусов отечественной историографии и исторической науки. Главный мотив этого непреходящего интереса со всей определенностью сформулирован уже в процитированных словах «Повести временных лет» — провиденциальная роль Ольги как предтечи своего внука, крестителя Руси св. Владимира. Поэтому естественно, что в центре внимания историков неизменно пребывает проблема крещения киевской княгини и ее деятельности как христианской правительницы Древнерусского государства. Современного исследователя в истории княгини Ольги привлекает еще и то немаловажное обстоятельство, что она относительно хорошо обеспечена источниками — не только древнерусскими, но и иностранными (византийскими, немецкими); возможность сопоставления и противопоставления аутентичных текстов различного происхождения создает благоприятную для историка исходную ситуацию, применительно к Руси X в. крайне редкую, почти исключительную.

Поскольку (о чем подробно пойдет речь ниже) все независимые друг от друга и примерно одновременные историографические традиции — древнерусская, византийская, немецкая — говорят о Константинополе как месте крещения Ольги, то ключевым вопросом, тот или иной ответ на который фактически жестко детерминирует всю картину в ее целом, является вопрос чисто хронологический: о времени путешествия киевской княгини в столицу Ромейской империи.

Главным источником на этот счет является трактат ученого византийского императора Константина VII Багрянородного (913—959) «О церемониях византийского двора», где в 15-й главе книги II с протокольной сухостью, но подробно описаны приемы, которых Ольга удостоилась в императорском дворце (Const. De cerim., p. 594.15-598.12; русский перевод с комментарием: Литаврин, 1981б, с. 42-45; английский перевод, не лишенный, однако, неточностей: Featherstone, 1990, р. 292-312). В самом тексте трактата эти события не имеют полной даты, указано лишь, что княгиня побывала во дворце дважды: 9 сентября в среду и 18 октября в воскресенье. Но этих данных достаточно, чтобы установить, что приемы состоялись либо в 946, либо в 957 г., так как в период самостоятельного правления Константина VII — 945—959 гг. — только в эти годы имело место указанное сочетание чисел и дней недели.

В упомянутой главе рассказано не только об Ольге. Большую часть текста занимает повествование о приемах двух арабских посольств. Числа и дни недели этих приемов (31 мая, 9 августа и 30 августа, все три раза — в воскресенье: Const. De cerim., р. 570.13-14, 592.2-3, 593.3) также указывают на 946 или 957 г. Вместе с тем в заголовке раздела о первом арабском посольстве, равно как и в соответствующих местах пинака (оглавления) книги II, оно отнесено к IV индикту (ibid., р. 511.1, 570.15, 588.16), т. е. к сентябрю 945—августу 946 г. Казалось бы, вопрос исчерпан и визит Ольги тоже надо отнести к осени 946 г. Однако такой датировке радикально противоречит то обстоятельство, что на десерте после первого приема киевской княгини присутствовали Константин VII, его сын и соправитель Роман II и «багрянородные их (выделено нами. — А. Н.) дети» (ibid., р. 597.21): в 946 г. у семилетнего Романа детей, понятно, не было, зато они вполне могли иметься осенью 957 г., потому что второй брак Романа с Феофано, как бы его ни датировать, состоялся существенно ранее сентября 957 г. (подробнее см. ниже). Поскольку в хронике Иоанна Скилицы, единственном греческом источнике, помимо обрядника Константина VII, сообщающем о пребывании Ольги в Царьграде, дата этого события не приводится (Scyl., р. 240.77-81), а год, обозначенный в древнерусской «Повести временных лет» — 6463 (955/6, если считать, что речь идет о мартовском годе) (ПСРЛ, 1, стб. 60; 2, стб. 49) — не совпадает ни с одним из двух возможных по Константину, то мнения историков с самого начала разделились.

Насколько нам известно, впервые вопрос о времени поездки Ольги в Царьград специально рассмотрел гёттингенский профессор И. М. Геспер, высказавшийся в пользу 946 г. ввиду указания на IV индикт в заголовках (Gesner, 1756, s. 168-184). Это мнение поддержал известный исследователь северно- и восточноевропейских древностей И. Тунманн, подкрепив его рядом новых соображений. Так, например, вследствие того, что в рассказах о приемах арабов и Ольги Роман представлен соправителем отца, И. Тунманн высказался против принятой в то время вслед за Дюканжем (Du Cange, 1680, р. 143, со ссылкой на Скилицу [см. ниже] и некую грамоту Константина VII и Романа II от 958 г. II индикта, датированную 47-м годом Константина и 10-м годом Романа, которую нам по современным изданиям идентифицировать не удалось) датировки коронации Романа II Пасхой 948 г. и отнес ее к Пасхе 945 г. (Thunmann, 1774, s. 394-405). Решительным оппонентом такой точки зрения выступил А. Л. Шлёцер, для которого, в отличие от И. Тунманна, ее несогласие с хронологией древнерусской летописи было существенным контраргументом и который предпочитал держаться поздней даты коронации Романа; историк обратил также внимание на упомянутый пассаж о детях Константина и Романа. Интересно, что при этом поездку Ольги А. Л. Шлёцер датировал по летописи 955 г., курьезно замечая, что «не занимается проверкой календарей» (Шлёцер, 1819, с. 434-445; немецкое издание вышло в 1809 г.). В результате сумма аргументов достигла относительной полноты. Обзор полемики дал в своем фундаментальном труде по византийской хронологии Ф. И. Круг, высказавшись в пользу 957 г. (Krug, 1810, s. 267-282, 289-291). Эта гипотеза, «раздваивающая» события, описанные в главе II, 15 обрядника, т. е. хронологически разделяющая приемы арабов (946 г.) и Ольги (957 г.), вошла затем в комментарий И. И. Райске к боннскому изданию «De cerimoniis» (Reiske, 1830, р. 700, примеч. к р. 595.21, где присутствовавшая на приеме Ольги жена Романа II отождествлена с Феофано) и компендиум Э. Муральта (Muralt, 1855, р. 529). После того как ее своим авторитетом поддержал митрополит Макарий (Макарий [Булгаков], 1868, с. 253-254; он же, 1994, с. 215), она стала безраздельно господствовать в умах историков, так что о самой возможности альтернативной датировки было забыто. Даже такие знатоки, как Е. Е. Голубинский (I/1, с. 76), А. А. Шахматов (1908в, с. 117) или Г. А. Острогорский (1967, с. 1465), были убеждены, что 957 г. является единственным, вытекающим из данных трактата «О церемониях».

Однако новое, как известно, — это забытое старое. В серии работ 80-х гг. Г. Г. Литаврина возможность датировать поездку киевской княгини в Константинополь 946 г. была открыта заново. Решающими для исследователя явились два момента. Во-первых, поскольку календарные порядки дат приемов арабов и Ольги совпадают и поскольку все эти приемы расположены в хронологической последовательности, то их естественно относить к одному и тому же году, т. е. к 946, прямо названному в заголовках к разделу о первом арабском посольстве. Во-вторых (и здесь в дискуссию привносится новый остроумный аргумент), описание обеда 9 сентября в честь Ольги Г. Г. Литаврин предлагает понимать так, будто жена Константина VII императрица Елена Лакапина и ее невестка, жена Романа II, сидели за столом вместе на одном троне — троне императора Феофила (829—842); это было бы неудобно для Феофано, но допустимо для девочки Берты, первой супруги Романа, умершей в 949 г. Отсюда извлекается terminus ante quem для приемов Ольги. Место же, где речь идет о детях Константина и Романа, историк считает испорченным (Литаврин, 1981а, с. 173-183; он же, 1981в, с. 138-141; он же, 1983, с. 68-71; он же, 1986а, с. 41-52; он же, 1986б, с. 49-57; он же, 2000, с. 174-190).

Предпринятый Г. Г. Литавриным пересмотр вопроса о дате поездки княгини Ольги в Константинополь, несомненно, вполне оправдан. Как показывает аргумент с троном Феофила, ресурсы самого текста главы II, 15 использованы пока далеко не полностью. Но и в работах Г. Г. Литаврина затронуты не все аспекты проблемы. Так, например, обойден вниманием вопрос об аутентичности заголовков, а он важен, коль скоро ориентация на их данные вынуждает предпринимать исправления в основном тексте. Круг источников может быть расширен за счет некоторых арабских авторов, содержащих сведения о византийско-арабских отношениях середины X в. Отнюдь не достаточно учтены и данные древнерусских источников. Все это заставляет считать проблему все еще далекой от окончательного решения, которое требует не только привлечения новых текстов, но и кропотливого, источниковедчески вдумчивого прочтения уже известных (подступы к такому пересмотру темы мы пытались предложить в некоторых предыдущих публикациях: Назаренко, 1989а, с. 66-83; он же, 1990а, с. 24-40; он же, 1995а, с. 154-168). Между тем в целом ряде статей последних лет проблема обсуждается, по сути дела, только под одним углом зрения: какие изменения следует внести в уже давно оформившиеся гипотезы в зависимости от того, принимает или нет автор передатировку, предложенную Г. Г. Литавриным (Müller L., 1988, s. 785-796; Obolensky, 1990, р. 145-158; Featherstone, 1990, р. 293-312; Poppe, 1992, р. 272-277).

Начать естественно с датировки коронации Романа II, которая, согласно De cerim. II, 15, состоялась ранее приема арабов. Если бы оказалась верной распространенная точка зрения, относящая ее к Пасхе 948 г., то вопрос о времени визита Ольги в Царьград решился бы сам собой в пользу 957 г. Как уже упоминалось, о коронации в 945 г. на основании данных заголовков к главе II, 15 обрядника Константина Багрянородного говорил еще И. Тунманн; этого же мнения (допуская и 946 г.) придерживался И. И. Райске (Reiske, 1830, р. 645, примеч. к р. 570.12), о 945 г. писали Э. Муральт (Muralt, 1855, р. 519), Г. Шлюмберже (Schlumberger, 1890, р. 4), Г. А. Острогорский и Э. Штайн (Ostrogorsky — Stein, 1932, s. 197, Anm. 3) и мн. др. Однако параллельно в историографии продолжала существовать давнишняя точка зрения Дюканжа, которой предпочитал держаться А. Л. Шлёцер (см. выше) и которая позднее вошла даже в современные справочные пособия Ф. Дёльгера (Dölger, 1924, s. 80: не позднее весны 948 г.; впоследствии историк высказался в пользу 945 г.: idem, 1953а, s. 173, Anm. 30) и В. Грюмеля (Grumel, 1958, р. 358; см. также работы, перечисленные в статье: de Jerphanion, 1935, р. 490).

Источником, питающим такой хронологический разнобой, служит хроника Иоанна Скилицы, а именно то ее место, где после сообщения о смерти в изгнании бывшего императора Романа I Лакапина (919—944) в июле VI индикта, т. е. 948 г., пишется, что «на Пасху того же индикта (выделено нами. — А. Н.) [Константин VII] Порфирогенит, устранив все подозрительное и правя один самовластно», венчал сына Романа в соправители руками патриарха Феофилакта (̔О δε Πορφυρογέννητος τα ̔υποπτα περιελων εκ μέσου, και μόνος την αυτοκράτορα περιζωσάμενος αρχήν, κατα τо θειον πάσχα της αυτης ινδικτιωνος και τω υιω ̔Ρωμανω περιτίθησι διάδημα: ScyL, p. 237.5-8). Таким образом, согласно буквальному смыслу этого известия, Роман II стал соправителем с весны 948 г., под «подозрительным» же могли иметься в виду заговоры в пользу Романа и его сына Стефана Лакапинов, о которых сам Скилица говорит чуть погодя (ibid., р. 238.49-239.58); дата второго из них известна благодаря «Продолжению Феофана» — декабрь 947 г. (Theoph. Cont., р. 441.3; Продолж. Феоф., с. 182) и подтверждается данными информированного сирийского хрониста начала XI в. Яхъи Антиохийского (Розен, 1883, с. 077, 086; впрочем, как отмечает В. Р. Розен [там же, с. 087-089], Яхъя имел под рукой источник, близкий «Продолжению Феофана»). Но эта ясность обманчива. Дело в том, что у Скилицы — и именно в рассказе о низложении Романа I — есть примеры двусмысленного употребления выражения «в тот же индикт».

Так, в первом сообщении о выведении Романа Лакапина из дворца его собственными сыновьями-соправителями и Константином VII Скилица не указывает точной даты, а говорит только, что это случилось «в тот же индикт» (τη δε αυτη ινδικτιωνι: Scyl., p. 232.83). Последнее не может относиться к ближайшему предыдущему указанию на индикт (ibid., р. 231.58: II индикт в известии о сватовстве Константином VII Берты, дочери итальянского короля Хуго Провансальского [926—947], за своего малолетнего сына Романа II), так как известно, что Роман I смещен 16 декабря 944 г., в III индикт (ibid., р. 235.64-65). Тогда с чем же его сопоставить? Ближайшее перед ним датируемое событие — перенесение в Константинополь Эдесского мандилия (нерукотворного образа Спасителя) (ibid., р. 231.66-232.72) — приходится на август 944 г., т. е. все равно на II индикт. Последующие сообщения о появлении в царствующем граде сиамских близнецов и о предсказании Роману I его судьбы монахом Сергием не датированы и датировке не поддаются. Тем самым, в данном случае слова «в тот же индикт», в тексте Скилицы опоры себе вообще не находят. О чем это может говорить? Думаем, неувязка произошла вследствие недосмотра автора при работе со своим источником (источниками), где известие, к которому относится отсылка к «тому же индикту», присутствовало, но оказалось исключенным в хронике Скилицы. Это значит, что безусловно связывать выражение «в тот же индикт» в сообщении о коронации Романа II с индиктом смерти Романа I, строго говоря, нельзя: оно может происходить из текста-первоисточника Скилицы и быть либо отделены от своего коррелята вставным экскурсом, либо вообще лишены такого коррелята, опущенного Скилицей, как в только что разобранном примере. Рассмотрим первую возможность, поскольку иначе пришлось бы совершенно исключить хронику Скилицы из числа источников по интересующему нас вопросу.

Отрезок текста между первым сообщением о низложении Романа Лакапина и приведенным известием о коронации Романа II (Scyl., р. 232.85-237.4) начинается следующими словами: «Кто именно лишил его власти и каким образом, сказано ниже»; далее действительно дан подробный рассказ о подготовке заговора против Романа I. Так как первое известие о свержении Романа Лакапина хронологически помещено совершенно правильно среди происшествий конца 944 г., то намерение автора изложить после него события, ему предшествовавшие, говорит о том, что перед нами, как мы и подозревали, экскурс. Заканчивается он, как нетрудно видеть, повторным известием о высылке Романа I на остров Проту, теперь уже прямо датированным 16 декабря 944 г. Далее повествуется о конфликте Константина VII с Лакапинидами Стефаном и Константином и ссылке последних 27 января 945 г. (ibid., р. 235.68-236.92); о спокойном поведении в изгнании Стефана, который прожил на Лесбосе еще 19 лет (ibid., р. 236.92-94); о попытках Константина Лакапина, напротив, бежать, во время одной из которых он и был убит «на второй год после низложения с царства» (ibid., р. 236.94-02; о сложностях, связанных с пониманием этой фразы, см. ниже); о смерти их отца Романа Лакапина в июле 948 г. (ibid., р. 237.3-4). Если вообще соотносить указание на «тот же индикт» в известии о коронации Романа II с какой-либо датой в тексте Скилицы, то только с одной из перечисленных четырех.

Из них, конечно же, следует сразу отбросить дату смерти Стефана, о которой упомянуто кстати. Остаются три варианта. Первый: опорная дата — низложение Лакапинидов (январь 945 г.), о смерти же всех троих представителей семейства Лакапинов сказано к слову. Тогда «на Пасху того же индикта» значило бы на Пасху 945 г., и мы получили бы одну из дат, представленных в историографии, исходя из De cerim. II, 15. Второй вариант: опорной датой служит дата смерти Романа I (июль 948 г.), упомянутая в порядке хронологического рассказа о событиях после ссылки Романовичей. В таком случае получилась бы другая из фигурирующих в историографии дат коронации Романа II — Пасха 948 г. Наконец, третья возможность: исходная дата — дата смерти Константина Лакапина, т. е. сообщение о последней стоит на хронологически положенном ему месте (на месте ближайшего после изгнания Лакапинидов события из тех, что интересовали хрониста), а Роман I и Стефан названы по ассоциации, как то сплошь и рядом случается у Скилицы.

Анализируя эту третью возможность, мы сталкиваемся с известной трудностью: хронист предлагает только относительную дату смерти Константина, причем его выражение μετα δεύτερον χρόνον του της βασιλείας εκπεσειν понималось по-разному: «через два года после низложения с царства» (Muralt, 1855, р. 522) и «на второй год после низложения» (Scyl., 1839, р. 325, латинский перевод И. И. Райске). Из этих двух переводов верным нам представляется последний. Действительно, предлог μετα + accusativus во временном смысле обычно означает «после чего-либо, через некоторое время»; в этом значении его употребляет и Скилица. Вот несколько примеров из ближайшего контекста: μετα μικρόν «немного спустя» (Scyl., р. 229.87, 233.11, 255.76), μετ ου πολύ в том же смысле (ibid., р.239.64), μετα ταυτα, μετα τουτο «после этого» (ibid., p. 244.10, 266.43 и passim), μετ ου πολυν χρόνον «немного времени спустя» (ibid., p. 260.69), μετα τρεις ἡμέρας του την πόλιν ̔҅αλώναι «через три дня по взятии города» (ibid., p. 269.26), μετα τo ̔αλωυαι τας εν Συρία και Κιλικία πόλεις «после захвата сирийских и киликийских городов» (ibid., р. 278.77) и т. д. На этом же отрезке текста не удается обнаружить ни одного примера употребления предлога μετα в значении «в, во время» (как в переводе И. И. Райске); в таких случаях Скилица повсеместно пользуется оборотом dativus absolutus, реже — предлогом κατα + accusativus, еще реже — εν + dativus. Примеры, формально наиболее близкие к интересующему нас случаю: τω δευτέρω της βασιλείας χρόνω «на второй год царствования» (ibid., p. 270.45), τω δ επιόντι ετει «на следующий год» (ibid., p. 248.3), τω δε δευτέρω έτει «на второй (или следующий) год» (ibid., p. 250.62), κατα τo δεύτερον έτος с тем же значением (ibid., p. 268.90). Следовательно, выражение μετα δεύτερον χρόνον надо понимать как «после истечения второго года», т. е. через два года на третий, и прав в своем переводе Э. Муральт? Вряд ли. В таком случае естественно было бы ожидать употребления не порядкового, а количественного числительного: μετα δύο έτη или т. п. Думаем поэтому, что из двух обычных значений слова δεύτερος — «второй» и «следующий» — здесь присутствует последнее и выражение имеет смысл «по прошествии года после низложения с царства», т. е. на второй год после него; воспользоваться таким оборотом автора побудило, возможно, то, что ходовые формулы τω δευτέρω χρόνω или κατα τo δεύτερον χρόνον имели, как мы видели, совсем иное значение — «на следующий год», т. е. в течение года после события.

Итак, Константин был убит на второй год после низложения, иными словами — после 27 января 946 г., но до 26 января 947 г. Тем самым в предположении, что исходной датой для выражения «того же индикта» в известии о коронации Романа II была дата убийства Константина Лакапина, в качестве времени коронации надо принять Пасху 946 г.

Из трех полученных датировок вторую (Пасхой 948 г.), кажется, следует исключить по следующим соображениям. Вчитаемся внимательнее в текст фрагмента о начале самостоятельного правления Константина Багрянородного, до перехода к изложению внешнеполитических событий (ibid., р. 237.5—239.58). Начало его мы уже привели выше: «На Пасху того же индикта Порфирогенит, устранив все подозрительное (выделено нами. — А. Н.) и правя самовластно, возложил венец и на сына своего Романа»; далее идет характеристика Константина VII как монарха и человека (ibid., р. 237.8-238.35), за которой логически следует рассказ о перемещениях, предпринятых им в государственном аппарате (ibid., р. 238.35-46). В конце фрагмента помещено сообщение об уже упоминавшемся заговоре в пользу Романа и Стефана Лакапинов (ibid., р. 238.47-239.58). Открывается этот последний отрывок любопытными словами: «Утвердив свое правление, как казалось, нерушимыми крепами и устранив все подозрительное (выделено нами. — А. Н.)», Константин чуть было не потерял все вследствие заговоров (’Αδαμαντίνοις δ’, ως ωετο, δεσμοις τηυ βασιλείαν ασφαλισάμευος και πασαν ̔υποψίαν αποσεισάμευος ... μικρου δειν εκινδύνευσε δυσι μεγίσταις επιβουλαις περιπεσων). Эта фраза недвусмысленно адресует нас к началу фрагмента — к сообщению о коронации Романа II, что и понятно: после экскурса о личных качествах Константина Багрянородного (о новых назначениях сказано здесь как о проявлениях государственной мудрости нового автократора) Скилица снова переходит к изложению по хронологическому принципу. Итак, под «нерушимыми крепами», с помощью которых Константин VII надеялся утвердить свое правление, следует разуметь назначение им своих сторонников на ведущие посты и венчание сына соправителем. О заговорах, потрясших это новое государственное здание, говорится как о последовавших вскоре после коронации. Так как заговор в пользу Стефана относится к декабрю 947 г., то датировка коронации Романа II Пасхой 948 г. делается невозможной. Заметим, что эти наблюдения одновременно существенно подрывают вероятность датировки коронации 945 г., поскольку тогда между нею (коронацией) и заговорами оказался бы примерно полуторалетний промежуток.

Таким образом, проведенный анализ приводит нас к заключению, что рассказ Скилицы совместим только с двумя вероятными датами коронации Романа II: 6 апреля 945 (de Jerphanion, 1935, p. 490-495) или 22 марта 946 г., причем вторая выглядит предпочтительнее. Именно она находит себе подтверждение и в актовых материалах. Н. Икономидис обратил внимание на сохранившиеся в оригиналах южноитальянские грамоты времен Романа II, датированные не только индиктом, но и годом правления василевса (Oikonomides, 1965, р. 173-176). Правда, сам историк, будучи, очевидно, введен в заблуждение неверным пересчетом индиктов в годы от Рождества Христова, сделанным издателями корпуса барийских актов, извлек из них неверную дату коронации — Пасху 945 г. (эту ошибку разделил и ряд других исследователей: Tinnefeld, 1987, s. 32; Kresten, 2000, s. 4, Anm. 5). Единственно правильной датировкой, вытекающей из грамот, является Пасха 946 г. (Cod. Barese, 1, №1-4; 2, №2; 20, №10-16; Назаренко, 1989a, c. 7, примеч. 68; см. также примеч. 15 в главе VII). Надо, однако, заметить, что этот вывод, полученный на основе данных Скилицы и барийских документов, находится в противоречии со свидетельством хорошо информированного Яхъи Антиохийского о коронации Романа II в воскресенье 23 февраля 945 г. (Розен, 1883, с. 077, 085); затрудняемся отдать предпочтение той или иной дате. Вместе с тем, и та, и другая вполне сочетаются с гипотезой о 946 г. как времени поездки княгини Ольги в Царьград. Это значит, что вопрос о начале соправления Романа II из дискуссии вокруг крещения Ольги надо исключить. Перейдем к проблеме аутентичности заголовков в De cerim. II, 15.

Общеизвестно, что как сама система членения текста на главы, так и заголовки, которыми в средневековых рукописях снабжались эти структурные единицы текста, были подвижны и изменчивы — они могли отличаться даже в списках, представляющих одну и ту же редакцию того или иного сочинения. Поэтому, сталкиваясь с противоречием между заголовком и самим текстом, следовало бы начинать не с исправления текста, а с испытания на надежность заголовка. Такого испытания до сих пор, насколько нам известно, проведено не было. Между тем некоторые соображения на этот счет возможны, даже если ограничиться только заголовками к главе II, 15, не анализируя оглавления трактата в целом.

Рукописная традиция «De cerimoniis» такова, что сомнения в аутентичности заголовков имеют право на существование. Единственная полная рукопись (cod. Lipsiensis Bibl. Univ. Rep. I 17, graec. 28) является не автографом, а, как обычно считается, копией XII (или, осторожнее, конца XI—начала XIII) в. (Vogt, 1935, р. XVII; Moravcsik, 1, s. 382; Mango—Ševčenko, 1960, р. 247; Rochow, 1963, s. 311). В самое последнее время О. Крестен уверенно («mit Sicherheit») констатировал датировку cod. Lipsiensis 963—969 гг., т. е. временем правления Никифора II, но аргументы пообещал привести в другом месте (Kresten, 2000, s. 6, Anm. 10); исследователь ссылается на более раннюю работу, в которой якобы выдвинута датировка списка примерно серединой X в. (Irigoin, 1959, р. 178-179), но нам ничего подобного в указанной статье Ж. Иригуэна обнаружить не удалось. Большие фрагменты «De cerimoniis» были уже в середине нашего века обнаружены в качестве первоначального текста на палимпсесте не младше XI в. (Cod. Chalcensis S. Trinitatis [125] 133); они ориентировочно датируются XI в. (Mango — Ševčenko, 1960, р. 247-249; idem, 1962, р. 61-63), но до сего дня не введены в науку. По оценке первооткрывателей, отклонения текста фрагментов от Лейпцигского списка весьма значительны, чему противоречат, однако, наблюдения О. Крестена, что палимпсест скорее всего воспроизводит вместе с cod. Lipsiensis один и тот же протограф и датируется примерно тем же временем — 960-ми гг.; датировку К. Манго и И. Шевченко XI в. исследователь считает ошибочной (Kresten, 2000, s. 44-45, Anm. 117; 46, Anm. 122; автор привлекает также cod. Athous Vatopedensis 1003, содержащий, очевидно, часть упомянутого палимпсеста).

Впрочем, удревнение кодекса в принципе мало меняет ситуацию, так как в любом случае бесспорно, что он является не автографом труда Константина Багрянородного, а списком, прошедшим редактирование (см. ниже), и вопрос только в том, насколько оно было велико и в чем именно заключалось. Проделанная О. Крестеном новая колляция текста главы II, 15 в издании И. И. Райске с cod. Lipsiensis, а также предварительное сравнение последнего с textus inferior палимпсестов (часть которого доступна благодаря тому, что использована Н. Икономидисом в его издании «Клиторология Филофея»: Oikonomides, 1972, р. 72-73, 79-81) привели автора к заключению, что сомнительные чтения Лейпцигского списка не поддаются корректировке на основе палимпсестов, которые представляют собой, по его выражению, «Schwesterhandschrift» cod. Lipsiensis. Если это так, то логично думать, что протограф палимпсестов и Лейпцигского списка (коль скоро он у них, действительно, общий) не был оригиналом. Таким образом, возможностей для редакторского вмешательства в текст было бы вполне достаточно.

Структура сочинения, история его возникновения в целом, равно как и отдельных его частей, пока изучены далеко не удовлетворительно. В то же время ясно, что текст трактата в том виде, в каком он дошел до нас, не может принадлежать времени Константина VII (умер в ноябре 959 г.). Позднейшим добавлением являются, например, последние, 96-я и 97-я, главы книги I, где, в частности, описана коронация в 963 г. императора Никифора II Фоки (963—969), преемника Романа II (Const. De cerim., р. 433.10-440.11). Несомненно, в позднейшей переработке сохранилась глава II, 42, в которой среди погребений членов Македонского дома названо и захоронение Константина VII (ibid., р. 643.6-8); чуть ниже Константин здесь еще раз упомянут как покойный (ibid., р. 643.20). Итак, следы вмешательства в текст после Константина налицо (Krumbacher, 1897, s. 255; Hunger, 1, s. 360-367; Karayannopulos — Weiss, 1982, s. 342). Понятно, что оно могло затронуть и заголовки главы II, 15.

Ввиду сказанного особое значение приобретает тот факт, что прием арабов датирован IV индиктом только в заголовках, в тексте этого уточнения нет. Поэтому те историки, которые, с одной стороны, следовали естественному впечатлению, что приемы арабов и киевской княгини происходили в одном и том же году, а с другой — относили пребывание Ольги в византийской столице к 955 или 957 г., давно уже высказывали подозрения относительно достоверности заголовков. Так, архиеп. Евгений (Булгар) предположил, что в числе, обозначающем индикт, пропущена ι: вместо δ (4) должно быть ιδ (14), т. е. поездка Ольги, по мнению архиеп. Евгения, происходила в 955/6 г. (Евгений, 1792, с. 96-98). Такую возможность не исключал и А. Л. Шлёцер, который, сверх того, отметил следующий нюанс: в тексте главы II, 15 Ольга именуется αρχoντισσα ̔Ρωσίας (Const. De cerim., p. 594.18; см. также в другом месте аналогично: αρχοντες ҅Ρωσίας·: ibid., p. 595.3, 597.9), тогда как в заголовке внутри текста она названа ’Έλγα ̔η ̔Ρωσένη (ibid., p. 594.15; в пинаке αρχοντίση [так! — А. Η.] των ̔Ρως·: ibid., p. 511.5-6). По мнению историка, такая разность может указывать на разновременность текста и заголовков (Шлёцер, 1819, с. 442-445). Если идею архиеп. Евгения приходится, естественно, отвергнуть, то наблюдение А. Л. Шлёцера заслуживает внимания и может быть подкреплено другими.

Прежде всего обратим внимание на то, что своим объемом и формой заголовки к главе II, 15 резко выделяются сравнительно с прочими. Вот несколько примеров, взятых подряд из ближайшего контекста. «Что следует соблюдать в обычное воскресенье (παγάνη κυριακή) или в иной обычный день, если государи вознамерились направиться на моление к св. Апостолам (церковь при императорском дворце. — А. Н.) или в иной какой-нибудь храм» (II, 13); «Что следует соблюдать при хиротонии патриарха константинопольского» (II, 14); «Что следует соблюдать, когда архонты четырех тагм (главы цирковых партий. — А. Н.) направляются на ипподром» (II, 16); «Венчание Романа Порфирогенита, сына василевса Константина» (II, 17; заголовок есть только в пинаке, в cod. Lipsiensis соответствующая глава отсутствует) (Const. De cerim., р. 510.12-15, 557.2-3; 510.16-17, 564.2-3; 511.7-8, 598.14-15; 511.9-10) и т. п. А теперь сравним с этими лапидарными заглавиями заголовок к главе II, 15: «Что следует соблюдать, когда прием происходит в Большом триклине Магнавры, а государи восседают на Соломоновом троне. О приеме, происходившем в этом триклине при Константине и Романе в честь прибытия послов эмира ал-муменин, явившихся из Тарса ради обмена пленными и мира, 31 мая в воскресенье в IV индикт. Здесь и о приеме испанов и о случившихся тогда играх на ипподроме. Равным образом и о празднике Преображения Господня и о приеме дайлемита. Еще [о приеме] игемона и архонтиссы Руси Эльги. Как все это было» (̔Oσα δει παραφυλάττειν δοχης γενομένης εν τω μεγάλω τρικλίνω της μανναύρας, των δεσποτων καθεζομένων επι του Σολομοντείου θρόνου. περι της δοχης της γενομένης εν τω αυτω τρικλίνω επι Κωνσταντίνου και Ρωμανου επι τη παρουσία των παρα του Αμεριμνη απo Ταρσου ελθόντων πρέσβεων περι του αλλαγίου και της ειρήνης, μηνι Μαίω λα, ҅ημέρα α, ινδικτιώνι δ. εν ω και περί της των ҅Ισπανων δοχης και περι του γεγονότος τότε ҅ιπποδρομίου, ҅ωσαύτως και περι της ҅εορτης της του Κυρίου μεταμορφώσεως και της του Δελεμίκη δοχης. έτι της ҅ηγεμόνος και της αρχοντίσης [так! — Α. Η.] Eλγας των ҅Ρως. όποίως ταυτα πάντα ετελέσθησαν: ibid., p. 510.18-511.16). Так заголовок выглядит в пинаке; внутри текста он разбит на части и иногда несколько видоизменен; например, в разделе об играх на ипподроме сказано: «Об играх на ипподроме, произошедших в честь друзей-сарацинов по поводу мира и обмена пленными в IV индикт при Константине и Романе Порфирородных василевсах» (Περι του γεγονότος ҅ιπποδρομίου επι τη ελεύσει των φίλων Σαρακηνών, δια την ειρήνην και τo αλλάγιον, εις ινδ. δ επι Κωνσταντίνου και ̔Ρωμανου των Πορφυρογεννητων βασιλέων: ibid., p. 588.15-17). Совершенно очевидно, что «нормальным» заголовком здесь является только первое предложение (заключая словами «...на Соломоновом троне»); все остальное — многословная конкретизация с именами и датами — вовсе не свойственно манере Константина и характеру произведения. Свои церемониальные предписания василевс-писатель составлял, абстрагируясь от частных прецедентов и тщательно устраняя из использованных им протоколов все данные, указывавшие на конкретные обстоятельства. Ведь его целью было не рассказать, «как все это было», а дать развернутый каталог придворных обрядов на всевозможные случаи. Именно в такой манере выполнены, например, детализованные, но лишенные какой бы то ни было конкретики коронационные церемониалы, живые прототипы которых, однако, улавливаются (Ostrogorsky — Stein, 1932, s. 185-233).

Читая трактат, сразу же убеждаешься, что автора, как правило, не интересуют абсолютно точные даты с указанием года или индикта, а только место того или иного события внутри церковного годового календаря: ведь детали церемониала менялись в зависимости не от года, а от того, происходил ли он, скажем, в один из главных церковных праздников, в Великий пост, в обычное воскресенье или просто в будний день. Это достаточно хорошо видно уже из приведенных заголовков. Описания арабских и русского приемов в главе II, 15 явно не соответствуют норме. Возникает впечатление, что они представляют собой как раз один из тех находившихся в работе материалов, которые автор не успел препарировать и вполне включить в текст и на наличие которых именно во II-й книге уже указывалось (Bury, 1907, р. 209-227; Karayannopulos — Weiss, 1982, s. 342: «unredigierte Materialsammlung»; о незавершенности труда Константина см. также: Moffatt, 1995, р. 377-388). Из сказанного видно, что уверенности в принадлежности заголовков в разбираемой нами главе перу самого Константина Багрянородного нет: они придают тексту вид формальной законченности, тогда как, учитывая манеру автора, он выглядит скорее недоработанным.

Настораживают и несоответствия между текстом и заголовками. Кроме указанного А. Л. Шлёцером гапакса ’Έλγα ̔η ̔Ρωσένη, обращают на себя внимание следующие моменты. Три из четырех датированных приемов, описанных в главе II, 15, имели место в воскресенье. Всякий раз в тексте в этом случае употреблен термин ҅ημέρα κυριακή (Const. De cerim., p. 592.3, 593.1, 598.3), в то время как в заголовке стоит как в пинаке, так и внутри текста ҅ημέρα α, т. е. «первый день» (ibid., р. 511.1, 570.15). Далее, здесь вскользь упоминается какой-то прием «испанов» (ibid., р. 571.11-16, 580.11-12) — видимо, по той причине, что он несколько отличался от приемов арабов-тарситов (по крайней мере, только на этих отличиях и сосредоточился Константин). Назван и день приема — 24 октября, о годе же умалчивается (что, повторяем, вовсе не странно), хотя текст можно понять и так, что кордовские послы принимались тогда же, когда тарситы. Именно так и трактуется дело в заголовке: «Здесь и о приеме испанов, и о случившихся тогда (выделено нами. — А. Н.) играх на ипподроме»; иными словами, представление на ипподроме, произошедшее до Преображения (до 6 августа), по мнению автора заголовка, имело место одновременно с приемом «испанов». По традиции, идущей еще от И. И. Райске (Reiske, 1830, р. 651-652), этих «испанов» принято отождествлять с теми послами кордовского халифа Абд-ар-Рахмана III (912—961), которые прибыли в Константинополь примерно в одно время с Лиудпрандом, т. е. около середины сентября 949 г. (Liudpr. Antap. VI, 4-5, p. 154: «...ob Hispanorum nuntios, qui tunc eo noviter [выделено нами. — A. H.] venerant»). Полемизируя с нами. К. Цукерман реконструирует более раннее кордовское посольство 946/7 г. и именно с ним связывает испанов в «De cerimoniis» (Zuckerman, в печати; благодарим автора за возможность познакомиться с рукописью его работы). Против этого можно было бы возразить, что 24 октября в 946 г. приходилось на субботу, тогда как все описанные в главе II, 15 приемы имели место либо в воскресенье, либо в заметный церковный праздник (9 сентября — это не просто среда, а день памяти св. прав. Богоотец Иоакима и Анны, а также попразднество Рождества Пресв. Богородицы). Дело, однако, в том, что, во-первых, 24 октября 949 г. также было будним днем, а во-вторых, закрепившаяся датировка первого посольства Лиудпранда именно 949—950 гг. не выглядит совершенно бесспорной (Kresten, 2000, s. 33-38, Anm. 101). О. Крестен склоняется к мысли, что Лиудпранд, возможно, пребывал в Византии в 948—949 гг., а посольство испанских арабов было принято 24 октября 947 г. (см. также: Kresten, 1998, s. 185-186; от себя заметим, что в 947 г. 24 октября было, действительно, воскресеньем). Проблема датировки посольств Лиудпранда и «испанов» чрезвычайно сложна источниковедчески и должна составить предмет особого исследования. Здесь же для нас важно одно: даже если приемы «испанов» и тарситов состоялись в один год, это никоим образом не помогает спасти заголовок от анахронизма. Заголовок подразумевает, что празднества на ипподроме состоялись в ходе приема «испанов» и в их честь, тогда как они были даны, как минимум, тремя месяцами раньше и в честь тарситов. Трудно признать, что подобное недоразумение могло выйти из-под пера автора, и напротив — оно вполне объяснимо, если заголовок в данном случае был добавлен более поздним редактором, не вникавшим в детали, а обратившим внимание только на то, что об «испанах» говорится в контексте рассказа о тарситах.

Наконец, надо учитывать, что даже и в самом cod. Lipsiensis некоторые заголовки находятся не собственно в тексте, а являются приписками на полях. Так, например, один из подзаголовков внутри главы II, 15 «Прием другой — дайлемита» (Const. De cerim., р. 593.1: Δοχη ҅ετέρα του Δελεμίκη) является маргиналией на левом поле fol. 199v (Kresten, 2000, s. 17, Anm. 51).

Указание на IV индикт вызывает определенные сомнения и само по себе, вне текстологии.

Темой переговоров с арабами в заголовках названы «обмен пленными и мир» (τo αλλάγιον και ҅η ειρήνη) (Const. De cerim., p. 510.23-511.1, 570.14-15, 588.16); здесь, заметим, мы снова сталкиваемся с тем странным обстоятельством, что информация заголовка не имеет соответствия в тексте, где ни о мире, ни об обмене пленными нигде речи нет — ясно только, что велись какие-то византийско-арабские переговоры. Известно, что в октябре 946 г. в самом деле имел место один из обменов, происходивших относительно регулярно раз в восемь-десять лет. Единственным источником, в подробностях сообщающим о переговорах 946 г., является арабский историк ал-Масуди (умер в 956 г.). И вот оказывается, что описания ал-Масуди и обрядника Константина Багрянородного существенно расходятся в ряде ключевых моментов. Инициатором обмена 946 г. был эмир Египта и Сирии Унуджур ал-Ихшид (933—946), во владения которого входила тогда сирийская пограничная область. Он направил в Константинополь своего посла Абд-ал-Баки ал-Адани (т. е. «из Аданы»), который вместе с греческим послом монахом Иоанном вернулся в Дамаск в начале июля. После внезапной смерти ал-Ихшида 11 июля послы, взяв деньги для целей обмена, вернулись через Тарс в Константинополь. Сирийская пограничная область перешла под власть эмира Алеппо Сайф ад-Даулы (944—967), который и довел обмен до конца. Таковы данные ал-Масуди (Васильев А. А., 1904, прилож., с. 41-42). Иную картину наблюдаем у Константина.

Тарситы, которых принимали 31 мая, были «послами эмира ал-муменин» (των παρα του Αμεριμνη ... πρέσβεων) (Const. De cerim., p. 570.13-14), т. е. багдадского халифа, которым в то время был ал-Мути (946—974) (в литературе их часто ошибочно считают послами тарсского эмира: Obolensky, 1990, р. 149; Featherstone, 1990, р. 298; и др.). Титул «повелителя правоверных» (эмир ал-муменин, Αμεριμνη в греческом тексте), изначально принадлежавший багдадским халифам, в середине X в. применялся уже и к некоторым другим арабским государям: с 909 г. — к Фатимидам в Северной Африке и с 929 г. — к Омейадам в Испании. Это обстоятельство, естественно, было известно Константину VII, см. упоминание о «трех эмирах ал-муменин» (τρεις αμερμουμνεις) — «в Багдаде», «в Африке» и «в Испании» (εν τω Βαγδάδ, εν Αφρικη, εν Ισπανία) — в другом его произведении (Const. DAI, cap. 25.56-62, 1967, p. 106; 1989, p. 94). Но по отношению к прочим правителям, тем более, номинально подчиненным Багдаду (как египетские эмиры), титул «эмир ал-муменин» не был в употреблении. В главе II, 47 обрядника Константина изложена официальная титулатура, бывшая в ходу в императорской канцелярии применительно к иноземным государям. Здесь титул Αμεριμνη относится, похоже, только к халифу Багдада, так как послы Αμεριμνη прибывают из Сирии (οι απo Συρίας και του Αμερμουμνη ερχόμενοι πρέσβεις: Const. De cerim., p. 682.18), а это не подходит к кайруванским (северноафриканским) или, тем более, кордовским послам. Характерно, что в формуляре письменного обращения к Фатимидам этот титул отсутствует — африканский халиф назван «эмиром Африки» (Αμερας Αφρικης) и «благороднейшим владыкой мусульман» (ευγενέστατος εξουσιαστης· των Μουσουλημιτων: ibid. 11, 48, p. 689.15-18), тогда как багдадский халиф и здесь титулуется Αμεριμνη (ibid., p. 686.14). Эмиры Египта, Персии и т. п. попадали в рубрику «независимых от василевса ромеев, но находящихся под властью эмира ал-муменин или не находящихся» (... μη oντος· ҅υποτεταγμένου τη βασιλεία ҅Ρωμαίων, αλλ η τε ҅υπo την ҅υποταγην του Αμερμουμνη oντος, ειτε και μή: ibid., p. 685.7-9). Далее, по ал-Масуди, арабский посол был один и отбыл из Константинополя, вероятно, около середины июня, а согласно Константину, послов было двое (ibid. II, 15, р. 585.18, 590.8, 592.10, 594.13) и они пребывали в византийской столице еще в августе. Эти несообразности дают право усомниться в том, что у обоих авторов речь идет об одних и тех же событиях.

В самое последнее время к сравнению сведений De cerim. II, 15 и ал-Масуди обратился австрийский византинист О. Крестен. Желая непременно доказать, что речь в эти двух источниках идет об одних и тех же событиях, историк предполагает, что ал-Ихшид претендовал на титул «эмир ал-муменин» и что эти претензии «были, видимо (один из редких случаев уклончивости у автора, склонного к крайней категоричности суждений. — А. Н.) признаны Византией» (Kresten, 2000, s. 22, Anm. 73); О. Крестен, естественно, знаком с процитированным нами выше известием Константинова трактата «Об управлении империей» о «трех эмирах ал-муменин» (ibid., s. 15, Anm. 43), но в данном случае его игнорирует, хотя, с точки зрения О. Крестена, «De administrando imperio» написано позже «De cerimoniis». Контаминируя рассказ ал-Масуди и Константина Багрянородного (что, впрочем, свойственно даже справочной литературе: Dölger, 1924, №653), он рисует следующую картину: незадолго до 31 мая 946 г. ал-Баки и двое его спутников-тарситов прибыли в Константинополь в качестве послов ал-Ихшида, затем ал-Баки вместе с монахом Иоанном отправился к ал-Ихшиду, тогда как двое тарситов оставались в византийской столице вплоть до появления там посла Сайф ад-Даулы — дайлемита эмира Амиды (ibid., s. 29-30). Однако О. Крестен не обратил внимания на тот важный факт, что уже во время первого приема тарситов 31 мая их было, как и впоследствии, только двое (Const. De cerim. II, 15, p. 585.18: τοις δυσι φίλοις) — для ал-Баки не остается места. К 9 августа, дню второго приема тарситов, ал-Баки с византийским послом, по контаминированной версии О. Крестена, должны были уже вернуться в Константинополь с деньгами, но арабских послов на клитории опять только двое (ibid., р. 592.8: οι δύο φίλοι Ταρσιται); где же ал-Баки? Не было ал-Баки и на третьем, заключительном, приеме, на котором снова видим двух тарситов и посла Сайф ад-Даулы (ibid., р. 594.13-14: οι δύο Ταρσιται φίλοι και ... o του Αποχαμβδαν αποκρισιάριος). Если ал-Баки отсутствовал потому, что он был послом именно ал-Ихшида, а теперь дело обмена взял на себя Сайф ад-Даула, то ведь и тарситы были, по О. Крестену, послами ал-Ихшида? Они теперь стали подданными Сайф ад-Даулы (Тарс перешел под его власть), но ведь и ал-Баки тоже стал подданным алеппского эмира, ибо тоже был тарситом (он был имамом главной мечети Тарса); впрочем, и соседняя с Тарсом Адана также подчинилась Сайф ад-Дауле. Как видим, до совпадения данных ал-Масуди и «De cerimoniis», о котором с такой уверенностью говорит О. Крестен, далеко.

Если пойти немного дальше и рассмотреть все даты, содержащиеся в заголовках cod. Lipsiensis, но отсутствующие в самом тексте (случаи, когда одинаковые даты есть и в тексте, и в заголовках, не могут интересовать нас, так как даже позднейший редактор, составляя или редактируя заголовки, мог заимствовать их из текста), то окажется, что их всего две: помимо занимающего нас IV индикта, это VII индикт в заголовке главы II, 45 о неудачном походе на Крит при Константине VII. И тут выясняется одно знаменательное, на наш взгляд, обстоятельство: уязвима не только первая, но и вторая дата. В самом деле, критский поход под командованием патрикия Константина Гонгилы, окончившийся практически полным истреблением византийского войска, как правило, относят к 949 г., но эта господствующая точка зрения покоится исключительно на данных заголовка в De cerim. II, 45 (Krug, 1810, s. 292-293; Rambaud, 1870, p. 429; Васильев A. A., 1904, c. 279; и мн. др.). Насколько нам известно, только в хронологическом справочнике Э. Муральта критская катастрофа помещена под 956 г. — впрочем, без каких бы то ни было пояснений (Muralt, 1855, р. 528); к этой датировке склонялся и Г. Шлюмберже (Schlumberger, 1890, р. 38-44). Между тем, хотя ни у Скилицы, ни у Льва Диакона точной даты критского похода Гонгилы, действительно, нет, нельзя не заметить, что в сочинениях обоих этих авторов имеются кое-какие датирующие указания, которые противоречат 949 г.

Лев Диакон пишет, что повторная экспедиция на Крит в 960—961 гг. под предводительством Никифора Фоки была вызвана непрерывными грабежами побережья империи со стороны критских арабов, вдохновленных «несчастием, только что (выделено нами. — А. Н.) постигшим ромеев» (εξ ҅υπογυίου τοις ҅Ρωμαίοις συμβεβηκότι ατυχήματι: Leo Diac. 1,2, p. 6.13-14; Лев Диак., с. 8). Мог ли автор, все сочинение которого в целом обнимает временной промежуток в два десятка лет, выразиться так о событии, отстоявшем от описываемого момента более, чем на десятилетие? Вряд ли (к такому же выводу приходят и комментаторы последнего издания Льва Диакона: Сюзюмов — Иванов, 1988, с. 168, примеч. 24). В хронике Иоанна Скилицы рассказ о поражении Гонгилы помещен в следующем контексте. Поставление 3 апреля 956 г. на патриаршество Полиевкта (956—970) и связанные с этим события (Scyl., р. 244.89-15); смена порочного первосвященника и в римской церкви: папа Иоанн XII (избран в 955 г.) смещен императором Оттоном I (в 963 г.) (ibid., р. 245.16-20); церковные события первого года патриаршества Полиевкта (ibid., р. 245.21-32); взятие Никифором Фокой арабской крепости Хадат (без даты; Хадат завоеван в июне 954 г.) (ibid., р. 245.33-35); далее цитируем: «Василевс, желая внушить страх также и (выделено нами. — А. Н.) критским сарацинам, непрерывно воюющим и разоряющим побережье Ромейской державы» (҅о δε βασιλευς βουλόμενος και τους εν τη Κρήτη Σαρακηνους ... εκφοβησαι), собирает войско и поручает его патрикию Гонгиле, но экспедиция оказывается неудачной (ibid., р. 245.35-246.52); заговор Романа II против отца, который и погибает от яда 9 ноября 959 г. (ibid., р. 246.53-247.83). Как видим, поход на Крит помещен Скилицей среди событий последних лет царствования Константина VII; более того, историк выражается так, будто сама идея критской экспедиции возникла у императора под впечатлением военных успехов против арабов Никифора Фоки. В результате трудно избежать напрашивающегося вывода, что в источнике, которым здесь, как полагают, в равной мере пользовались и Лев Диакон, и Скилица (Каждан, 1961, с. 106-128), поражение Гонгилы было приурочено ко второй половине 50-х гг., а вовсе не к 949 г.

Следовательно, безусловно полагаться на данные о VII индикте в заголовке De cerim. II, 45 нельзя, что усугубляет и сомнения относительно IV индикта в заголовке главы II, 15. Но одних сомнений недостаточно; надо еще проверить, в какой мере описание арабских посольств в обряднике Константина согласуется с тем, что известно об арабо-византийских отношениях ок. 957 г.

Вторая половина 50-х гг. X в. ознаменована целым рядом мирных соглашений Византии с арабскими правителями. На это время приходится мир с северноафриканским халифом Кайрувана, который, согласно «Продолжению Феофана», был облегчен удачными действиями Мариана Аргира в Южной Италии и Сицилии (в 956 г.: Eickhoff, 1966, s. 329). По сведениям того же источника, примеру Фатимидов немедленно последовали эмиры Египта и Персии, причем отношениям с последним император придавал столь большое значение, что даже отправил к нему заложников (Theoph. Cont., р. 455.13-20; Продолж. Феоф., с. 188). Неясно, можно ли вполне доверять «Продолжению Феофана», когда оно сообщает именно о мирном договоре между Константинополем и Кайруваном, но во всяком случае переговоры о нем действительно велись, так как в 346 г. хиджры (4 апреля 957 — 24 марта 958 г.), по арабским источникам, при дворе халифа ал-Муизза действительно побывало греческое посольство (Васильев А. А., 1904, прилож., с. 155; Stem, 1950, р. 239-258). Следовательно, если принимать логику «Продолжения Феофана», примерно этим же временем можно датировать и мирные переговоры с Египтом и Персией. Что за персидский эмир имеется в виду и почему поддержание дружеских отношений с ним ок. 957 г. было столь важно для Византии? Ведь, по сути дела, империя не могла иметь с ним даже сколько-нибудь протяженной общей границы, потому что как месопотамская, так и сирийская (последняя с момента смерти ал-Ихшида) пограничные области находились в руках заклятого врага греков Сайф ад-Даулы (Васильев А. А., 1904, прилож., с. 41). Найти ответ на этот вопрос будет несложно, если учесть, что с 945 г. Аббасиды оказались под опекой западноиранских эмиров из династии Буидов (Босворт, 1971, с. 139; Toynbee, 1973, р. 377). Дружба с эмиром Кирмана и Хузистана Муиззом ад-Даулой Ахмадом, основателем багдадской ветви Буидов, означала взаимопонимание с номинальным владыкой мусульманского Востока. В лице персидского эмира-шиита византийская дипломатия могла не без основания (как показала роковая для Хамданидов борьба с сыном Ахмада в 70-е гг.) искать союзника против воинственного Сайф ад-Даулы, коль скоро мир с этим последним оказался, как мы увидим ниже, неосуществимым. К. Цукерман упрекает нас в том, что мы «превратили тарситов в послов иракских (? — А. Н.) Буидов, которые, к тому же, не контролировали Тарса» (Zuckermann, в печати). Но Буиды контролировали Багдад, а тарситы — факт налицо — были послами багдадского халифа. И вообще багдадские послы, как правило, были тарситами; это видно из вопросника логофета дрома (главы внешнеполитической службы) в главе II, 47 «De cerimoniis»: первый вопрос, который следует задать послам халифа после вопроса о здоровье самого багдадского правителя, — это вопрос: «Как здоровье эмира и сената Тарса?» И только «если послы эмира ал-муменин пришли из другого эмирата, надобно спросить о том эмире и его сенате» (ibid., р. 683.7-10:... πως έχει ҅o Αμερας και ҅η γερουσία Ταρσου, ει δε απo άλλης Αμηραδίας έλθωσιν οι του Αμερμουμνη αποκρισιάριοι, oφείλουσιν ҅υπερ εκείνου ερωταν του Αμηρα και της γερουσίας αυτου). Тот факт, что тарситы были послами Багдада, смущает К. Цукермана (ведь халиф ал-Мути, по ал-Масуди, никак не участвовал в обмене пленными в 946 г.), но никакого объяснения историк не предлагает. Оставаясь при датировке описанных у Константина арабо-византийских переговоров 946 г., предложить его, действительно, трудно.

Отметим в этой связи одну важную деталь. В главе II, 48 обрядника Константина VII, в которой перечислены формуляры письменных обращений византийских императоров к иноземным государям, обращение к багдадскому халифу (εις τον Αμηρμουμνήν) не содержит имен Константина VII и Романа II, как то имеет место во всех других случаях, предполагавших такое поименование (т. е. за исключением посланий к подчиненным правителям, к которым отправлялись «распоряжения» — κέλευσεις — не содержавшие имен василевсов): «Такие-то и такие-то верные во Христе Господе самодержцы августы великие василевсы ромеев ... такому-то ... правителю агарян» (Const. De cerim. II, 48, p. 686.18-22: ҅o δεινα και ҅o δεινα πιστοι εν Χριστω τω θεω αυτοκράτορες αύγουστοι μεγάλοι βασιλεις ҅Ρωμαίων τω ... ҅o δεινα ... διατάκτορι των Αγαρηνων). Почему? Остается догадываться, что в период между коронацией Романа II весной 946 г. и моментом оформления адресника в «De cerimoniis» (видимо, в начале 950-х гг.) никакой официальной переписки с Багдадом не было, и отсутствие формуляра обусловлено отсутствием прецедента. В самом деле, адресник открывается аналогичным анонимным обращением к римскому папе (ibid., р. 686.5-10), которое, однако, несколько ниже дополнено формуляром, уже содержащим имена Константина и Романа (ibid., р. 688.22-689.4); несомненно, это добавление, сделанное довольно механически (так как помещено не рядом со старым формуляром, а в другом месте), объясняется появившимся прецедентом, на что указывает, между прочим, и разный вес печатей: в два солида вместо прежнего в один солид. Если так, то это прямо противоречило бы датировке 946 г. тех переговоров с тарситами — послами багдадского халифа, которые описаны в De cerim. II, 15.

Так или иначе, переговоры, которые, согласно анализируемой нами главе «De cerimoniis», вели в Константинополе послы багдадского халифа с мая по август 946 или 957 г., могли быть теми мирными переговорами, которые, по «Продолжению Феофана», происходили между Византией и эмиром Персии ок. 957 г. Это объяснило бы и две другие странности. Константин постоянно именует тарситов «друзьями сарацинами» (οι φίλοι Σαρακηνοί), что было бы явно неуместно по отношению к послам Сайф ад-Даулы, который в 946 г. активно воюет с греками и именно в августе, когда император чествует «друзей сарацинов», наносит им очередное поражение (Васильев А. А., 1904, с. 266; прилож., с. 42; О. Крестен мимоходом со ссылкой на «Илиаду» [!] квалифицирует такое словоупотребление как трафаретное обозначение любых иностранных послов [Kresten, 2000, s. 15, Anm. 43] — крайне сомнительно); между тем после смерти ал-Ихшида 11 июля и перехода тарсского эмира под власть Сайф ад-Даулы тарситы неизбежно становились представителями последнего, тогда как у Константина, наряду с тарситами, напомним, фигурирует другой, особый, посол Сайф ад-Даулы — эмир Амиды. И еще: послам египетского или алеппского эмиров вряд ли приличествовала та совершенно исключительная торжественность, с какой Константин VII принимал «друзей сарацинов». В их честь император внес в традиционный ритуал торжественного выхода на Преображение характерные изменения: василевсы были облачены в лоры, а в руках несли не скипетры, а кресты и акакии (Const. De cerim., р. 591.2-4), что было атрибутом только наиболее торжественного пасхального выхода (Беляев, 1893, с. 206 и примеч. 1; с. 207, примеч. 1). Думается, такие почести объяснимы только в предположении, что, во-первых, «друзья сарацины» представляли багдадского халифа, номинального владыку всех ближневосточных и египетских мусульман, а во-вторых, что император связывал с переговорами какие-то особые политические виды.

В самом конце августа к послам халифа присоединился посол «Абу-Хамдана» (Const. De cerim., р. 593.2-3: του Αποχαβδα), τ. е. одного из Хамданидов: либо старшего — Наср ад-Даулы ал-Хасана, эмира Мосула (как считал еще Э. Муральт: Muralt, 1855, р. 521), либо его младшего брата Сайф ад-Даулы Али, эмира Алеппо (непонятно, почему Г. Г. Литаврин предпочитает говорить об Абу-Хафсе, эмире Мелитины: Литаврин, 19816, с. 48). Последняя идентификация предпочтительнее, так как Амида, эмир которой выступал в качестве посла «Абу-Хамдана», принадлежала Сайф ад-Дауле. Известно, что Константин VII неоднократно направлял к нему мирные предложения. Историки насчитывают три таких случая (возможно, их было больше): в марте 953, июне 954 и начале 956 г. (Васильев А. А., 1904, с. 291, 294, 296; Dölger, 1924, №662, 663, 665), причем два первых были связаны с предложениями об обмене пленными, а последний — о мире. Но соглашение тогда так и не было заключено. В 956 г. борьба продолжалась с переменным успехом. Нанеся поражение Иоанну Цимисхию, при котором греки потеряли около четырех тысяч убитыми, Сайф ад-Даула удалился в Амиду. Но в это время сын доместика Варды Фоки Лев Фока разбил оставленный алеппским эмиром для починки и обороны крепости Арандас отряд его двоюродного брата Абу ал-Ашаира Ибн Хамдана, а самого Абу ал-Ашаира взял в плен (Васильев А. А., 1904, с. 296-297). Хамданид был отправлен в Константинополь, где во время триумфа император, согласно протоколу (Const. De cerim. II, 19, р. 511.14-16, 610.17-19), наступил на шею лежавшего ниц араба, но потом, уже вопреки протоколу, поднял его, обласкал и одарил подарками (Scyl., р. 241.18-24). Константин, без сомнения, рассчитывал использовать пленение близкого родственника Сайф ад-Даулы для достижения, наконец, перемирия с этим последним. Едва ли его расчет был совсем беспочвенным, так как известно, что эмир Алеппо повел себя аналогично: благосклонно принял в Адане разбитого греками эмира Тарса, милостиво обошелся с византийскими пленными в Алеппо, велев снять с них оковы и раздать подарки (Васильев А. А., 1904, с. 298-299). Таким образом, не было бы ничего удивительного, если бы посол сирийского эмира оказался в августе 957 г. в Константинополе — тем более, если переговоры с послами багдадского халифа, как мы предположили, были направлены против Сайф ад-Даулы. Другое дело, что мир все-таки не состоялся вследствие неудачного покушения на жизнь Сайф ад-Даулы, инспирированного Византией (там же, с. 300). В итоге Абу ал-Ашаир умер в плену.

В этой связи имело бы смысл вернуться к приведенному выше сообщению «Продолжения Феофана» о мире с эмиром Персии. Заложники, отправленные к нему Константином VII, «прибыв в эту иссушенную землю, преклонились, припали к гробнице святого апостола Фомы» (Theoph. Cont., p. 455.20-22; Продолж. Феоф., с. 188-189). Но мощи апостола Фомы с 385 г. почивали в Эдессе (Сергий, П/2, с. 415-416, под 6 октября), Эдесса же входила во владения Сайф ад-Даулы, а вовсе не персидского эмира. Выходит, в несколько сбивчивом рассказе «Продолжения Феофана» сведения о мире с «эмиром Персии» контаминированы с припоминаниями о каком-то мимолетном договоре с Сайф ад-Даулой, заключенном примерно тогда же, т. е. ок. 957 г. Возможность подобной контаминации сказывается и на трактовке другого существенного для нашей темы известия «Продолжения Феофана» — о византийско-арабском обмене пленными.

«Человеколюбивый Константин замыслил совершить обмен пленными с тарсийцами ... И послал он ... магистра и бывшего доместика схол (главнокомандующего. — А. Н.) Иоанна по прозвищу Куркуас, ... а вместе с ним и магистра Косьму, первого из [городских] судей ... Они совершили обмен у реки Лам...» (Theoph. Cont., p. 443.1-11: ҅o δε φιλάνθρωπος Κωνσταντινος διενοήθη αλλάγιον ποιησαι μετα τους Ταρσίτας ... και αποστείλας τον ... μάγιστρον και γεγονότα δομέστικον των σχολων Iωάννην τον λεγόμενον Κουρ κουαν ... και Κοσμαν μάγιστρον ... κριτηρίων πρώτιστον και εις τον ποταμoν τον Λάμον τo αλλάγιον εποιήσαντο ...; Продолж. Феоф., с. 183). Это сообщение помещено в рассказе о первых мероприятиях единодержавного правления Константина VII, и потому упомянутый в нем обмен естественно отождествлять с обменом 946 г., о котором писал ал-Масуди. На пути такого логичного заключения есть, однако, одна трудность: руководителем обмена с византийской стороны в «Продолжении Феофана» назван магистр Иоанн Куркуас, а у ал-Масуди — монах амфипат патрикий Иоанн Мистик. Это противоречие, разумеется, было замечено; так, Ф. Дёльгер (Dölger, 1924, №653), как и многие другие, берет за основу «Продолжение Феофана», но О. Крестен привел, на наш взгляд, убедительные аргументы в пользу версии ал-Масуди (Kresten, 2000, s. 26-29), который очень точно охарактеризовал Иоанна: тот был действительно и мистик, и амфипат, и патрикий, и монах (Theoph. Cont., p. 410.4-6, 411.3; Продолж. Феоф., с. 170). Поскольку для О. Крестена (разделяющего здесь opinio communis) тождество описанного у ал-Масуди и в «Продолжении Феофана» вне всяких сомнений, то он ограничивается выводом, что автор последнего перепутал Иоанна Мистика с грозным для арабов экс-доместиком схол Иоанном Куркуасом. Но ведь византийский хронист не только заменил одного Иоанна на другого, он добавил еще в качестве руководителя обмена магистра Косьму, о котором у ал-Масуди нет речи. Между тем ҅o μάγιστρος Κοσμας присутствовал и на заключительном клитории с тарситами 30 августа (Const. De cerim. II, 15, р. 594.12). О. Крестен видит здесь, разумеется, еще одно доказательство датировки приемов 946 г. (Kresten, 2000, s. 20), но если быть непредвзятым, то следовало бы признать, что дело весьма далеко от ясности и надо учитывать возможность контаминации в «Продолжении Феофана» двух различных обменов — в 946 г. под руководством Иоанна Мистика и более позднего во главе с магистром Косьмой и магистром Иоанном Куркуасом; судя по присутствию Косьмы на обеде 30 августа, он (обмен), похоже, планировался в 957 г., но, как то видно по изложенным выше событиям этого года, так и не состоялся.

Из всего сказанного заключаем, что, с одной стороны, заголовки главы II, 15 испытания на достоверность в должной мере не выдерживают — ни текстологически, ни в отношении политических обстоятельств 946 г.: несмотря на то что в начале V индикта (осенью 946 г.) действительно состоялся обмен пленными, его детали во многом противоречат описанию Константина. С другой стороны, все, что известно о византийско-арабских отношениях в 957 г., не только не противоречит этому описанию, но и достаточно удачно с ним согласуется. Следовательно, надо всерьез считаться с возможностью позднейшего происхождения заголовков. Редактор, обнаружив к главе II, 15 «приложение» в виде описания приемов арабов и киевской княгини, решил отразить это обстоятельство в заголовке. Он заметил, что на обеде 30 августа присутствовали арабские пленники, и на этом основании квалифицировал описанные переговоры как переговоры об обмене пленными, а такой обмен в правление Константина VII и Романа II был только один — осенью 946 г. Так или примерно так мог бы возникнуть IV индикт в заголовке. Совпадение календарных порядков года, когда происходили описанные в главе II, 15 приемы, и IV индикта приходится признать случайным — так же, впрочем, как и если к 957 г. относить только прием Ольги. Надо учитывать, что годов с одним и тем же календарным порядком в течение столетия бывает 14—15; так, в X в. тот же календарный порядок, что и 957 г., имели еще 901, 907, 912, 918, 929, 935, 940, 946, 963, 968, 974, 991 и 996 гг. Вероятность совпадения, таким образом, вполне реальна — около 15 %.[9]

Итак, категорически утверждать, что описанные в главе II, 15 приемы (если они и в самом деле все относились к одному году) происходили именно в 946 г., было бы, с нашей точки зрения, преждевременно. Осторожнее пока признать вопрос открытым. Но даже допуская достоверность указания заголовка на IV индикт, нельзя безусловно относить его ко всем приемам, о которых идет речь в рассматриваемой главе.

Исходя из совпадения календарных порядков года приема арабов и года приема Ольги, Г. Г. Литаврин писал: «Создается впечатление, что для написания 15-й главы император затребовал из канцелярии ведомства логофета дрома ... протоколы за один год (946) и при рассказе о церемониях во время приемов следовал тому порядку, в каком протоколы хранились в архиве ... Таким образом, указание на IV индикт играет роль общей датировки следующих далее документов» (Литаврин, 1981в, с. 140; он же, 1981а, с. 180). Но ведь перед нами не просто копии с дипломатических протоколов или выписки из них, а текст, уже в достаточной степени препарированный, как то видно из неоднократных перекрестных отсылок типа «все было в соответствии с описанным выше приемом» и т. п. Зная манеру работы Константина над обрядником (о которой шла речь выше), естественно думать, что приложение к «формульной» части главы II, 15 — это нечто вроде заготовки со сведениями о прецедентах, на основе которых автор намеревался «абстрагировать» новые нюансы церемониала, но по какой-то причине не смог (не успел?) этого сделать. Во всяком случае, мы имеем дело не просто с иллюстративным материалом, который нетипичен для Константина и в других местах, а с характерными примерами, когда протокол развернулся с наибольшей полнотой, т. е. создал максимум различных прецедентов, либо вследствие своей экстраординарной торжественности, как в случае с «друзьями-сарацинами», либо вследствие необычности самих обстоятельств — приема женщины-архонтиссы, в котором пришлось потому участвовать женской половине царствующего семейства и двора. Для таких целей, конечно же, никак не подошел бы просто любой годовой комплект протоколов из архива, тем более что его, вообще говоря, и нет: даже если прием «испанов» относить к 946 г. (а это, как мы помним, маловероятно), все равно на время между приемами тарситов, с одной стороны, и Ольги и «испанов» — с другой, приходится начало следующего индикта (1 сентября). Тем самым, IV индикт в заголовке о первом приеме тарситов в любом случае не может относиться ко всем приемам и играть роль их общей датировки. Эту трудность видит и Г. Г. Литаврин, но считает, что аргумент с троном Феофила дает право решить вопрос и предпочесть 946 г. 957-му (Литаврин, 1986б, с. 51). Но так ли весом и бесспорен этот аргумент? В самом общем плане сомнения в его доказательности уже высказывались (Obolensky, 1990, р. 149; Featherstone, 1990, р. 304, 306, not. 20; Kresten, 2000, s. 9, Anm. 22); рассмотрим вопрос более детально, развивая уже излагавшиеся нами соображения (Назаренко, 1989а, с. 74-76; он же, 1995а, с. 156-159).

Предположим, что исследователь прав и императрица сидела за обедом в честь Ольги на одном троне со своей невесткой. Пусть даже такое соседство и не было физически стеснительным благодаря возрасту первой жены Романа II и величине трона — все же невольно возникают сомнения относительно того, насколько оно совместимо с известной чинностью византийского дворцового этикета. Оно было бы естественно только в одном случае — если бы трон Феофила был двойным. Такую возможность Г. Г. Литаврин отклоняет со ссылкой на миниатюры к Мадридскому кодексу хроники Иоанна Скилицы, на которых император Феофил не единожды изображен сидящим на одноместном троне (Литаврин, 1981б, с. 45, примеч. 92). Однако даже с учетом последней достаточно ранней датировки Мадридской рукописи серединой XII в. (Wilson, 1978, р. 209-219), которая принята специалистами (Фонкич, 1981, с. 229-230), и в предположении, что миниатюры ее всего лишь копируют иллюстрации в оригинале Скилицы конца XI в. (Weitzmann, 1975, р. 45), трудно быть уверенным, что изображения на миниатюрах с точностью воспроизводят соответствующие реалии. Применительно же к трону Феофила это почти наверняка не так, поскольку на всех трех миниатюрах с изображением Феофила, вошедших в издание А. Божкова, известный император-иконоборец показан сидящим на разных тронах (Божков, 1972, с. 41, 43, 46, илл. 14, 15 [верх], 16). На условность иллюстраций к Мадридскому кодексу по крайней мере в данном отношении указывает и то обстоятельство, что трон Льва VI (886—912), на одной из миниатюр показанный в качестве двойного (для Льва и его соправителя Александра), на другой представлен как одноместный (там же, с. 74, 77, илл. 38, 39).

Однако допустим все же вслед за Г. Г. Литавриным, что трон Феофила был одноместным; допустим также, далее, что «золотое кресло» (χρυσoν σελλίον), на котором жена Романа II сидела во время приема Ольги, было слишком низким, так что остаться на нем за столом было нельзя — причем низким не в силу возраста семилетней Берты-Евдокии, а, как полагает Г. Г. Литаврин (1989а, с. 83), в соответствии с рангом сидевшей на нем жены соправителя по сравнению с рангом императрицы-августы. Все равно трудно представить себе, что во дворце не нашлось подходящего кресла, достаточно высокого для того, чтобы супруга одного из василевсов чувствовала себя удобно за столом. Дело в том, возражает Г. Г. Литаврин, что она не могла сидеть в любом кресле, а только на троне, каковым и было, в частности, «золотое кресло». Пусть даже историк и прав, считая, что всякий член императорской фамилии (о том, что жена Романа II скорее всего еще не была коронована, пойдет речь ниже) при всех обстоятельствах непременно должен был восседать на троне. Но ведь, во-первых, и в разнообразных тронах во дворце недостатка тоже не было: кроме прямо поименованных в главе II, 15 тронов Соломона, Феофила, Аркадия (395—408) и св. Константина (324—337), здесь бегло упомянуты «остальные царские троны» (οι λοιποι βασίλειοι θρόνοι), стоявшие в Хрисотриклине (Const. De cerim., p. 587.9). Мы не говорим уже о том, что и низкий трон можно было сделать выше — например, с помощью подушек, которые, кстати говоря, часто изображались в качестве атрибута тронов в византийской иконографии. И совсем уж непонятно, почему невестка августы, не имевшая права, согласно Г. Г. Литаврину, сидеть с ней даже на одном уровне во время приема, могла, тем не менее, помещаться на одном троне с императрицей во время последовавшего затем обеда? Здесь наш оппонент явно вступает в противоречие с самим собой. Во-вторых, надо заметить, чтo отождествление «золотого кресла» и «трона» (θρόνος) никоим образом не согласуется со словоупотреблением Константина: эти термины у него четко разделены, причем не только при описании приема Ольги женской половиной императорского семейства. Так, в том же Большом триклине, кроме трона Соломона, были установлены «золотые кресла» (в конхе на юг от трона Соломона: ibid., р. 567.10-11), сидя в которых Константин VII и Роман II принимали, например, тарситов 30 августа перед приемом посла Сайф ад-Даулы (ibid., р. 593.5-17). Достойно внимания, что во время приема эти «золотые кресла» стояли уже не в конхе, а «посредине Большого триклина» (μέσον του μεγάλου τρίκλινου), τ. е. были переносными. Из описания Константина ясно, что прием в «золотых креслах» был менее официально-торжественным: на нем не было кувикуляриев, а только китониты (стражники царской опочивальни) и другие дворцовые служители достаточно низкого ранга (евдомадарии); перед приемом посла Сайф ад-Даулы Константин надел восьмиугольную хламиду и большой белый венец, а также пересел на трон Соломона (ibid., р. 593.18-20). В случае с тарситами это и понятно: данный прием был для них уже третьим по счету, и они не представлялись василевсу, а только «говорили, о чем хотели» (дело явно касалось предстоявших переговоров с послом алеппского эмира). К. Цукерманн пытается усовершенствовать аргумент с троном Феофила: по его мнению, Берта-Евдокия, сидевшая в ходе приема в «золотом кресле» «сбоку» (εκ πλαγίου) трона Феофила, где и тогда, так же как во время обеда, помещалась августа Елена, не могла остаться в нем за обедом еще и потому, что на этом месте во время трапезы, сначала стоя, а затем сидя, расположилась княгиня Ольга: «...архонтисса же стояла сбоку» (ibid., р. 597.1: ...҅η δε αρχοντίσσα εκ πλαγίου έστη) (Zuckermann, в печати). Однако это соображение не представляется сколько-нибудь доказательным: во-первых, кресло невестки могло стоять с одной стороны от трона императрицы, а Ольга — с другой; во-вторых, стоять (а затем и сидеть) княгиня могла, естественно, в равной мере и «сбоку» «золотого кресла» жены Романа II — все зависит от того, как мы понимаем ключевую фразу, к анализу которой и переходим. Этот анализ призван показать, что аргумент с троном Феофила является небезупречным также и в формально-текстологическом отношении.

Вот как выглядит интересующее нас место главы II.15, лежащее в основе рассуждений Г. Г. Литаврина: Eκαθέσθη εν τω προρρηθέντι θρόνω ҅η δέσποινα και ҅η νύμφη αυτης, ҅η δε αρχoντισσα εκ πλαγίου έστη (Const. De cerim., p. 596.22-597.1); Г. Г. Литаврин переводит его так: «На упомянутый выше трон сели деспина (императрица. — А. Н.) и невестка, архонтисса же стояла сбоку» (Литаврин. 1981б, с. 44). Перевод буквален за исключением одной детали: в оригинале сказуемое стоит в единственном числе — «села», но именно такая внешне очевидная смысловая поправка (помимо умолчания о том, куда села невестка) и позволила Г. Г. Литаврину сделать вывод о том, что супруги обоих василевсов заняли место якобы на одном троне. В его обоснование ученый заметил, что подобное употребление singularis сказуемого вместо pluralis при многих подлежащих встречается в рассказе об Ольге неоднократно (там же, с. 54, примеч. 92). Такие случаи, действительно, есть. Приведем их, пронумеровав для облегчения анализа (обсуждаемому фрагменту присвоим при этом №1): 2). во время приема (не за столом) «... деспина же села на упомянутый выше трон (Феофила. — А. Н.), а ее невестка — в кресло» (Const. De cerim., p. 595.20-21: ... ҅η δε δέσποινα εκαθέσθη εν τω προρρηθέντι θρόνω, και νύμφη αυτης εν τω σελλίω); 3). «сел василевс с августой и своими порфирородными детьми» (ibid., р. 596.17-18: καθεσθεις ҅ο βασιλευς μετα της αυγούστης και των πορφυρογέννητων αυτου τέκνων); 4). на десерте после обеда 9 сентября: «сел василевс и Роман, порфирородный василевс, и порфирородные их дети, и невестка, и архонтисса» (ibid., р. 597.20-22: εκαθέσθη ҅о βασιλευς και ҅o ҅Ρωμανoς ҅o πορφυρογέννητος βασιλευς και τα πορφυρογέννετα τούτων τέκνα και ҅η νύμφη και ҅η αρχοντίσσα); 5). на обеде 18 октября: «села деспина с порфирородными своими детьми, с невесткой и с архонтиссой» (ibid., р. 598.6-8: και εκαθέσθη ҅η δέσποινα μετα των πορφυρογέννητων αυτης τέκνων και της νύμφης και της αρχοντίσσης). Строго говоря, фрагменты №3 и 5 нужно было бы исключить из рассмотрения, так как фразы с логическим подлежащим во множественном числе формально-грамматически переданы конструкциями с подлежащим в единственном числе. Однако оставляем их для вящей очевидности вывода.

Во фрагменте №2 точно указано, на чем именно сидели как императрица, так и невестка — и это естественно: ведь речь идет не об обеде, а об официальном приеме, вполне подобном тому, который только что состоялся у императора, но только дававшемся женской частью правящего семейства. В подобных случаях Константин предпочитает приводить названия тронов: так, второй прием тарситов происходил не в Большом триклине, а в Хрисотриклине, и потому Константин VII сидел не на Соломоновом троне, а, очевидно, на троне св. Константина (немаловажно, что об этом приходится только догадываться, так как трон Константина VII, в отличие от трона соправителя, прямо не назван!), тогда как Роман II — на троне Аркадия, который поименован expressis verbis (ibid., p. 587.4-7). Во всех остальных случаях говорится о менее официальных мероприятиях: о присутствии членов царской фамилии при беседе после официального приема (№3) или за столом; в этих случаях нигде не уточняется, кто где сидел — за единственным исключением обсуждаемого эпизода с деспиной (№1). Если так, то логично ли из отсутствия подобного уточнения по отношению к невестке в описании обеда 9 сентября заключать, что она непременно сидела на одном троне с деспиной, про которую в виде исключения (его возможная причина станет ясна чуть ниже) сказано, что она по-прежнему восседала на троне Феофила? Как бы то ни было, стилистическую неловкость, к которой Г. Г. Литаврин (1981б, с. 45, примеч. 109) сводит дело в пассаже о детях Константина и Романа (№4), скорее можно усмотреть здесь, в №1, где по недосмотру переписчика легко могло быть пропущено εν τω σελλίω («в кресло») — по аналогии с непосредственно предшествующим №2; в №4 столь естественной конъектуры, как мы увидим, предпринять не удается.

Не отвергая в принципе такой возможности, Г. Г. Литаврин замечает все же, что «в 15-й главе всюду, где указано, на каком троне восседал василевс (или деспина), обязательно (выделено автором. — А. Н.) отмечено, на чем сидел соправитель — Роман II или невестка старшей царственной пары» (Литаврин, 1989а, с. 83). Подобная формулировка у читателя, не знакомого с текстом источника, может вызвать впечатление, будто таких случаев в De cerim. II, 15 — множество, во всяком случае — достаточное количество для того, чтобы установить констатируемую историком закономерность. Между тем на пятнадцать приемов, описанных здесь, не считая упомянутого вскользь приема «испанов», их всего лишь три. Это второй прием тарситов, когда указано, что Роман II восседал на троне Аркадия, а Константин VII, вероятно, — на троне св. Константина Великого; третий прием тарситов 30 августа, когда оба василевса сидели в «золотых креслах» (оба эти примера уже приводились выше); и, наконец, официальный прием (не обед-клиторий!) Ольги императрицей и ее невесткой, который и является предметом нашего разбирательства. Нетрудно видеть, почему именно в этих трех случаях информация столь подробна, хотя и не всегда ясно изложена. Глава II.15 посвящена церемониалу приемов в Большом триклине Магнавры, «когда государи восседают на Соломоновом троне» (Const. De cerim., p. 510, 566.12-14), установленном там. Все три упомянутых приема в этом отношении представляют собой исключения: первый имел место в Хрисотриклине, а третий — в триклине Юстиниана, так что император (императрица) не мог (не могла) сидеть на Соломоновом троне и потому приходилось оговаривать название трона. В ходе же второго из названных приемов, хотя он и происходил в Большом триклине, император помещался опять-таки не на Соломоновом троне, а, как мы помним, в одном из стоявших там «золотых кресел».

Иногда читателю предоставлено путем умозаключений устанавливать, где во время того или иного даже официального приема восседал император. Об умолчании о троне Константина VII во время второго приема тарситов уже говорилось. Другой пример — весьма краткое описание первого приема Ольги Константином VII 9 сентября. Из того, что прием происходил в Большом триклине[10] и что «все было в соответствии с описанным выше приемом»,[11] можно заключить, что император сидел на Соломоновом троне.

При описании клиториев мы, как правило, вообще остаемся в неведении, на каких тронах сидели царственные особы: во время первого обеда с тарситами (ibid., р. 584.24-585.19), на обеде с ними же в Триклине Юстиниана 9 августа (ibid., р. 592.2-19), на совместном обеде с тарситами и послом Сайф ад-Даулы 30 августа (ibid., р. 594.3-14), во время беседы правящего семейства с киевской княгиней 9 сентября после официальных приемов последней раздельно императором и императрицей (ibid., р. 596.17-20), на десерте после обеда с Ольгой 9 сентября (ibid., р. 597.16-598.2), наконец, на обеде в честь Ольги в Хрисотриклине 18 октября (ibid., р. 598.2-12). Более того, есть случаи, когда автор не считает нужным упомянуть даже о том, кто же именно из членов императорской фамилии участвовал в приеме. Так, неясно, был ли Константин VII один или в присутствии соправителя Романа II на клитории с тарситами и послом Сайф ад-Даулы или на клитории с русскими послами после первого приема Ольги, в то время как сама княгиня обедала с императрицей и невесткой (ibid., р. 597.7-16). В последнем случае, как и при описании обеда с тарситами 9 августа и русскими послами — 18 октября (ibid., р. 598.2-4), источник говорит о василевсе в единственном числе (имея в виду Константина VII), хотя, исходя из того, что на проходившем одновременно обеде императрицы с Ольгой присутствовала жена Романа II, следовало бы думать, что и сам Роман должен был участвовать в церемонии.

И еще один пример, противоречащий слишком категорическому, на наш взгляд, выводу Г. Г. Литаврина относительно трона Феофила. Во вводной части к главе II.15, где идет речь об элементах церемониала вне связи с тем или иным конкретным приемом, «когда государи восседают на Соломоновом троне», говорится не об одном троне, т. е. троне Соломона (как следовало бы ожидать, если видеть здесь просто обобщенное описание приема), а о тронах: государи «садятся на троны» (καθέζονται επι των θρόνων) и «сходят с тронов» (κατίασιν απo των θρόνων) (ibid., p. 567.19, 570.4). Если множественное число «государи» (οι δεσπόται) позволительно было бы объяснять тем, что Константин-де (или его секретари) мог подразумевать императоров вообще (прошлых, настоящих и будущих), то применительно к форме «троны» такое объяснение уже не подходит: трон Соломона — один на всех. Именно так понимал дело автор заголовков, когда писал, что «государи восседают на Соломоновом троне (курсив наш. — А. Н.)» (ibid., р. 510: των δεσποτων καθεζoμένων επι του Σολομοντείου θρόνου). Это место привело в затруднение и издателя и переводчика трактата «О церемониях» И. И. Райске, который в своем латинском переводе превратил греческое множественное число θρόνοι в латинское единственное — thronus. Между тем текст можно понять только в одном смысле: кроме Соломонова трона, в Большом триклине стоял по меньшей мере еще один трон, предназначенный, очевидно, для Романа II. Действительно, Роман должен был, как мы уже отмечали, присутствовать на первом приеме Ольги, а стало быть — и на чем-то сидеть, когда его отец восседал на троне Соломона. Естественно было бы участие соправителя и в приеме посла Сайф ад-Даулы — иначе пришлось бы сделать маловероятное допущение, что после предварявшей этот прием встречи с тарситами, когда Роман назван среди присутствовавших, ему было велено удалиться; но если так, то он, видимо, должен был куда-то пересесть из «золотого кресла», как Константин пересел из такового на трон Соломона. Как видим, в ряде случаев, указывая, что василевс сидел на Соломоновом троне, автор, вопреки Г. Г. Литаврину, ничего не говорит о троне соправителя — более того, даже забывает иногда упомянуть о его присутствии.

Эти постоянные неясности и недоговоренности, свидетельствующие как о том, что текст, вероятно, не прошел окончательной авторской обработки, так и о том, что многое для читателя (ведь первым и главным из них был сам Роман II) и без того должно было быть очевидно или понятно из контекста, укрепляют нас в уже высказывавшемся (Назаренко, 1989а, с. 74-75; он же, 1995а, с. 156-159) мнении: из анализируемого оборота («на упомянутый выше трон села деспина и невестка») — особенно взятого в паре с его «двойником», где недвусмысленно сказано об особом кресле невестки — нельзя делать вывода о совместном восседании василиссы и ее невестки на одном троне. Здесь мы имеем дело, скорее всего, даже не с испорченным местом, а как раз с одной из многочисленных недомолвок, и в этом смысле текст, вообще говоря, вовсе не требует конъектуры. Так или иначе, если и рассматривать легко подразумеваемое εν τω σελλίω как конъектуру, то по степени прозрачности ее никак нельзя сопоставить с пассажем о детях Константина и Романа, где радикальная конъектура совершенно необходима, но при том крайне затруднительна.

В самом деле, гипотеза о 946 г. как дате описанного в обряднике Константина Багрянородного приема Ольги требует признать вполне ясную и, главное, грамматически абсолютно безупречную фразу «сел василевс, и Роман, порфирородный василевс, и порфирородные их дети, и невестка, и архонтисса» (№4 из разобранных нами выше) испорченной. Так как в имеющейся рукописи явных дефектов (лакун, порчи пергамена и т. п.) здесь не отмечено, приходится предполагать ошибку копииста, а это значит, что сторонники 946 г. обязаны предложить удобную конъектуру. Г. Г. Литаврин обсуждает сразу две возможности, хотя обе вскользь: по его мнению, следует либо читать τούτων («их») как τούτου («его», т. е. одного Константина VII), либо предполагать, что пропущено слово δέσποινα («императрица»), и тогда «их» обозначало бы детей Константина и его жены Елены (Литаврин, 1981а, с. 183; он же, 1986а, с. 42; он же, 19866, с. 50-51).

Оба предложенных варианта кажутся нам неудачными, так как сопряжены с необходимостью дополнительно переставлять слова внутри фразы, помещая упоминание о «порфирородных детях» перед упоминанием о «Романе, порфирородном василевсе», тогда как в оригинале дело обстоит наоборот. Видимо, желая объяснить это новое затруднение, Г. Г. Литаврин (1986а, с. 42, примеч. 10) и, вероятно, независимо от него, немецкий византинист Ф. Тиннефельд (Tinnefeld, 1987, s. 30-37) предположили, что имя соправителя при всех обстоятельствах необходимо было упомянуть на втором месте и это создавало, согласно Ф. Тиннефельду, для автора непреодолимые «семантические трудности». Иными словами, далеко не малограмотный автор, желая сказать одно, не по ошибке, а совершенно сознательно (в силу «семантических трудностей») сказал совсем другое. Вряд ли такое предположение можно назвать конъектурой, а тем более — признать его удовлетворительным (Müller L., 1988, s. 786) или даже «убедительным и окончательным» (Kresten, 2000, s. 8, Anm. 13; 10, Anm. 28; 11) решением проблемы. Да и никаких особенных грамматических трудностей мы здесь, откровенно говоря, не видим: вполне достаточно было сказать ҅o βασιλευς και ҅o ҅Ρωμανoς ҅o πορφυρογέννητος βασιλευς, ҅o υίoς αυτου, και τα λοιπα πορφυρογέννητα τούτου τέκνα («василевс, и Роман, порфирородный василевс, его сын, и прочие порфирородные его дети»)[12] или просто ҅o βασιλευς Κωνσταντίνος και ҅o Ρωμανoς ҅o πορφυρογέννητος βασιλευς και τα του Κωνσταντίνου πορφυρογέννητα τέκνα («василевс Константин, и Роман, порфирородный василевс, и порфирородные дети Константина»), или т. п. Характерно, что в своей более поздней работе Ф. Тиннефельд отказался не только от этой конъектуры, но и от датировки путешествия Ольги в Царьград 946 г. (Tinnefeld, 1993, р. 193-213).

Теоретически предположение о том, что Роман как соправитель должен был обязательно быть поименован на втором месте, сразу после отца, выглядит вполне убедительно. Но оно влечет за собой другое, значительно менее убедительное и даже маловероятное: приходится допускать, что послеобеденная беседа за десертом 9 сентября — единственное из связанных с приемом княгини Ольги мероприятий, в котором принял участие василевс-соправитель, во всех же остальных случаях (даже когда прием был организован не одной только женской половиной двора) под «порфирородными детьми» Константина VII (например, в приведенном выше фрагменте №3) подразумевались исключительно его дочери. Разумеется, для отсутствия Романа, скажем, на приеме 9 сентября (до десерта) могли быть свои причины, и даже не связанные с дворцовым протоколом. Но разве не странно, что соправитель, присутствовавший с отцом, матерью и сестрами на десерте 9 сентября, отсутствовал на наиболее официальной части приема в этот же день, хотя в ней приняли участие его сестры, едва ли имевшие на то по этикету больше права? Следовательно, надо признать, что выражение «порфирородные дети» — особенно во фрагменте №3 — покрывало всех детей Константина VII, в том числе и Романа. Выходит, что о Романе не только не было надобности упоминать непременно на втором месте, но и упоминать отдельно от других детей Константина вообще. В таком случае его единственное отдельное поименование (№4) должно было иметь какие-то особые причины, и такой причиной могла быть именно необходимость сообщить о его отпрыске наряду с детьми Константина.

Возражая против такого естественного, на наш взгляд, понимания слов «и порфирородные их дети», Г. Г. Литаврин (1986а, с. 42, примеч. 10) замечает, что если бы жена Романа была уже матерью порфирородного дитяти, то именовалась бы скорее не «невесткой» (νύμφη), а «младшей царицей»; кроме того, в этом случае она должна была бы быть названа не на последнем месте, а по крайней мере перед своим ребенком — как жена Константина названа прежде своих детей; коль скоро, однако, невестка упоминается последней, то из этого, как полагает Г. Г. Литаврин, «с несомненностью» следует, что у Феофано в 957 г. (если относить приемы Ольги к 957 г.) еще не было детей или по крайней мере они были незаконнорожденными, что, понятно, делало их участие в церемонии проблематичным (Литаврин, 2000, с. 181). Последнюю возможность надо сразу же отвергнуть, поскольку все дети, присутствовавшие на десерте 9 сентября, в источнике прямо названы порфирородными. Что касается первой, то ведь неизвестно, была жена Романа II к тому времени коронована августой или нет. Если считать, что такая коронация была условием для возможности участвовать в официальной церемонии (Литаврин, 1986б, с. 51), то имя «невестки» столь же мало подходило бы Берте в 946 г., сколь и Феофано в 957. О том, что Феофано не стала августой даже после рождения ею порфирородного дитяти при жизни Константина VII, можно с известной уверенностью судить по сообщению «Продолжения Феофана», что умирая, Константин Багрянородный «оставил самодержцем Романа и августой — Елену, мать Романа» (Theoph. Cont., p. 469.2-4: καταλείψας αυτοκράτορα τον ҅Ρωμανoν και ҅Ελένην αυγούσταν την μητέρα ҅Ρωμανου; Продолж. Феоф., с. 193), а не Феофано.

В своей реплике на нашу работу 1989 г. Г. Г. Литаврин (1989а, с. 84) обсуждает уже только одну возможную конъектуру. По его мнению, вследствие все той же необходимости сказать о василевсе-соправителе на втором месте для «упоминания о деспине не нашлось места», т. е. τούτων («их») историк относит к Константину VII и подразумеваемой в данной фразе императрице. Таким образом, подробно перечисляя всех присутствовавших, упоминанием о василиссе якобы пожертвовали ради упоминания о ее детях. Кроме того, указывает Г. Г. Литаврин, упоминание невестки на последнем месте, после упоминания о «порфирородных детях», отделяло бы ее от них, т. е. и от ее собственного ребенка (если бы «их» относилось к Константину и Роману). Натянутость этих общих соображений представляется нам очевидной; они сталкиваются и с конкретными контрпримерами. Достаточно вернуться к фрагменту №3, где конструкция фразы аналогична: «сел василевс с августой и порфирородными его (выделено нами. — А. Н.) детьми». Из него хорошо видно, что, несмотря на то, что дети были общими, указана только их принадлежность автократору: «его (а не «их». — А. Н.) детьми», и императрица, действительно, выглядит «отделенной» от своих детей; поэтому если в разбираемом нами пассаже (№4) и домыслить деспину, как предлагает Г. Г. Литаврин, то выражение «их дети» все равно пришлось бы отнести не к ней и Константину, а, по прямой аналогии с фрагментом №3, — именно к Константину и совасилевсу Роману. Но есть смысл пойти еще дальше и задаться неочевидным вопросом: а действительно ли супруга Константина VII присутствовала на десерте 9 сентября?

Присмотримся повнимательнее к структуре состоявшихся в тот день мероприятий и к составу их участников. Вся «программа» разбита на шесть эпизодов: 1) официальное представление Ольги императору и, вероятно, соправителю (хотя последний, как уже отмечалось нами выше, не упомянут); 2) аналогичное представление Ольги супругам василевсов; 3) неофициальная беседа, на которой с византийской стороны названы император, деспина и их дети; 4) клиторий императора (и, как можно предполагать, соправителя, который, однако, снова не упомянут) с русскими послами; 5) одновременный клиторий для Ольги в присутствии деспины и ее невестки; 6) заключительный десерт, состоявшийся в третьем месте (Аристирии), где были император, соправитель, их дети и невестка. Для наглядности представим эти данные в виде схемы:

официальные мероприятия

1) император, соправитель;

2) деспина, невестка;

4) император, соправитель;

5) деспина, невестка;

их неофициальное продолжение

3) император, деспина, их дети (т. е. и соправитель?);

6) император, соправитель, невестка и их дети.

Как видим, обычная схема — официальное представление, неофициальная беседа, клиторий (как, например, при приеме «друзей-сарацинов») — усложнилась, но принцип этого усложнения достаточно ясен: из-за того, что принимали женщину-архонтиссу, к ним надо было подключить женскую половину императорской семьи. В результате, первый и третий этапы приема просто раздвоились на «мужскую» и «женскую» части, но в отношении второго поступить так было нельзя: императору нелепо было бы беседовать с русскими послами «о чем они хотели», когда во дворце находилась сама русская «игемон и архонтисса». Поэтому он присутствовал на неофициальной беседе с княгиней вместе с женской частью своего семейства, но чтобы не лишать систему стройности и сохранить парность, имеющую место в двух остальных случаях, был организован, так сказать, неофициальный клиторий (десерт). Только к этим двум мероприятиям неофициальной части (№3, 6) были допущены дети василевсов, что явилось существенным расширением протокола сравнительно с приемами послов, которое объяснялось, надо думать, рангом принимаемой особы: Ольга получала возможность пребывать как бы в домашнем кругу императорской фамилии. Перед нами, несомненно, хорошо продуманная симметричная схема, в которой пункт 6 со всей очевидностью соответствует пункту 3. В таком случае нельзя не обратить внимания на то, что не только деспина не названа в пункте 6, но и, совершенно симметрично, невестка отсутствует в пункте 3. Вряд ли это «рифмующееся» умолчание случайно. Следовательно, императрица не названа при описании десерта не по оплошности автора или недосмотру переписчика, а скорее всего, в соответствии с замыслом приема, и конъектура, требующая введения деспины в число присутствовавших на десерте с Ольгой 9 марта, несостоятельна еще и по этой причине.

Итак, приходится констатировать, что противникам толкования фрагмента о детях Константина и Романа в его прямом, буквальном смысле пока не удалось выдвинуть сколько-нибудь убедительной конъектуры (которая, повторяем, совершенно необходима), а это, в свою очередь, может служить косвенным аргументом в пользу такого буквального толкования. Тем самым, главным их контраргументом по-прежнему остается отсутствие сведений (если, конечно, не брать в расчет свидетельство обрядника) о детях Романа II до Василия (будущего императора Василия II [976—1025]), тогда как рождение последнего, по установившейся в науке традиции, относят к 958 г. (Muralt, 1855, р. 529; Ostrogorsky—Stein, 1932, s. 197. Anm. 1: Oikonomides, 1965, p. 178, not. 4; Литаврин, 1986б, c. 50; Kresten. 2000. s. 10: и др.). Однако этот контраргумент, даже если отвлечься от его природы ех silentio, вовсе не так тверд, как то требуется, чтобы опровергнуть прямое свидетельство обрядника Константина Багрянородного по крайней мере об одном ребенке Романа II, присутствовавшем на приеме Ольги. Возражения, которые могут быть выдвинуты против него, двоякого рода: во-первых, устоявшаяся датировка рождения Василия II, как выясняется при ближайшем рассмотрении, представляет собой источниковедческую проблему, которая на настоящий момент не имеет однозначного решения; во-вторых, есть данные, пусть отчасти косвенные, а отчасти довольно смутные, о дочери Романа II и Феофано, родившейся прежде Василия. Остановимся на этих возражениях по порядку.

Сведения о возрасте Василия II в источниках разноречивы и, похоже, восходят к двум взаимоисключающим традициям. Первая из них представлена Симеоном Логофетом, сообщающим, что Василий родился на 14-м году самостоятельного правления своего деда Константина VII, который всего правил 15 лет, и что в момент смерти Константина в ноябре 959 г. его внуку Василию был один год (Sym. Mag., p. 755.20-22, 757.5). Последняя информация содержится также и в «Продолжении Феофана» (Theoph. Cont., p. 469.13; Продолж. Феоф., с. 194). Поскольку самодержавное правление Константина VII началось, как твердо известно по данным Скилицы. после удаления Лакапинидов в январе 945 г. (см. выше), то в качестве времени рождения Василия, согласно первому известию, получим февраль 958 — январь 959 г. (если первым годом правления считать полный год с февраля 945 по январь 946 г.) или (по другой системе счета царских годов, когда в качестве первого года рассматривается период до начала ближайшего индикта, т. е. в данном случае — до 31 августа 945 г.; счет царских годов в Византии представляет собой дискуссионную проблему, о которой см. подробнее в примеч. 15 в главе VII) 957/8 сентябрьский год. Согласно же второму известию, Василий должен был появиться на свет не ранее декабря 957 г., но не позднее ноября 958 г. К этой же традиции следует отнести и сообщение Скилицы, по которому император Константин VIII родился на следующий год после событий, приходившихся на III индикт: воцарения своего отца Романа II (ноябрь 959 г.) и коронации старшего брата Василия II (на Пасху, 22 марта, 960 г.) (Scyl., р. 248.92-04), т. е., очевидно, в IV индикт (960/1 сентябрьский год). Поскольку Константин был младше Василия на два года (или на три по римскому счету: ibid., р. 314.53-54), то рождение последнего должно было бы приходиться на 958/9 сентябрьский год или на срок, несколько более ранний, но не более, чем на полный год. Необходимо помнить и о дате, приводимой поздним арабским историком ал-Айни (умер в 1451 г.), информацию которого А. А. Васильев (1904, прилож., с. 179) считает заслуживающей внимания как восходящую, возможно, к более ранним источникам; по ал-Айни, Василий II родился в 346 г. хиджры (апрель 957—март 958 г.). Если воспринимать перечисленные датировки как точные, то их сопоставление дает дату рождения Василия II февраль-апрель 958 г.

Вторую традицию воспроизводят несколько более поздние памятники второй половины XI в. Михаил Пселл сообщает, что Василий II скончался на 72-м году жизни, а Константин VIII воцарился единодержавно в возрасте 69 лет (Psell., 1, р. 23-25; Пселл, с. 17-18). Вытекающую отсюда дату рождения Василия (умершего в декабре 1025 г.) — до декабря 954 г. — надо признать необоснованно ранней, даже исходя из данных самого Пселла. В самом деле, знаменитый историограф тут же оговаривается, что названные 72 года складываются из 20 лет совместного правления и 52 лет самодержавства; таким образом, этот срок приходится уменьшить, как минимум, на два с лишним года, потому что между смертью Иоанна I Цимисхия (969—976) в январе 976 г., т. е. началом самостоятельного правления Василия II, и его смертью в декабре 1025 г. прошло не 52, а неполных 50 лет, точнее — 49 лет и 10 месяцев. Более исправно эта традиция донесена до нас Скилицей, который знает, что Василий II скончался 15 декабря 1025 г. 70-летним стариком (Scyl., р. 368.84-86, 369.15). Расчет, приведенный Пселлом (72=52+20), объясняет, как получились 70 лет у Скилицы. С одной стороны, он, как и Пселл, считал, что к моменту смерти Иоанна Цимисхия Василию уже исполнилось 20 лет (ibid., р. 314.52-53), а с другой, — действительно насчитывал полных 50 лет самодержавного правления Василия II, поскольку смерть Цимисхия по каким-то причинам ошибочно относил не к январю 976, а к декабрю 975 г. (ibid., р. 314.51-52). Довершает сходство данных Пселла и Скилицы общее их ошибочное убеждение, что Василий правил все время своей жизни, т. е. с самого рождения. Характерно, что в другом месте Скилица сообщает о коронации Василия отцом на Пасху 960 г. (ibid., р. 248.95-96), откуда видно, как историк в данном случае механически соединил данные двух разных традиций. Для полноты картины необходимо упомянуть еще об одном, явно анахроничном, известии Скилицы, будто в момент воцарения Цимисхия в декабре 969 г. Василию II шел седьмой год, а Константину VIII — пятый (ibid., р. 284.95-01); верно здесь лишь то, что Константин младше Василия на два года. Не относятся ли эти данные на самом деле к моменту воцарения Никифора Фоки в августе 963 г.? Очевидно, к тому же корню, что Пселл и Скилица. восходят хронологические данные тех малых византийских хроник, которые в расчете лет правления отводят самостоятельному правлению Василия II именно 50 лет; см., например, продолжение «Летописца вскоре» патриарха Никифора в списке ГИМ. Син. греч. 467 (XI в.) (Бенешевич, 2, с. 229.13-14).[13] Итак, согласно этой группе источников, Василий II родился между декабрем 954 и ноябрем 955 г.

Какая же из приведенных традиций заслуживает предпочтения? Достоинством первой является то, что она содержится в источниках, по времени своего создания близких к описываемым событиям. Правда, следует учитывать два обстоятельства. Во-первых, интересующее нас место в «Продолжении Феофана» безнадежно испорчено (напомним: издание в боннском корпусе основано на рукописи XVI в., тогда как ее протограф XI в., cod. Vaticanus graec. 167, до сих пор не опубликован: Любарский, 1992, с. 217): в качестве опорной даты — дня смерти Константина VII — вместо 9 ноября 6468 г., в III индикт (Scyl., р. 247.76), т. е. 959 г., стоит 6 ноября 6469, т. е. 960 г., да еще в VI индикт — две даты, несогласные не только с истиной, но и друг с другом; 6469 г. в данном случае не является опиской, так как повторен хронистом в другом месте, хотя и с правильным на этот раз указанием на III индикт (Theoph. Cont., p. 469.1-2; Продолж. Феоф., с. 193; в отличие от перевода М. Я. Сюзюмова [Лев Диак., с. 99], в комментариях к переводу Я. Н. Любарского указанные ошибки остались неотмеченными). Во-вторых, немаловажно и то, что в сущности, мы имеем дело не с двумя независимыми источниками, а с одним; это видно из полной тождественности свидетельств Симеона и «Продолжения Феофана», хотя считается, что в занимающей нас VI-й, заключительной, книге «Продолжения» сочинение Симеона использовано только в первой ее части — до 8-й главы о Константине VII (Krumbacher, 1897, s. 348-349; Любарский, 1992, с. 218-219). Точно так же и оба известия Симеона Логофета следует рассматривать фактически как одно, поскольку, зная, что Василий родился в предпоследний год правления Константина VII, легко было заключить, что в момент смерти деда внуку должен был исполниться год (ход рассуждений, разумеется, мог быть и обратным). То, что в лице Михаила Пселла и Иоанна Скилицы мы имеем дело с авторами второй половины XI в., само по себе едва ли может умалить весомость их данных. Известно, что именно жизнеописания Василия II и Константина VIII, в отличие от всего остального текста «Хронографии», создавались Пселлом не по воспоминаниям или свидетельствам современников, а на основе более ранних письменных источников; так, Пселл сам уверяет, что у него в руках было какое-то сочинение о Константине VIII (Psell., 1, р. 25.1; Пселл, с. 18). Возможно, один из этих источников был общим со Скилицей (Любарский, 1977, с. 187), что вполне согласуется с приведенными выше хронологическими данными обоих писателей. Хотя источники Скилицы для середины и второй половины X в. неизвестны (Thurn, 1973, Ρ. VIII; для периода правления Василия II установлено использование Скилицей произведения Феодора Севастийского, до нас не дошедшего), в целом аутентичность их не вызывает сомнений, что, собственно, и определяет значение его труда для науки.

Ввиду сказанного было бы, на наш взгляд, преждевременно соглашаться с безапелляционной датировкой рождения Василия II 958 г. Подробному источниковедческому рассмотрению, насколько нам известно, этот вопрос не подвергался; краткие обзоры источников, сопровождающиеся вердиктом в пользу 958 г. (см., например: Ostrogorsky — Stein, 1932, s. 198 и Anm. 1; Oikonomides, 1965, p. 178 и not. 4), разумеется, не в счет. В таком случае указание в главе II, 15 обрядника на детей Константина VII и Романа II могло бы иметь в виду Василия, которому, не исключено, было уже два с лишним года (такого мнения придерживается Дж. Фидерстоун, который, правда, ограничивается ссылкой на Скилицу: Featherstone, 1990, р. 306). Однако эта возможность представляется нам менее вероятной, чем другая, к рассмотрению которой мы и переходим.

Единственное свидетельство, перечисляющее детей Романа II поименно, есть у Скилицы и относится оно к моменту смерти Романа в марте 963 г.; хронист называет Василия, Константина и дочь Анну, родившуюся за два дня до кончины отца (Scyl., р. 254.37-39). Но значит ли это, что шестью годами раньше, в 957 г., у 18-19-летнего[14] соправителя Константина VII не было других детей? Конечно, не значит. Речь могла идти и о первенце, умершем в детстве, к тому же женского пола, так что не было бы ничего удивительного, если бы его рождение не нашло отражения в историописании. Красноречивейший тому пример дает нам в руки каталог погребений членов Македонской династии (Const. De cerim. II, 42, p. 642-649; см. также комментированное издание этого каталога: Downey, 1959, р. 27-51), где фигурирует следующее потомство Василия I: Стефан, Александр, Константин, Варда, Мария, Анна, Елена, Анастасия, а у Льва VI, кроме Константина VII, назван еще один сын — Василий. Половину этих имен тщетно искать в источниках, помимо «De cerimoniis», как и имя первенца Романа II.

Вероятность положительного ответа на вопрос о детях Романа II до Василия можно оценить, если, по возможности, уточнить дату второго брака Романа с Феофано. В историографии его обычно относят ко времени около 956 г. Очевидно, эта дата является производной от распространенной датировки рождения Василия II 958 г., обсужденной выше, в предположении, что Василий был первенцем. Однако такое предположение совершенно необязательно, и теоретически для датировки второго брака Романа есть только одна твердая основа — terminus post quem 948/9 г., когда умерла Евдокия-Берта Провансальская, первая супруга юного соправителя; по свидетельству «Продолжения Феофана», брак Романа и Берты состоялся в сентябре III индикта, т. е. в 944 г., но уже через пять лет супружества Берта скончалась (Theoph. Cont., р. 431.16-19; Продолж. Феоф., с. 178; см. также: Scyl., р. 231.58-62).

У Скилицы сообщение о женитьбе Романа на Феофано прямо не датировано, но помещено в следующем контексте: неудачные заговоры в пользу Романа и Стефана Лакапинов (последний — в декабре 947 г.); возобновление венгерских набегов на империю (948 г.?) и их прекращение только после крещения вождей Вулчу и Дьюлы (в 948 и 952 гг., как принято считать [Moravcsik, 1970, р. 56, 104, 106], хотя надежных оснований для этих дат, насколько нам известно, нет); крещение в Константинополе княгини Ольги; брак Романа; события арабо-византийской войны 953—956 гг.; смерть патриарха Феофилакта в феврале 956 г. и поставление в апреле патриарха Полиевкта (Scyl., р. 238.49-244.15). Поскольку о крещении Ольги сказано явно по ассоциации с крещением венгерских архонтов (см. подробнее ниже), а последнее упомянуто в связи с рассказом о событиях конца 940-х гг., то выходит, что Скилица помещает второй брак Романа II между концом 940-х гг. и 956 г., т. е., учитывая дату смерти Берты-Евдокии, датирует его первой половиной—серединой 950-х гг.

Далее, известно, что после смерти первой супруги Романа возник проект нового политического брака византийского соправителя и престолонаследника — на этот раз с Хедвигой, племянницей германского короля Оттона I (936—973), дочерью его младшего брата баварского герцога Генриха (948—955). Предварительная договоренность на этот счет была уже достигнута, судя по тому, что византийские евнухи не только рисовали с Хедвиги портрет для императора (Константина VII изображают большим любителем и знатоком живописи: Theoph. Cont., р. 450.12-17; Продолж. Феоф., с. 186-187; Liudpr. Antap. III, 37, р. 92), но и обучали ее греческому языку (Ekkeh. Cas. Galli, cap. 90, p. 123; Böhmer, II/l, №174a). Византийское брачное посольство к Оттону I относят примерно к 952 г. (Leyser, 1973, р. 36; Lounghis, 1980, р. 200);[15] едва ли подлежит сомнению, что именно с этими брачными переговорами связана та переписка, следы которой отложились в каталоге адресатов обрядника Константина Багрянородного, где бок о бок упомянуты «король Саксонии» (Оттон) и «король Баварии» (Генрих) (Const. De cerim. 11, 48, р. 689.5: ρηξ Σαξωνίας, ρηξ Βαιούρη).[16]

Однако планам не суждено было осуществиться: в конце 954 г. Хедвига была выдана за швабского герцога Бурхарда III (Köpke — Dümmler, 1876, s. 241-242). Греки или немцы разорвали брачную договоренность, источники умалчивают, но более или менее определенные суждения на этот счет все-таки возможны. Несмотря на неудачу попытки вступления в Рим и коронации уже в 951—952 гг. (ibid., s. 199-200; Böhmer, II/l, №201a), Оттон I, как показывают дальнейшие события, не оставил своего намерения восстановить Западную империю в ее былой мощи, как при Карле Великом (император в 800—814 гг.). Самым трудным препятствием на пути международного признания императорского титула за франкскими, а затем и германскими королями всегда было сопротивление василевсов, которые рассматривали Восточноримскую (Византийскую) империю («Ромейское царство» — βασιλεία ҅Ρωμαίων) как единственно законную. Следовательно, Оттон I едва ли добровольно отказался бы от слишком перспективного для него в этом отношении брака Романа II с дочерью своего младшего брата. Отсюда вывод: в конце 954 г., когда Хедвига была выдана за Бурхарда, немецкий двор уже был свободен от брачных обязательств, и скандальная женитьба Романа на харчевнице (по одной из версий) Анастасии, в браке принявшей имя Феофано, которая, возможно, и стала причиной отказа от руки немецкой принцессы, должна была состояться в 953—954 гг. Тем самым для предположения, что у Романа и Феофано могли быть дети и до Василия, хронологических препятствий не видно. Попытаемся подкрепить это заключение положительными сведениями.

Доподлинно известно, что в 967 г. Оттон I сватал за своего 12-летнего сына Оттона II дочь покойного Романа II, падчерицу тогдашнего императора Никифора II Фоки (Cont. Regin., р. 179: «privigna ipsius Nichofori, filia scilicet Romani imperatoris»). Это, конечно, могла быть и четырехлетняя Анна, впоследствии жена киевского князя Владимира Святославича (Kresten, 1991, s. 408-410), хотя допустимо думать, что германский император имел в виду другую, старшую, дочь Романа, примерную сверстницу Оттона II, которая и упоминается в рассказе о приеме Ольги (Ostrogorsky — Stein, 1932, s. 198). В этой связи А. Поппэ обратил внимание на загадочное сообщение Титмара Мерзебургского: Владимир Киевский «взял жену из Греции по имени Елена, ранее просватанную за Оттона III, но коварным образом у него восхищенную. По ее настоянию он принял святую христианскую веру» и т. д. (Thietm. VII, 72, p. 486; Назаренко, 1993б, с. 135, 140 и соответствующий комментарий; см. также главу IX). Почему немецкий хронист, весьма информированный как раз в делах Владимирова семейства, ошибочно называет супругу киевского князя Еленой? А. Поппэ предположил, что под этим именем и может скрываться старшая дочь Романа II, о существовании которой, исходя из De cerim. II, 15, догадывались Г. А. Острогорский и Э. Штайн. Имя «Елена» для нее было бы естественным, потому что так звали ее бабку, царствовавшую во время ее рождения императрицу Елену Лакапину. Если допустить далее, что именно эту старшую дочь Романа II, а не Анну, сватал Оттон I за своего сына в 967 г., то остается сделать последний шаг, предположив, что сватовство 967 г. и имел в виду Титмар, перепутав Оттона II (973—983) с Оттоном III (983—1002) (Poppe D. — Poppe А., 1976, s. 454, przyp. 8; Poppe, 1976, p. 230, not. 114; 234, not. 127).

Эта гипотеза в той форме, в какой она изложена А. Поппэ, сталкивается с одним существенным возражением. Ведь Титмар в своем месте сообщает о сватовстве Оттона II, но не называет невесту по имени (как не называет ее имени ни один другой источник), говоря лишь о «просватанной девице» («virgo desiderata») из византийского императорского семейства (Thietm. II, 15, р. 56). Это было бы странным, если бы хронист знал ее имя «Елена». Следовательно, Титмар скорее всего не подозревал о допущенной им фактической путанице со сватовством Оттона II в 967 г. и сознательно, а не по необъяснимому недосмотру, как полагает польский историк, приписал сватовство к Елене именно Оттону III. Если удастся найти удовлетворительный ответ на вопрос, почему он это сделал, идея А. Поппэ будет в необходимой степени усовершенствована.

Ведя речь об Оттоне III, Титмар допускал очевидный анахронизм, так как было хорошо известно, что сватовство Оттона III к византийской принцессе, оставшееся без последствий из-за проволочек византийского правительства, приходилось на 995 г. (Uhlirz М., 1954. s. 180, 232, 341; Schramm Ρ. Е., 1969, s. 218), когда Владимир уже давно был женат на Анне; об этом посольстве Оттона III в Византию говорит в своем месте и сам мерзебургский хронист, хотя и умалчивает о его брачных целях (Thietm. IV, 28, р. 167). Если полагать, что Титмар просто не знал, когда именно вступил в брак киевский князь, а потому мог заблуждаться, думая, будто это случилось после 995 г., то необъяснимым окажется имя «Елена». Ведь Оттон III мог свататься только к одной из трех дочерей Константина VIII (976/1025—1028) (речь шла о браке именно «с дочерью греческого императора» — «ob Graeci imperatoris filiam sibi matrimonio adquirendam»: Ann. Quedl., a. 997, p. 74), вернее же, — к одной из двух младших, его приблизительных ровесниц (Зое или Феодоре), так как старшая (Евдокия) к тому времени была уже в монастыре.

Иногда считают, что «Елена» как имя супруги Владимира у Титмара могло возникнуть вследствие путаницы с именем бабки Владимира Ольги, в крещении Елены: информант Титмара видел в 1018 г. в Киеве саркофаги Владимира и Елены-Ольги, стоявшие посредине Десятинной церкви, и принял-де раку Ольги за захоронение жены Владимира (Ильин Η. Н., 1957, с. 75; Рапов — Ткаченко, 1980, с. 61, примеч. 42; и др.). Это подкупающее своей простотой объяснение кажется соблазнительным. В самом деле, о погребении княгини Ольги именно в Десятинной церкви пишет Иаков Мних (Зимин, 1963, с. 69); возможно (хотя такое предположение и необязательно), останки некогда полновластной правительницы Киевского государства были перенесены туда еще при жизни Владимира. Тогда, после погребения в 1015 г. здесь же и самого Владимира Святославича (ПСРЛ, 1, стб. 130; 2, стб. 115), рака Ольги действительно могла бы оказаться рядом с ракой ее великого внука, и слова Титмара о том, что Владимир «похоронен в большом городе Киеве в церкви мученика Христова папы Климента (так, по почивавшим там весьма почитавшимся мощам св. Климента Римского киевляне именовали Десятинную церковь: Назаренко, 1993б, с. 178-179, коммент. 72. — А. Н.) рядом с упомянутой своей супругой, саркофаги их стоят на виду посреди храма» («... sepultus in Cuiewa civitate magna et in aecclesia Christi martiris et papae Clementis iuxta predictam coniugem suam, sarcofagis eorundem in medio templi palam stantibus»: Thietm. VII, 74, p. 488; Назаренко, 1993б, c. 136, 141), можно было бы отнести именно к саркофагам Владимира и Ольги.

И все же мысль, что Анна была перепутана с Ольгой-Еленой, приходится отвергнуть, даже если не задаваться естественным вопросом, а где же в таком случае была погребена Анна? Дело в том, что глава VII, 74 хроники Титмара является позднейшей авторской вставкой в VII книгу, в которой (вставке) использована информация, полученная от саксонских участников (участника?) захвата Киева польским князем Болеславом I (992—1025) летом 1018 г. (они-то и видели стоявшие «посредине храма» саркофаги), но работая в 1017 г. над VII книгой, в том числе и над главой VII, 72, в которой жена Владимира именуется Еленой, хронист еще не располагал сведениями очевидцев (очевидца), побывавших в Киеве (Назаренко, 1982, с. 179-180; он же, 1993б, с. 160-162, коммент. 44; см. также главу X). Кроме того, в таком случае оставалось бы без объяснения другое ошибочное убеждение Титмара, будто жена Владимира была прежде просватана за Оттона III. Поэтому предлагаем другое решение вопроса.

В ответ на отказ Никифора II Фоки отдать Оттону II руку порфирородной дочери Романа II Оттон I отправил в 968/9 г. на юг Италии карательную экспедицию во главе с Зигфридом, графом в Хассегау, и мерзебургским маркграфом Гюнтером (Widuk. III, 71—72, р. 148-149; Thietm. II, 15, р. 56), которым, думается, должно было быть известно имя несостоявшейся невесты германского престолонаследника. Поэтому, когда скандальный слух о женитьбе киевского князя на порфирогените, дочери покойного императора Романа II, быстро докатившийся до европейских дворов (так, при французском дворе Хуго Капета [987—996], также планировавшего сватовство своего сына Роберта к Романовне, о том, что их опередил Владимир, узнали уже в январе 988 г.: Poppe, 1976, р. 232-235), муссировался среди восточносаксонской знати, он как раз здесь мог быть сопоставлен с памятными многим событиями двадцатилетней давности. Имени дочери Романа II, доставшейся Владимиру, здесь не знали, а потому отождествили ее с другой Романовной — несостоявшейся невестой Оттона II, что, разумеется, усугубило досаду, которая явно сквозит и в интонациях Титмара. Эти-то слухи и разговоры и запомнились 14—15-летнему (Титмар родился, вероятно, в 975 г.: Thietm. III, 16, р. 104; Holtzmann R., 1935, s. 160, Anm. 1) сыну вальбекского графа, будущему хронисту, а возможно, были им записаны (о еженедельных записях, ведшихся Титмаром еще в магдебургский период, см.: Chron. episc. Merseb., р. 174). Когда он через четверть века вносил сведения о Владимире Киевском в свой труд, то хорошо помнил лишь наиболее яркие моменты: предпочтение, оказанное русскому князю перед германским императором, крещение князя в связи с женитьбой, имя его жены-гречанки; датирующим признаком всего этого комплекса событий было воспоминание, что слухи (или запись о них) относились ко времени учебы Титмара в школе при магдебургском кафедральном соборе, куда он попал в 990 г. Вот почему в памяти хрониста германское посольство к Елене и женитьба Владимира отложились как события, примерно одновременные, к тому же имевшие место в правление Оттона III. А так как Титмар знал, что Оттон III действительно безрезультатно сватался к порфирогените, то в итоге у него и сложилось представление, будто жена Владимира была поначалу просватана за Оттона III, но потом «коварным образом у него восхищена». Так Елена на страницах Титмаровой «Хроники» могла стать женой киевского князя.

Мы не собираемся настаивать на этой гипотезе, предполагающей, что старшая сестра Анны была жива еще в 967 г., хотя другого объяснения данным Титмара не видим и не считаем, в то же время, возможным последовать за теми, кто просто оставляет эти последние в стороне как явно ошибочные (даже ошибки столь осведомленного автора, как Титмар Мерзебургский, должны иметь свое объяснение). Заметим только, что уже приводившееся выше известие Скилицы с перечислением детей Романа II на момент его кончины в 963 г. (Василий, Константин, Анна) не может служить опровержением наших построений, поскольку, вполне вероятно, хронист (или его источник) просто сгруппировал имена, которые неоднократно упомянуты в других местах его сочинения.

Итак, тезис, что осенью 957 г. у Романа II заведомо не было детей, неверен: у василевса-соправителя могли быть дети — вероятно, дочь по имени Елена, а возможно, сын Василий. Но позволительно ли было им по малолетству присутствовать на церемонии? Для определенного ответа на этот вопрос нет данных, но по косвенным соображениям на него можно ответить утвердительно. Отпрыск Романа не упоминается в числе присутствовавших на неофициальной беседе после представления Ольги императору, а затем — императрице, до клитория — единственном эпизоде (кроме обсуждаемого десерта после клитория), когда в приеме участвовали «порфирородные дети»; но в ней не участвовала и невестка — жена Романа. И невестка, и ее дитя появляются только на заключительном десерте — самом «камерном» мероприятии приема Ольги. Не является ли причиной тому именно малолетство дочери Романа и Феофано? Немаловажно и то, что другие церемонии — например, даже такая наиофициальнейшая, как коронация василевса-соправителя — не предполагали возрастного ценза, о чем можно заключить из факта коронации Константина VIII в возрасте примерно полутора лет (Константин родился в 960 и коронован на Пасху 962 г.).

Завершая рассмотрение данных «De cerimoniis aulae byzantinae» в связи с темой путешествия княгини Ольги в Константинополь, необходимо также обратить внимание на формуляр обращения к русским князьям, приведенный в главе II, 48; выше у нас уже был случай убедиться, что из подобных формуляров можно извлечь существенные датирующие указания. Русский раздел адресника краток: «К архонту Росии. Булла — золотая в два солида. [Заглавие:] Послание Константина и Романа, христолюбивых василевсов ромеев, к архонту Росии» (Const. De cerim. II, 48, p. 690.21-691.1: Εις τον άρχοντα ҅Ρωσίας. βούλλα χρυση δισολδία. γράμματα Κωνσταντίνου και ҅Ρωμανου των φιλοχρίστων βασλέων ҅Ρωμαίων προς τον άρχοντα ҅Ρωσίας). Этот формуляр почти полностью (за исключением singularis «архонт», не «архонты») совпадает с формуляром обращения к венгерским князьям и печенежским ханам — «архонтам турок» и «архонтам пацинакитов» (ibid., р. 691.-7: προς τους άρχοντας των Τούρκων, εις τους άρχοντας των Πατζινακίτων); полнота аналогии подчеркивается и тождеством стоимости хрисовула — в два солида. Отсюда заключаем, что обращение к русскому князю построено в соответствии с трафаретом, действовавшим в отношении независимых языческих правителей и тем самым отражает дипломатическую переписку периода до крещения Ольги. Поскольку обращение адресовано от имени Константина VII и Романа II, то это значит, что эта переписка между Царьградом и Киевом имела место уже после Пасхи 946 г., когда Роман II, как установлено нами выше, стал соправителем отца. В то же время послание, формуляр которого отложился в адреснике, было направлено к «архонту», а не «архонтиссе Росии», иными словами, было написано еще до смерти князя Игоря и перехода власти к его жене княгине Ольге.

В докладе «Грамота Константина и Романа архонту Росии» на Чтениях памяти В. Т. Пашуто в 1999 г. Г. Г. Литаврин указал на эту важную деталь, но в соответствии со своей датировкой поездки Ольги в Константинополь 946 г. был вынужден отодвинуть постулируемую грамоту-прецедент на краткий период от декабря 919 до 921/2 г. — самое начало совместного правления Константина VII и Романа I Лакапина, когда Константин еще оставался в роли первого, главного, из императоров-соправителей (Theoph. Cont., p. 400.19-20; Продолж. Феоф., с. 167; Scyl., р. 214.91-92). Такая датировка нам представляется большой натяжкой, ибо заставляет выбирать между двумя равно маловероятными возможностями: либо за более чем четвертьвековой промежуток после 921/2 г. и до момента написания De сеrim. II, 48 византийские императоры не направляли никаких грамот киевскому князю, либо Константин VII сознательно ориентировался на более ранний прецедент, по какой-то причине игнорируя более поздние. Первое предположение выглядит совершенно немыслимым: по крайней мере в связи с заключением русско-византийского договора 944 г. письменные обращения ромейских василевсов к киевскому князю должны были иметь место. Можно, конечно, думать, что для Константина VII было одиозным воспоминание о периоде, когда сначала Роман I, а затем, на некоторое время, и сын последнего Христофор оттеснили его на второе и третье место, и потому он намеренно предпочитал дипломатические образцы предыдущего этапа своего правления. Действительно, в адреснике нет примеров обращений от имени Романа I и Константина VII или Романа I, Христофора и Константина VII, но это потому, что в нем доминируют образцы последнего времени — периода соправления Константина VII и Романа II. Несомненно, следует согласиться с Ф. Дёльгером (BZ, Bd. 36, 1936, s. 167), полагавшим, что конкретные прототипы формуляров из De cerim. II, 48 надо искать среди посланий, хронологически по возможности максимально близких времени написания адресника. Если же составитель по той или иной причине считал нужным привести более ранние формуляры, он вполне мог сделать это, устранив из них конкретные имена, как, например, в случае с обращением к римскому папе и багдадскому халифу: «такие-то и такие-то ... василевсы ромеев» (Const. De cerim. II, 48, p. 686.7-8, 17-19: ҅o δεινα και ҅o δεινα ... βασιλείς ҅Ρωμαίων).

Нам могут возразить, что и наш вывод о каком-то послании Константина VII и Романа II к князю Игорю также сталкивается с хронологическими трудностями, ведь, согласно «Повести временных лет», Игорь погиб уже осенью—зимой 6453 (945) г. (ПСРЛ, 1, стб. 54-55; 2, стб. 42-43), до коронации Романа II. Однако за этой традиционной датой, как есть основания думать, не стоит ничего, кроме вековой историографической привычки. Еще А. А. Шахматов (1908в, с. 108) проницательно отметил, что по своему происхождению 6453 г. — это всего лишь дата окончания правления Романа I. Она присутствовала уже в «Начальном своде» (НПЛ, с. 110), составитель которого имел в своем распоряжении «Хронограф по великому изложению», откуда он почерпнул сведения о походе Игоря на греков вместе с ошибочной датой похода — 6428 г. (там же, с. 107; Шахматов, 1908в, с. 99; Творогов, 1975, с. 71, 260, 273). Последняя возникла из-за того, что поход, произошедший при Романе I, при проставлении в летописи точных дат оказался приурочен к первому году правления Романа. Аналогично и смерть Игоря, которого на основании «Хронографа» составитель «Начального свода» считал современником Романа Лакапина, была совмещена с окончанием правления этого императора. Весьма характерно, что автор «Повести временных лет» поступил в точности таким же образом, датируя смерть князя Олега 6420 г., т. е. годом смерти императора Льва VI (ПСРЛ, 1, стб. 42; 2, стб. 31), поскольку из русско-византийского договора 911 г., вставленного им в летопись, знал, что Олег и Лев VI были современниками.

Таким образом, мы приходим к выводу, имеющему значение и помимо нашей темы: киевский князь Игорь погиб не в 944/5, а не ранее 946 г. Применительно же к проблеме датировки приемов княгини Ольги, описанных в De cerim. II, 15, это дает нам в руки еще один довод против точки зрения тех исследователей, которые предпочитают относить их к осени 946 г.

Подведем промежуточный итог. Источниковедческий анализ De cerim. II, 15 не дает твердых оснований для совершенно определенного решения вопроса о времени описанных здесь приемов: есть целый ряд моментов, которые несовместимы с датировкой 946 г., тогда как в пользу последней имеется, в сущности, только один аргумент — эксплицитное указание на IV индикт в заголовке, который, однако, по некоторым признакам выдает свое более позднее происхождение. При рассмотрении же исторических обстоятельств, отразившихся в главе II, 15 Константинова обрядника, обнаруживается, что они отнюдь не согласуются ни с данными самого Константина Багрянородного в других разделах его сочинения «О церемониях византийского двора», ни с показаниями иных источников — в том числе и о византийско-арабских переговорах 946 г., но зато достаточно хорошо вписываются в рамки того немногого, что известно о происшествиях 957 г.

* * *

Обратимся к другим текстам, в которых отразилось путешествие княгини Ольги в Константинополь и ее крещение.

В анонимном «Продолжении хроники Регинона Прюмского» (Prüm — монастырь в Верхней Лотарингии неподалеку от Трира), охватывающем промежуток с 907 по 967 г., читаем под 959 г.: «Король снова отправился против славян; в этом походе погиб Титмар. Послы Елены, королевы ругов, крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников». Затем под следующим 960 г.: «Король отпраздновал Рождество Господне (959 г.: в «Продолжении Регинона» год начинается с Рождества. — А. Н.) во Франкфурте, где Либуций из обители св. Альбана (в Майнце. — А. Н.) посвящается в епископа народу ругов достопочтенным архиепископом Адальдагом (гамбургско-бременским. — А. Н.)». Далее повествуется о новом походе германского короля Оттона I против славян и о прибытии к нему послов от папы Иоанна XII (955—963) с просьбой освободить Италию от тирании короля Беренгара II, а в статье 961 г. снова заходит речь о епископе для «ругов»: «Либуций, который не смог отправиться в путь в прошлом году из-за каких-то задержек, умер 15 февраля сего года. Его, по совету и из-за вмешательства архиепископа Вильгельма (майнцского. — А. Н.), сменил Адальберт из обители св. Максимина (в Трире. — А. Н.), который, хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился, должен был отправиться на чужбину. С почестями назначив его [епископом] для народа ругов, благочестивейший король, по обыкновенному своему милосердию, снабдил его всем, в чем тот нуждался». Затем идет рассказ о приготовлениях Оттона I к походу в Италию, собственно походе, императорской коронации Оттона в Риме в феврале 962 г. и его войне с Беренгаром, после чего следует скорая развязка миссии Адальберта: «Адальберт, назначенный епископом к ругам, возвращается, не сумев преуспеть ни в чем из того, ради чего он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его [спутников] были убиты, сам же он, после больших лишений, едва спасся. Прибывшего к королю (Оттону II, который управлял Германией во время итальянской кампании своего отца. — А. Н.) приняли милостиво, а любезный Богу архиепископ Вильгельм в возмещение стольких тягот дальнего странствия, которого он и был устроителем, предоставляет ему имущество и, словно брат брата, окружает всяческими благами. В защиту его он даже отправил письмо императору, возвращения которого [Адальберту] приказано было дожидаться во дворце».[17]

Под термином Rugi в данном случае, как и в целом ряде других западноевропейских памятников X–XI вв., имеется в виду Русь (подробнее см. в главах I, III); в старой историографии это порой необоснованно оспаривалось (Карамзин, 1, стб. 110, примеч. 395; Barthold, 1839, s. 229, 283-284; и др.). Однако сообщение о посольстве «ругов» и миссии Адальберта есть также в некоторых анналах XI в., в которых народ, обратившийся к Оттону I за епископом, именуется не Rugi, a Rusci, т. е. именем, обычным для Руси в немецких источниках XI в. (см. главу I). Все эти анналы в части до 973 г. восходят к утраченным анналам монастыря в Херсфельде (в северо-восточной Франконии; об анналах херсфельдской традиции см.: Lorenz, 1885; Tradelius, 1936; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 40-46). В «Хильдесхаймских анналах» под 960 г. находим следующее сообщение: «К королю Оттону явились послы от народа Руси с мольбою, чтобы он послал кого-либо из своих епископов, который открыл бы им путь истины; они уверяли, что хотят отказаться от языческих обычаев и принять христианскую веру. И он согласился на их просьбу и послал к ним правоверного епископа Адальберта. Они же, как показал впоследствии исход дела, во всем солгали» (Ann. Hild., p. 21-22: «Venerunt legati Rusciae gentis ad regem Ottonem, et deprecati sunt eum, ut aliquem suorum episcoporum transmitteret, qui eis ostenderet viam veritatis; et professi sunt se velle recedere a paganico ritu et accipere religionem christianitatis; et ille consensit deprecationi eorum et transmisit Adalbertum episcopum fide catholicum; illique per omnia mentiti sunt, sicut postea eventus rei probavit»). «Альтайхские» и «Кведлинбургские анналы» дают тот же текст, добавляя только в конце: «... ибо упомянутый епископ едва избежал смертельной опасности от их происков» («... ut vix ille predicts episcopus evaserit letale periculum ab insidiis eorum»), причем в «Кведлинбургских анналах» вместо «едва избежал» («ut vix ... evaserit») по ошибке стоит «не избежал» («nec ... evasit») (Ann. Altah., p. 9; Ann. Quedl, p. 60). Ламперт Херсфельдский в своих «Анналах» также варьирует только конец сообщения: «... послал к ним правоверного епископа Адальберта, который с трудом ускользнул из их нечестивых рук» (Lamp., р. 30: «... mittens Adalbertum episcopum fide catholicum, qui etiam vix evaserit manus eorum»). Сокращенная редакция содержится в «Оттенбойренских анналах», хотя и в них текстуальная связь с приведенными записями очевидна: «К королю Оттону явились послы от народа Руси с просьбой прислать туда кого-либо, кто открыл бы им путь истины. Когда же к ним прибыл правоверный епископ Адальберт, то с трудом ускользнул из их нечестивых рук» (Ann. Ottenb., p. 4: «Venerunt legati Rusciae gentis ad regem Ottonem, orantes, ut mitteretur illuc aliquis, qui eis viam veritatis ostenderet. Ad quos cum venisset Adalberts episcopus catholicus, vix eorum impias manus evasit»).

Есть и другие источники, которые свидетельствуют о том, что Адальберт был в свое время послан епископом именно на Русь, хотя они и не говорят о предшествовавшем посольстве княгини Ольги; все эти источники не зависят ни от «Продолжения Регинона», ни от анналов херсфельдской традиции, но зато так или иначе связаны с магдебургской кафедрой, первым предстоятелем которой впоследствии стал Адальберт. Титмар Мерзебургский краток: император Оттон I в 968 г. «возвел в архиепископское достоинство Адальберта, трирского монаха, но ранее назначенного епископом Руси и изгнанного оттуда язычниками» (Thietm. II, 22, р. 64: «... Aethelbertum Treverensem, professione monachum, sed Rusciae prius ordinatum presulem et hinc a gentilibus expulsum, ad archiepiscopatus apicem ... promovit»). Более цветисто излагают дело «Деяния магдебургских архиепископов» (середина XII в.): «Адальберт ... был послан для проповеди ругам, но грубый народ, свирепый видом и неукротимый сердцем, изгнал его из своих пределов» (Gesta archiep. Magdeb., cap. 9, p. 381: «Adelbertus ... ad predicandum Rugis fuerat destinatus, sed populus exasperans dura fronte et indomabili corde, expulit illum de finibus suis»). Упоминание о «русском эпизоде» в биографии первого главы Магдебургской митрополии встречаются и в ряде актовых материалов, изданных по поводу ее основания или ею самой, — например, в учредительной грамоте Оттона I Адальберт назван «достопочтенным мужем, ... некогда назначенным и посланным епископом к ругам» (DD Ott. I, №366: «virum venerabilem Adalbertum episcopum Rugis olim destinatum et missum»). Характерно, что в этих данных магдебургского происхождения (более подробный их анализ см. в главе VI), применительно к Руси также употреблен термин Rugi, что лишний раз подтверждает господствующее в науке мнение об Адальберте как авторе «Продолжения Регинона» (Werra, 1883, s. 90-92; Isenbarth, 1889, s. 5-14; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 167-170 [автор соответствующего раздела — P. Kirn]; и мн. др.). В литературе нередко можно встретить также ссылки на «Саксонского анналиста» (40-е гг. XII в.) (Ann. Saxo, p. 615-619) или еще более поздние (70— 80-е гг. XII в.) «Магдебургские анналы» (Ann. Magdeb., p. 147-150); однако их данные самостоятельного значения не имеют, являясь компиляцией на основе перечисленных выше текстов, главным образом — «Продолжения Регинона» и Титмара. Вслед за А. Л. Шлёцером (1819, с. 451-452) в отечественной историографии часто (Воронов, 1879, с. 5; Голубинский, 1/1, с. 103-104; Полонская, 1917, с. 64; Левченко, 1956, с. 223; Алпатов, 1973, с. 65, примеч. 18; Рапов, 1998, с. 169; и т. д.) привлекается и сообщение так называемых «Древних анналов Корвеи Саксонской» («Annales antiqui Corbeiae Saxoniae»: Leibniz, 1710, p. 310), которые, между тем, еще в прошлом веке были разоблачены как ученая мистификация XVII столетия (Wigand, 1841, s. 41-50; Backhaus, 1906, s. 18-22).

Все эти данные в совокупности с именем «королевы ругов» «Елена», которое, как хорошо известно по древнерусским источникам (ПСРЛ, 1, стб. 61; 2, стб. 49; Зимин, 1963, с. 67; см. также «Проложное житие» Ольги: Серебрянский, 1915, прилож., с. 6-8), было крещальным именем княгини Ольги, не оставляют ни малейших сомнений в том, что посольство 959 г. прибыло из Руси и именно от Ольги. К изучению политической стороны посольства 959 г. обратимся чуть позже, а сейчас сосредоточимся на данных «Продолжения Регинона» о крещении киевской княгини, которое источник приурочивает к Константинополю и времени правления «императора константинопольского Романа».

В том, что крещение Ольги произошло в Царьграде, с «Продолжением Регинона» солидарны и древнерусские, и греческие источники. Скилица сообщает об этом так: «Супруга архонта Руси, некогда приводившего флот против ромеев, по имени Эльга, после смерти своего мужа прибыла в Константинополь. Крестившись и явив свою преданность истинной вере, она была почтена по достоинству этой преданности и вернулась восвояси» (Scyl., р. 240.77-81: Και ҅η του ποτε κατα ҅Ρωμαίων εκπλεύσαντος άρχοντος των ҅Ρως γαμετή, Eλγα τούνομα, του ανδρoς αυτης αποθανόντος παρεγένετο εν Κωνσταντινουπόλει. και βαπτιστεισα και προαιρεσιν ειλικρινους επιδεικνυμένη πίστεως, αξιως τιμηθεισα της προαιρέσεως επ οικου ανέδραμε). Аналогично и летописная повесть о крещении княгини Ольги начинается словами: «Иде Ольга в греки и приде Цесарюгороду» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 60: 2. стб. 49). Но вот указание немецкого источника на императора Романа стало в историографии причиной многих разногласий. В самом деле, хорошо засвидетельствованные даты правления как Романа I (919—944), так и Романа II (959—963) не согласуются ни с «Повестью временных лет», где поездка Ольги в Царьград помещена в статье 6463, т. е. 954/5 сентябрьского или 955/6 мартовского года, ни с обеими альтернативными датировками приемов Ольги в Константинополе по De cerim. II, 15 — 946 или 957 г. Учитывая тот факт, что Адальберт, вероятный автор «Продолжения Регинона», лично побывал на Руси в 961—962 гг., где, надо думать, встречался с Ольгой, и потому должен был быть хорошо осведомлен о своем предмете, ряд историков склонны полагаться на данные «Продолжения» и датировать крещение княгини Ольги временем самостоятельного правления Романа II, т. е. после 9 ноября 959 г. (Пархоменко, 1913, с. 133-145; Ариньон, 1980, с. 123-124; Obolensky, 1983, р. 151-171; idem, 1984, р. 159-176: idem, 1990, р. 145-158); при этом Д. Оболенский, вслед за В. А. Пархоменко, говорит о двух поездках в Царьград — описанной у Константина Багрянородного (ее историк в более ранних работах относил к 957 г., а в последней из названных статей принял датировку Г. Г. Литаврина 946 г.) и позднейшей, летом 960 г., до прибытия в Киев епископа Адальберта, тогда как Ж.-П. Ариньон считает версию о двух поездках маловероятной и предполагает, что княгиня крестилась в Киеве. И даже мысль о крещении при Романе I, т. е. до декабря 944 г., нашла себе сторонников (Рапов, 1998, с. 153-162).

Последнее предположение на первый взгляд кажется курьезным, так как требует передатировки русско-византийского договора, отнесенного в «Повести временных лет» к 944/5 сентябрьскому году (ПСРЛ, 1, стб. 46; 2, стб. 35), но прямо опровергнуть его нелегко. Дело в том, что в самом тексте договора эксплицитной даты его заключения нет, и устоявшееся представление, согласно которому он состоялся в 944 г., основано на летописной датировке в совокупности с упоминаемыми в тексте именами византийских императоров, от имени которых заключается соглашение: «Равно другаго свещания, бывшаго при цесари Романе и Костянтине [и] Стефане, христолюбивых владык», т. е. в период совместного правления Романа I, Константина VII и Стефана Лакапина, сына Романа (еще один соправитель, другой сын Романа I, Константин Лакапин остался не назван). Коль скоро Роман Лакапин был детронизирован своими сыновьями и Константином VII, как уже говорилось, в декабре 944 г., то договор не мог быть подписан после этого срока. Но учитывая, что сам факт вторичного похода Игоря на Византию в 944 г. под вопросом (Шахматов, 1940, с. 72; надо также учитывать, что в «Начальном своде» есть только один поход Игоря), можно было бы с некоторым основанием отодвигать заключение договора на период между 941 и 944 гг. (сам О. М. Рапов проблему летописной датировки договора не обсуждает). И все же приведенная в «Повести временных лет» дата договора выглядит не случайной; летописец не мог не заметить, что в результате в его тексте возникло две статьи 6453 г., и, значит, должен был иметь какие-то причины датировать договор именно так, а не иначе. Ведь он мог поступить так, как его предшественник, составитель «Начального свода», разделивший первый, неудачный, поход на Византию и второй, успешный, годичным промежутком: «Том же лете препочиша и другое, а на третьее идоша» (НПЛ, с. 108), — после чего датировать мирный договор следующим 6452 г. Думаем поэтому, что скорее всего он все-таки нашел дату 6453 г. в своем источнике, пусть и не в самом тексте договора. Таким источником служили, очевидно, греческие копии с договоров, по какому-то случаю сделанные по копийным книгам ведомства логофета дрома (внешних сношений), которые, как можно думать, иногда содержали не только тексты договоров, но и официальные комментарии к ним (Malingoudi, 1994, s. 79-87). Дата 6453 г. приведена по сентябрьскому стилю, что свидетельствует о ее происхождении из греческого источника.

Другим весьма существенным, на наш взгляд, недостатком гипотезы о крещении Ольги в Царьграде в 944 г., который в равной мере присущ также и гипотезе, относящей это событие к 960 г., является необходимость постулировать две поездки киевской княгини на берега Босфора. Мысль о двух поездках, как мы сейчас увидим, возникала и продолжает возникать в умах и других исследователей — всякий раз из желания примирить противоречивые данные источников; она не казалась бы столь неестественной, если бы и в самом деле была вынужденной, т. е. и в самом деле обеспечивала взаимонепротиворечивую интерпретацию имеющихся данных. Однако это отнюдь не так. Принимая на веру сообщение «Продолжения Регинона», будь то в редакции В. А. Пархоменко — Д. Оболенского или О. М. Рапова, мы должны тем самым поставить под сомнение рассказ Иоанна Скилицы, который недвусмысленно помещает прибытие Ольги в столицу империи и ее крещение среди событий самостоятельного правления Константина Багрянородного, т. е. после января 945 г. и до ноября 959 г. Значение этого факта ничуть не уменьшается оттого, что о крещении Ольги упоминается по ассоциации с обращением в христианство двух других языческих правителей — венгерских вождей Вулчу и Дьюлы (см. ниже). Приходится отвергать и дату древнерусских источников; согласно предположению С. Фрэнклина, разделяемому Д. Оболенским, известие Иакова Мниха о том, что «по святом же крещении си блаженная княгыни Олга живе лет 15 ... и успе месяца июля в 11 день в лето 6477» (Зимин, 1963, с. 70), возникло в результате ошибочного прочтения «лет ѳ» (9) как «лет ЕI» (15) (Obolensky, 1990, p. 156), тогда как О. М. Рапову (1998, с. 161) приходится допускать, будто первоначальное «не» (25) было неверно прочтено как греческое числительное «ιε» (15). О палеографической вероятности предложенных конъектур предлагаем судить специалистам, от себя же заметим, что и в том, и в другом случае в жертву принесен важнейший методический принцип всякого научного построения: оно обязано быть максимально экономным. Применительно к данному случаю это значит следующее: поскольку ни один из источников не сообщает, что Ольга побывала в Константинополе дважды, то любой гипотезе, вынужденной предполагать две поездки, следует предпочесть всякую другую, коль скоро она обходится предположением о единственной поездке при таком же или меньшем количестве источниковедческих издержек — текстологически немотивированных конъектур, необходимости отвергать показания источников только из соображений данной гипотезы и т. п.

Этот методический постулат может служить удобным критерием при оценке представленных в науке разнообразных точек зрения по вопросу о крещении княгини Ольги, число которых заметно возросло после того, как Г. Г. Литаврин возобновил дискуссию о датировке приемов Ольги, описанных в обряднике Константина Багрянородного.

В свое время А. А. Шахматов предложил «совершенно элементарный способ» согласовать дату приемов Ольги (которые он относил, напомним, к 957 г.) с датой «Повести временных лет» (6463 г.): достаточно предположить, что княгиня крестилась в Киеве в 955 г., а в Царьград прибыла уже христианкой. Историк не видел ничего невозможного в том, что Скилица и древнерусские авторы, независимо друг от друга, «впали в ту же ошибку», «поместив под одним годом и слив в одно два разных события — крещение Ольги и ее поездку в Царьград» (Шахматов, 1908в, с. 117). Однако если вспомнить о том, что «та же ошибка» была свойственна и Адальберту, вероятному автору «Продолжения Регинона», то подобную уверенность известного ученого разделить будет уже много труднее. Впрочем, у А. А. Шахматова было особое основание думать именно так, поскольку он был убежден, что Скилица, приурочивая крещение Ольги к пребыванию княгини в Царьграде, в то же время приписывал его патриарху Феофилакту, который, как известно, умер уже в 956 г. Между тем это убеждение неверно.

Выше, при обсуждении датировки брака Романа II и Берты, мы уже очертили тот контекст, в который у Скилицы помещен рассказ об Ольге; поэтому здесь только напомним его, несколько расширив, но без подробных ссылок: заговоры в пользу сосланных Лакапинидов (последний — в декабре 947 г.); венгры возобновляют свои набеги на Фракию (948 г.?), после чего Византии удается добиться крещения венгерских архонтов Вулчу (Βουλοσουδης) и Дьюлы (Γυλας) (948 и 952 гг.?), причем с последним в Венгрию отправляется Иерофей, рукоположенный патриархом Феофилактом в «епископа венгерского» (επίσκοπος Τουρκίας); Дьюла остается верным Византии, а Вулчу продолжает нападения, но гибнет во время похода «на франков» (κατα Φράγγων) (после знаменитой битве на Лехе в августе 955 г.: Кöрке — Dümmler, 1876, s. 261); также и Ольга прибывает в Константинополь и принимает крещение; Роман II вторым браком женится на Феофано (в 953/4 г.: см. выше); военные действия против арабов в 953— 956 гг.; смерть патриарха Феофилакта (февраль 956 г.) и поставление в апреле на кафедру Полиевкта; в то же самое время и на Западе явился столь же порочный (как и Феофилакт) патриарх — римский папа Иоанн XII (избран в 955 г.), смещенный затем императором Оттоном (963 г.); в первый же год своего святительства Полиевкт вернул в диптихи имя патриарха Евфимия, некогда одобрившего четвертый брак императора Льва VI; перенесение в Константинополь из Антиохии мощей св. Иоанна Предтечи, честной его руки; Варда Фока отвоевал у арабов Хадат (июнь 954 г.); неудачная экспедиция на Крит под командованием патрикия Гонгилы (обычная датировка — 949 г, но вероятнее представляется более поздняя — середина или вторая половина 950-х гг.: см. выше). В целом перед нами хронологически более или менее последовательное изложение событий самостоятельного царствования Константина VII, иногда прерывающееся небольшими экскурсами по ассоциации с главной сюжетной линией. К числу таковых, например, явно принадлежит упоминание о папе Иоанне XII, включенное в связи с осуждением недостойной жизни патриарха Феофилакта; эта ассоциативная связь подчеркнута и в самом тексте: «... также и (выделено нами. — А. Н.) у западных ромеев церковь оказалась в управлении Альберикова сына Иоанна, склонного ко всяческому распутству и нечестию» (Scyl., р. 245.17-19: ... και την των ҅εσπερίων ҅Ρωμαίων εκκλησίαν ιθύνειν έλαχεν Ιωάννης ҅o του Αλβερίχου υιός, προς πασαν ασέλγειαν και κακίαν ҅υπάρχων επιρρηπής). Полагаем, что и рассказ о крещении Ольги находится там, где он находится, по ассоциации с рассказом о крещении венгерских архонтов: некогда ее муж, архонт Руси, как и венгерские архонты, нападал на ромеев, теперь же его супруга, подобно упомянутым венграм, принимает от ромеев крещение. И снова связь русского и венгерского сюжетов выражена начальным «также и»: «Также и супруга архонта Руси, некогда приводившего флот против ромеев...» (Και ҅η του ποτε κατα ҅Ρωμαίων εκπλευσαντος άρχοντoς των ҅Ρως γαμετή...).

Итак, Скилица действительно сообщает о кончине патриарха Феофилакта после экскурса об Ольге, но из этого вовсе не следует, что крещение Ольги состоялось при Феофилакте. Тем самым рушится вся логика рассуждений А. А. Шахматова.

Сходная идея встречается у целого ряда других исследователей (подробный обзор старой литературы вопроса см.: Полонская, 1917, с. 63-71; отсюда он буквально заимствован М. В. Левченко: 1956, с. 221-228): коль скоро Константин Багрянородный о крещении Ольги молчит, то, стало быть, его (крещения) тогда в Царьграде и не было; оно состоялось в 955 г. в Киеве, в Византию же княгиня прибыла христианкой, о чем свидетельствует и присутствие в ее свите «священника Григория» (Const. De cerim. II, 15, р. 597.13, 598.9: ҅o παπας Γρηγόριος), вероятно, ее духовника (см., например: Голубинский, I/1, с. 76-79; Грушевський, 1, с. 451; Müller L., 1967, s. 32 [впоследствии историк изменил свою точку зрения, о чем ниже]; Vlasto, 1970, р. 250; Высоцкий, 1989, с. 154-161; Лихачев Д. С., 1996, с. 441; и др.). После того как эту схему попытался развить Г. А. Острогорский (1967, с. 1458-1473; Ostrogorsky, 1974, s. 35-52), мнение авторитетного византиниста и слависта стало иногда излагаться даже как единственно обоснованное (Rüss, 1980, s. 292 [без ссылки на Г. А. Острогорского]; Подскальски, 1996, с. 26). Единодушие всех источников, прямо называющих местом крещения княгини Ольги Константинополь, — факт для этой гипотезы крайне неприятный, но ее сторонники склонны думать, что молчание столь осведомленного автора, как Константин Багрянородный, перевешивает все и что у всякого, кто знал о крещении Ольги и о ее путешествии в Царьград, должно было естественным образом сложиться представление об одновременности этих двух событий. Слабость такого контраргумента очевидна, и потому немудрено, что возникли разновидности названной гипотезы, которые, сохраняя ее мотив и наиболее сильную сторону (согласование дат «Повести временных лет» и De cerim. II, 15), стремились избежать указанной трудности: так, по мнению М. Д. Приселкова (1913, с. 10-12), поездок Ольги было две — в 955 и 957 гг., во время первой из них княгиня и приняла крещение. Эта идея М. Д. Приселкова не так давно была поддержана А. Поппэ, который, как в свое время А. А. Шахматов, совершенно напрасно убежден, будто относительная хронология повествования Скилицы способна служить аргументом в пользу летописной даты крещения — 955 г. (Poppe, 1992, р. 271-277). Таким образом, мысль исследователей вращается в очевидном порочном кругу: от одной натяжки приходится избавляться с помощью другой — допущения, что киевская княгиня путешествовала в столицу империи дважды.

Наряду с историками, исходившими из достоверности даты крещения Ольги, сообщаемой древнерусскими источниками, всегда были и такие, которые предпочитали данные, извлекаемые из обрядника Константина VII, т. е., принимая согласное свидетельство источников о крещении именно в Константинополе, датировали его 957 г. (Карамзин, 1, примеч. 378; Laehr, 1930, s. 103-104; Левченко, 1956, с. 228-229; и др.). Модификацией этой точки зрения является гипотеза К. Ханника, что в 955 г. в Киеве произошло лишь оглашение Ольги, тогда как собственно крещение имело место в Царьграде в 957 г. (Hannick, 1978, s. 340-346; повторимся, однако, что ученый ошибается, считая, что это случилось при патриархе Феофилакте). Молчание «De cerimoniis» об обращении киевской княгини объясняется, как то делал еще А. Л. Шлёцер (1819, с. 417, примеч. 1; 427), жанровыми особенностями трактата о церемониях, посвященного сугубо протокольным вопросам дворцовых приемов. Отвести этот контраргумент трудно. Г. А. Острогорский в указанной работе пытался дезавуировать его, доказывая, что характер книги Константина Багрянородного не совсем таков, что в нее сплошь и рядом, в том числе и в главе II, 15, включены отнюдь не протокольные, а чисто нарративные сюжеты. В этом исследователь, безусловно, прав. Но что же отсюда следует? Что автор обрядника мог бы при случае упомянуть о совершившемся недавно крещении «архонтиссы Руси», но вовсе не то, что он обязан был это сделать: de possibilitate ad realitatem non valet conclusio. Главный недостаток изложенной точки зрения в другом: приходится признавать неточной или вообще произвольной датировку крещения Ольги в «Повести временных лет» и у Иакова Мниха.

Эта и без того противоречивая историографическая ситуация еще более осложнилась, после того как Г. Г. Литаврин напомнил, что пребывание Ольги в Царьграде, описанное в De cerim. II, 15, отнюдь не обязательно датировать 957 г., и попытался обосновать другую дату — 946 г. Для тех историков, которые считали, что Ольга прибыла в Царьград уже крещеной, присоединение к датировке Г. Г. Литаврина означало необходимость отодвинуть крещение киевской княгини на 945 — весну 946 г. (Muller L., 1987, s. 78-80) или даже на конец княжения Игоря (idem, 1988, s. 793), а летописную датировку признать произвольной (idem, 1988, s. 789-791). Такой поворот вызывает неизбежные вопросы, независимо от того, насколько основателен сам по себе пересмотр отношения к летописной дате, вызванный гипотезой Г. Г. Литаврина. Главным методическим достоинством и мотивом схемы, согласно которой в Константинополь Ольга прибыла христианкой (назовем ее для краткости схемой Г. А. Острогорского), была возможность согласовать данные древнерусских и греческих источников; если изъять из нее этот стержень, то она утратит всю свою привлекательность. За признание датировки 946 г. приходится теперь платить не только отрицанием всех свидетельств, что княгиня крестилась именно в Царьграде, но и отказом от 6453 г. древнерусских источников — цена, конечно же, непомерно завышенная. Разумеется, показания трактата «О церемониях византийского двора» имеют преимущественное значение по сравнению с другими источниками, но из этих показаний, к сожалению, невозможно сделать однозначного вывода о том, была ли Ольга в момент приемов во дворце уже крещеной или нет.

В самом деле, кроме наличия в русской делегации священника, в пользу того, что император принимал архонтиссу-христианку, был выдвинут только один аргумент. А. Поппэ (Poppe, 1992, р. 272-273 и not. 11) напомнил, что во время обеда 9 сентября Ольга «по уставу» (κατα τον τύπον) сидела вместе с двумя высшими придворными дамами — зостами-патрикиями за одним столом (Philoth. Klet., p. 135.27 28, 137.1-6; Ostrogorsky, 1974, s. 49; Литаврин, 1981, с. 45, примеч. 96) с императрицей и ее невесткой (Const. De cerim. II, 15, p. 597.2-5: ҅η αρχόντισσα ... εκαθέσθη τo αποκοπτoν μετα των ζωστων). Это, по мнению польского историка, может означать только одно: киевская княгиня была удостоена звания зосты-патрикии («препоясанной зосты») по случаю своего крещения и вступления в византийскую идеальную «семью государей» (см. об этой политической теории: Ostrogorsky, 1973, s. 119-141; Dölger, 1953b, s. 34-69), как звание патрикиев получили, согласно Скилице, после крещения венгерские архонты Вулчу и Дьюла. Это заключение кажется убедительным; однако тот факт, что Ольга удостоилась необычной чести восседать рядом с зостами был, естественно, замечен и раньше, причем оценку ему давали совсем иную. Так, Г. А. Острогорский, который уделил достаточно много внимания интерпретации этого фрагмента главы II, 15, усматривал здесь всего лишь свидетельство высокого дипломатического уровня приема правительницы Древнерусского государства: «у нас нет оснований предполагать, что Ольга официально получила чин зосты», — специально оговаривался историк (Ostrogorsky, 1974, s. 50), осмотрительно не включая сюжет с зостами в число аргументов в пользу своей точки зрения на проблему крещения Ольги. Что же касается «священника Григория», то ведь в многочисленной русской делегации, как допускает и А. Поппэ, могли быть и другие христиане, помимо Ольги. По месту, которое священник занимает в перечислении членов русской делегации, невозможно решить, принадлежал ли он к сопровождению собственно княгини или входил в «обслуживающий персонал» делегации в целом: в первом случае он назван вне группы родственников Ольги и ее «свиты» (οι ίδιοι αυτης) после «послов» и «гостей» (купцов) (οι αποκρισιάριοι, οι πραγματευταί), рядом с переводчиками (οι ҅ερμενευταί), а во втором, напротив, — между «анепсием» (племянником?) княгини и женской частью свиты (αι ίδιαι αυτης).

В то же время нельзя согласиться и с теми исследователями, которые убеждены, будто данных De cerim. II, 15 достаточно для вывода о том, что в ходе приемов в императорском дворце киевская княгиня была еще язычницей. Главный аргумент один: в обряднике Ольга выступает под своим языческим именем (’Έλγα), тогда как в предположении, что она была уже крещена, в протокольном документе типа описания дипломатического приема следовало бы ожидать употребления «официального» христианского имени «Елена» (Laehr, 1931, s. 104; Литаврин, 1986б, с. 52-54; Obolensky, 1990, p. 151). Оппоненты, на наш взгляд, всегда недооценивали этот довод, ограничиваясь возражением, что ведь и после крещения Ольга как в древнерусских, так и в греческих (Скилица) источниках продолжала именоваться преимущественно своим прежним княжеским именем, что было обычным и в других аналогичных случаях — например, в отношении болгарского хана Бориса-Михаила (Ostrogorsky, 1974, s. 41, Anm. 23; Poppe, 1992, p. 272 и not. 9; и др.). Однако в столь общей форме это возражение, пусть и верное само по себе, бьет мимо цели, так как не делает различия между источниками нарративного характера (летописями, хрониками и т. п.) и источниками, так или иначе отражающими практику официального именования. Послы Ольги, представляясь Оттону I, как мы помним, называли ее Еленой; точно так же под своим крещальным именем «Димитрий» выступал в 1075 г. в переговорах с германским королем Генрихом IV (1056—1106) изгнанный из Руси киевский князь Изяслав Ярославич (1054—1078, с перерывами) («Ruzenorum rex Demetrius nomine»: Lamp., а. 1075, p. 202). Тот же Борис-Михаил, по справедливому замечанию Г. Г. Литаврина (1986б, с. 53), в дипломатической переписке с патриархом Фотием (858—867, 877—886) или с римскими папами Николаем I (858— 867) и Иоанном VIII (872—882) называется только Михаилом; это же имя фигурирует и на его печатях.

Другое дело, что сам объем сферы официально-протокольной не всегда ясен; более того, даже в случаях, казалось бы, бесспорно официальных именование первых христианских князей Древней Руси лишено единообразия. Обнаруженная недавно печать Ярослава Владимировича Мудрого, очевидно, периода его новгородского княжения (до 1014 г.), имеет легенду: ѨР[О]СЛА[.ВЪ] K[.]NѦ[.Ь] РОУС[Ь]СК[ИИ], т. е. «Ярослав, князь русский», тогда как христианское имя князя присутствует только на другой стороне печати при изображении его патронального святого — св. Георгия: аналогично выглядит и единственный сохранившийся экземпляр печати киевского князя Святополка Владимировича (1015—1019, с перерывом), в крещении Петра, с той лишь разницей, что надпись при изображении князя сохранилась крайне плохо и практически не читается (Янин — Гайдуков, 1998, №2а, 2б, с. 13-19, 113, 259, 307; Янин, 1999, с. 292-303). Эту традицию продолжают печати киевского князя Святослава Ярославича (1073—1076), несущие изображение как св. Николая Мирликийского (в честь которого князь был назван в крещении), так и самого Святослава с шестиконечным крестом в руке и надписью СВ[ЯТОСЛ]А[ВЪ] или С[ВЯ]ТО[С]Л[АВЪ] (Янин, 1970а, №10, 11, с. 34-35, 167-168, 250, 282). На монетах Ярослава опять-таки христианским именем сопровождается лишь изображение св. Георгия, в то время как княжеский знак на обороте снабжен кириллической легендой ѨРОСЛАВЛЕ СЪРЕБРО, официально-христианский «статус» которой явствует и из добавленного по краю ΑΜΗΝ «аминь» (Сотникова, 1995, с. 114-120, № 222-227). Еще выразительнее картина с монетами Святополка. На лицевой стороне, как и на печати, находим изображение не св. Петра, а самого князя, восседающего на престоле, и надпись С[ВЯ]ТОП[Ъ]ЛКЪ НА СТОЛѢ (вторая часть искажена, но угадывается), на оборотной — княжеский знак и слова А СЕ ЕГО СЕРЕБРО (там же, с. 96-109, №177-205). На неустойчивость того, что можно было бы назвать «официальным» именем князя, указывает наличие других, хотя и не столь многочисленных, вариантов серебреников Святополка, на которых изображен св. Петр и княжеский знак (как на монетах Ярослава), причем на обеих сторонах присутствует одна и та же искаженная греческая легенда: ПЕТРОС (аверс) и О АГIОС ПЕТРОС «святой Петр» (реверс) (там же, с. 109-110, №206-210). Есть, наконец, и третий, в известном смысле контаминированный, вариант: изображение князя на престоле и княжеского знака (как на серебрениках первого типа) сопровождается христианским именем Святополка ПЕТОР (там же, с. 111-114, №211-218). Печатей Владимира Святославича (978—1015) до нас не дошло, но учитывая, что оформление печатей и монет восходило, похоже, к одним и тем же иконографическим образцам, то приходится констатировать, что и для Владимира было свойственно употребление княжеского династического имени в качестве официального. И даже более того, ни на золотниках, ни на серебрениках крестителя Руси ни разу не встречается изображение св. Василия, во честь которого князь был наречен в крещении; на всех типах монет находим только самого Владимира на троне (с легендами: ВЛАДИМИРЪ НА СТОЛЕ [так!]; ВЛАДИМИРЪ А СЕ ЕГО ЗЛАТО; ВЛАДИМИРЪ А СЕ ЕГО СРЕБРО) и княжеский знак (с легендой А СЕ ЕГО СРЕБРО) или образ Спасителя (там же, с. 19-96, №1-176). В дальнейшем господствует совсем иное оформление княжеской буллы — с изображением патронального святого и греческим или славянским молитвенным обращением типа ГОСПОДИ ПОМОЗИ РАБУ СВОЕМУ имярек, причем, что важно, имя может быть названо и христианское, и языческое, княжеское.

Вывод из сказанного очевиден: имеющиеся данные не дают возможности утверждать, что древнерусские князья конца X–XI вв. в качестве официального «протокольного» рассматривали исключительно свое христианское имя; сфрагистические и нумизматические материалы наиболее раннего времени (конца X — начала XI в.) свидетельствуют, скорее, о том, что официальным именем считалось княжеское, династическое, «тронное» имя. Так же вполне могло обстоять дело и при Ольге-Елене. В византийских протокольных записях, сделанных в связи с подготовкой визита киевской княгини и самим визитом, она именовалась, разумеется, тем именем, каким предпочитала называть себя сама в своем обращении к императору. Исключить, что этим именем было династическое «Ольга», никоим образом нельзя, а следовательно аргумент, апеллирующий к имени ’Έλγα в обряднике Константина VII, теряет силу.

На других аргументах нет нужды подробно останавливаться, так как их условность, по нашему мнению, очевидна. Так, Д. Оболенский полагает, что, будь Ольга уже крещеной, ее прием в императорском дворце не мог бы быть «во всем подобным преждереченному приему» (Const. De cerim. II 15, p. 594.16-17: κατα πάντα ҅oμοια της προρρηθείσης δοχης), τ. е. приему арабских послов; в него «наверняка были бы включены те или иные элементы христианского церемониала» (Obolensky, 1990, р. 151). Этот внешне логичный тезис выглядел бы убедительнее, если бы его автор уточнил, какие же именно «элементы христианского церемониала» он ожидал бы увидеть. Между тем он этого не делает, и причина тому ясна: мы не знаем, чем именно прием христианского государя должен был отличаться от приема послов иноверного правителя — быть может, возможность пребывать во внутренних покоях дворца в кругу семьи императора и служила таким отличием? Отсюда, между прочим, видно, что выражению обрядника «во всем подобный преждереченному приему» нельзя придавать буквального значения, поскольку из рассказа Константина Багрянородного прекрасно видно, что ни о каком полном подобии не может быть и речи. Но чем объясняются эти различия? Тем ли, что Ольга была христианкой, или тем, что в ее лице византийский двор имел дело не с послом, а с самой иноземной правительницей собственной персоной? Снова неясно.

Итак, исследователю надо смириться с принципиально важным обстоятельством: сам по себе текст De cerim. II, 15 не содержит неоспоримых данных для суждения о том, была ли Ольга во время своего пребывания в Константинополе еще язычницей или уже христианкой. Это значит, что в вопросе о времени крещения княгини решающее значение приобретают другие данные, а также результаты их источниковедческого анализа.

Когда Г. Г. Литаврин (19866, с. 56—57; ему следует В. А. Водов: Vodoff, 1988, p. 53) приходит к выводу о двух поездках «архонтиссы Руси» в Константинополь — в 946 (по «De cerimoniis»; Ольга прибыла и уехала язычницей) и 955 г. (по древнерусским источникам; Ольга крещена), то исходит главным образом из трех соображений; первые два — языческое имя княгини и датировка крещения вдовы Игоря ок. 955 г., извлекаемая из Скилицы, — как мы стремились показать, ненадежны, но третье заслуживает внимания. Среди многочисленных сочинений василевса-писателя Константина VII, помимо трактата «О церемониях византийского двора», есть еще одно, в котором Руси уделено заметное место, — «Об управлении империей» («De administrando imperio»), и в нем, по наблюдениям Г. Г. Литаврина, автор «пишет о русских “архонтах” ... как о язычниках»; поскольку этот труд был закончен ок. 952 г. (таково общепринятое мнение: Литаврин, 1989б, с. 24), то, следовательно, как полагает историк, Ольга приняла крещение после этого срока. Нам, правда, не удалось обнаружить в «De administrando» никаких известий, где бы русские князья прямо назывались язычниками; Константин упоминает Игоря (Ίγγωρ), «архонта Росии», и его сына Святослава (Σφενδοσθλάβος), а также анонимных «архонтов», каждой осенью выходящих в полюдье (Const. DAI, cap. 9.4-5, 106, 1989, p. 44, 50), но expressis verbis ничего не говорит об их язычестве. Вместе с тем уже одно умолчание Константина Багрянородного о крещении правительницы Руси в столице империи, если бы таковое имело место к моменту написания трактата, было бы странным и требовало бы специального объяснения (в отличие от молчания «De cerimoniis»). Добавим к этому отмеченный нами выше еще более красноречивый факт, что формуляр письменного обращения к русским князьям в De cerim. II, 48 совпадает с обращением к правителям-язычникам и отличается от обращений к христианским государям, включающих оборот «во имя Отца, Сына и Святого Духа» (εν oνόματι του πατρoς και του υιου και του ҅αγίου πνεύματος), как, например, то имеет место в обращениях к римскому папе, западноевропейским королям, к правителям Болгарии или Алании (на что, заметим, уже указывалось в литературе: Пархоменко, 1911, с. 11; он же, 1913, с. 128).

Однако приведенный аргумент (который, кстати говоря, окончательно подрывает и без того уязвимые гипотезы О. М. Рапова и Л. Мюллера о крещении Ольги до 946 г.) значительно сильнее, чем то требуется для гипотезы Г. Г. Литаврина: ведь умолчание о совершившемся недавно визите в Константинополь правительницы Руси, пусть и язычницы, также нельзя признать естественным. Можно было бы предположить, что глава 9 «De administrando imperio» написана прежде 946 г., но с таким предположением крайне трудно согласовать ее начало, где сообщается о княжении Святослава Игоревича в Новгороде: απo του Νεμογαρδας, εν ω Σφενδοσθλάβος ... εκαθέζετο (Const. DAI, cap. 9.4-5, 1989, p. 44-45). Имперфект εκαθέζετο «сидел» обычно рассматривается как свидетельство того, что к моменту написания главы 9 новгородское княжение Святослава уже закончилось — по мнению некоторых историков, со смертью Игоря в 944/5 г. (Ловмяньский, 1985, с. 154, примеч. 1; Const. DAI, 1989, с. 311, примеч. 7; 312, примеч. 9 [комментарий Е. А. Мельниковой и В. Я. Петрухина]; и др.). Как, однако, совместить такую точку зрения с известным рассказом летописи, что к моменту смерти отца Святослав едва вышел из младенчества: «бе велми детеск» (ПСРЛ, 1, стб. 58; 2, стб. 46)? Значительно вероятнее думать, что имперфектом греческий переводчик неудачно передал древнерусский аорист сѣде, которым русский информант выразил всего лишь факт вокняжения сына Игоря в Новгороде: «Святослав седе в Новегороде» (и продолжает там сидеть); иными словами, по нашему мнению, Святослав княжил в Новгороде не при Игоре, а при Ольге, будучи уже отроком, видимо, под опекой дядьки-кормильца (как позднее его сыновья Ярополк и Владимир княжили под присмотром воевод Блуда и Добрыни), и Константин VII знал об этом.

Таким образом, молчание «De administrando imperio» о поездке Ольги в Царьград и характер формуляра обращения к «архонту (не «архонтиссе»!) Росии» в De cerim. II, 48 трудно совместимы с любой гипотезой, принимающей датировку этой поездки (или одной из поездок) 946 г., и, напротив, вполне объяснимы в рамках «традиционалистских» гипотез, относящих путешествие Ольги, описанное Константином, к 957 г., т. е. гипотез о крещении Ольги в 955 г. в Киеве (схема Г. А. Острогорского) и mutatis mutandis Константинополе (М. Д. Приселков, А. Поппэ) или в 957 г. в Константинополе.

Другой очень существенной, с нашей точки зрения, слабостью гипотезы Г. Г. Литаврина является необходимость допустить два путешествия киевской княгини в Византию. В других случаях это противоречащее принципу экономичности допущение делается с целью «спасти» либо летописную дату крещения Ольги (схема М. Д. Приселкова — А. Поппэ), либо свидетельство «Продолжения Регинона» о крещении ее «при константинопольском императоре Романе» (схема В. А. Пархоменко — Д. Оболенского); здесь же нет и такого оправдания, и говорить о двух поездках приходится независимо от того, признается или нет достоверность летописной даты. Иными словами, датировка Г. Г. Литаврина уже сама по себе в скрытом виде имплицирует маловероятный постулат о двукратном пребывании Ольги в византийской столице. Любое построение, включающее такой постулат, ео ipso уступает всякому другому, которое при прочих равных условиях обходится предположением об одном-единственном путешествии. Возможно ли такое?

Мы помним, что многие из тех, кто исходили из 957 г. как даты приемов Ольги, описанных в обряднике Константина VII, не считали возможным думать о крещении княгини там же и тогда же по двум причинам: стремясь объяснить молчание «De cerimoniis» о таком важном событии, как обращение в христианство правительницы Древнерусского государства (Г. А. Острогорский), или не желая отвергать древнерусскую традицию о крещении Ольги в 6463 г. Первую из названных причин мы уже признали недостаточно состоятельной; здесь добавим только, что нам остается непонятным, как одни и те же исследователи могут находить совершенно необъяснимым умолчание о крещении Ольги в 957 г. и в то же время — вполне естественным умолчание о крещении в 955 г., всего двумя годами ранее. Чтобы оценить, насколько веской яляется вторая причина, нужно задаться вопросом, в какой мере основательны хронологические указания древнерусских источников о времени обращения княгини Ольги в христианство.

Надо признать, что они, эти указания, довольно сбивчивы. Так, в «Начальном своде» императором-восприемником русской княгини назван Иоанн I Цимисхий («... бе тогда цесарь именемь Чемьскыи»: НПЛ, с. 113-115). Кроме Лаврентьевского списка «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 60), эту же ошибку находим в древней севернорусской редакции (по терминологии Н. И. Серебрянского) «Проложного жития св. Ольги» (Серебрянский, 1915, прилож., с. 7: «... тогда цесарствующу Цемьскею») и в древнерусских добавлениях к славянскому переводу «Летописца вскоре» патриарха Никифора во втором виде его второй распространенной редакции XIII в. (по классификации Е. К. Пиотровской): «Роман цесарствова лет 36, 27 лето цесарства его убьен Игорь. Поча княжити Олга с сыномь Святославомь. Иван, рекомыи Цемьскыи, цесарствова. В 1 лето цесарства его иде Олга Цесарюгороду и крестися. От Адама лет 6463» (Пиотровская, 1998, с. 132; по списку в составе «Климентовской кормчей» последней четверти XIII в.: Св. каталог, №183). В Радзивиловском и Академическом списках, так же как и в списках группы Ипатьевского, читаем: «И бе тогда цесарь Костянтин, сын Леонтов» (ПСРЛ, 1, стб. 60, примеч. 52; 2, стб. 49; 38, с. 31). Имя Цимисхия — это, конечно же, плод недоразумения, но и указание на Константина VII — не более чем позднейшая интерполяция; в первоначальном древнерусском источнике XI в. о крещении Ольги, будь то древнейшая житийная повесть, по А. А. Шахматову (к которой якобы восходят и летописный рассказ, и сохранившиеся агиографические тексты: Шахматов, 1908в, с. 111-118), будь то гипотетическое церковное «Сказание о распространении христианства на Руси», по Д. И. Лихачеву (1947, с. 62-70; он же, 1996, с. 304-306), будь то народное предание (Müller L., 1988, s. 785-796), не называлось, по всей вероятности, ни имени императора, ни имени патриарха (Серебрянский, 1915, с. 5), как нет их, например, у Иакова Мниха и в других редакциях «Жития Ольги». Поэтому невозможно придавать какое-либо значение данным «Густынской летописи» (ПСРЛ, 1-е изд., 2, с. 244) и аналогичным сведениям некоторых других источников XVII в. (например, «Мазуринского летописца»: ПСРЛ, 31, с. 39), будто Ольга крестилась при патриархе Полиевкте (интронизован 3 апреля 956 г.), как то иногда делают (Pritsak, 1985, р. 16-18), или столь же поздним свидетельствам, приурочивающим крещение ко времени патриарха Василия I Скамандрина (970—974) (см., например, «Палинодию» Захарии Копыстенского [ум. в 1627 г.]: РИБ, 4, стб. 972), так как эти последние явно производны от перечисленных выше известий о крещении Ольги при Иоанне Цимисхии. В «Хронографе 1512 г.» и зависящих от него позднейших редакциях «Русского хронографа» традиционная летописная дата сопровождается указанием на царствование Романа II: «При сем цари Романе в лето 6453 г. крестися Олга» (ПСРЛ, 22, с. 359, гл. 175). По мнению Б. М. Клосса (1971, с. 244-255), принятому и О. В. Твороговым (1975, с. 40, 163), источником сведений по древнерусской истории в «Русском хронографе» служил сокращенный летописный свод 1495 г., в котором, однако, речь идет не о Романе, а об Иоанне Цимисхии (ПСРЛ, 27, с. 312). Так как «Хронограф по великому изложению» был доведен только до Романа I, а греческий оригинал «Летописца вскоре» — до Льва VI и Александра, то на хронологические данные статей, выходящих за эти пределы и скомпилированных на основе различных материалов уже на древнерусской почве, полагаться нельзя. Например, по приведенному выше расчету лет в «Летописце вскоре» видно, что он объединил царствования Романа I и Романа II, из-за чего выпало второе самостоятельное правление Константина VII (с 945 по 959 г.), и опустил царствование Никифора II Фоки (с 963 по 969 г.). При этом подсчеты строятся на двух опорных датах — воцарения Романа I (6428 г.) и крещения Ольги (6463 г.), между которыми, по древнерусскому счету, действительно получается 36 лет (первый год Иоанна Цимисхия совпадает с последним годом Романа). Ясно также, что и указание на гибель Игоря якобы в 27-й год Романа производно от летописной датировки этого события — 6453 г.: Игорь был убит в полюдье осенью («И приспе осень, и нача мыслити на деревляны...»: ПСРЛ, 1, стб. 54; 2, стб. 42), и потому анонимный древнерусский автор, учитывая, что имеет дело с византийским памятником, основанным на сентябрьском годе, аккуратно переводит 6453 мартовский год «Повести временных лет» в 6454 сентябрьский, тем самым получая как раз 27-й год от начала правления Романа I.

Для нас все это нагромождение недоразумений важно лишь постольку, поскольку показывает, что дата 6463 г., под которой уже в «Начальном своде» повествовалось о путешествии княгини Ольги в Царьград и крещении ее там, не просто присутствует в хронографических компиляциях (она ведь могла быть включена в них чисто механически), но и лежит в основе расчета лет; следовательно, мы имеем дело не с несколькими, а с одной традицией, лишь осложненной ошибочными выкладками, так что необходимо сосредоточиться именно на происхождении и степени достоверности датировки 6463 г.

Обсуждая эту тему, в литературе обычно ограничиваются беглыми замечаниями о том, можно ли считать известие Иакова Мниха, что «по святом ... крещении си блаженная княгыни Олга живе лет 15, и угодив Богу добрыми делы своими и успе месяца июля в 11 день в лето 6477-е» (Голубинский, 1/1, с. 242; Зимин, 1963, с. 70), независимым от летописных дат крещения и преставления св. Ольги или, напротив, высчитанным на их основе. Зависимость могла быть, разумеется, и обратной, если допустить, что Иаков Мних сохранил древнюю относительную хронологию, исходя из которой летописец определил год крещения: 6477−15=6463 (на Руси, напомним, учитывался как первый, так и последний год временного отрезка). Ответы на этот вопрос давались разные, но наиболее правильным был бы тот, что однозначному решению проблема не поддается. Вместе с тем, независимо от взаимоотношений между летописной традицией и той, которая представлена у Иакова Мниха, сама по себе датировка 6463 г. источниковедческой проверке, в сущности, не подвергалась. Те исследователи, которые придерживались мнения, что Ольга крестилась в 957 г. в ходе своего визита в Константинополь, считали уже само отличие летописной датировки от извлекаемой из «De cerimoniis» достаточным опровержением первой (любопытным исключением был Η. М. Карамзин [1, примеч. 378], который свое примечание-экскурс о крещении Ольги начал словами: «Мы следуем Несторовой хронологии, но...», — а заключил признанием: «...надобно, чтобы Ольга крестилась в 957 году»). Большинством же историков летописная дата признавалась достойной доверия; еще А. А. Шахматов (1908в, с. 118) находил возможным считать ее «первой достоверной датой в Начальном своде», ибо она «не выдумана и не заимствована из греческого хронографа».

Насколько нам известно, единственная попытка оспорить датировку 6463 г. средствами внутренней критики текста была предпринята Л. Мюллером. Известный немецкий славист отметил, что летописная статья о крещении Ольги находится в окружении «пустых» годов; промежуток между последней статьей о мероприятиях Ольги после гибели Игоря (6455 г. — «уставление» Новгородской земли: ПСРЛ, 1, стб. 60; 2, стб. 48-49) и статьей о начале самостоятельного правления Святослава (6472 г.: там же, 1, стб. 64-65; 2, стб. 52-53) насчитывает шестнадцать лет, а рассказ о путешествии Ольги в Царьград помещен ровно посередине этого промежутка — на восьмой год после объезда Новгородчины и за восемь лет до статьи «Князю Святославу възрастшю и възмужавшю...». По мнению Л. Мюллера, такая симметричность может служить свидетельством искусственного происхождения даты 6463 г. (Müller L., 1988, s. 790-791). При всем остроумии это предположение не убеждает. Исследователь отвергает гипотезу А. А. Шахматова о древнейшей церковной повести об Ольге, которая содержала даты крещения и смерти княгини, но вместо этого готов конструировать целую летопись X в. с датами походов киевских князей, начала и окончания их княжений. В это крайне трудно поверить. О том, что по крайней мере летописная дата смерти князя Игоря (6453 г.), ключевая для построения Л. Мюллера, сомнительна, уже говорилось выше: данные De cerim. II, 48 дают основание думать, что Игорь погиб не ранее 946 г.

Опираясь на летописную датировку крещения Ольги 6463 г. или, наоборот, отвергая ее, историки почему-то обошли вниманием весьма важный момент: указанная датировка, действительно, господствует в древнерусских источниках, но, вообще говоря, она не единственная. В свое время А. А. Шахматов (1908в, с. 117, примеч. 1) мимоходом заметил: «Составитель Новгородской 4-й летописи исправил 6463 год на 6466 (ПСРЛ, 4, с. 41. — А. Н.). Поправка эта в высшей степени интересна. Кажется, она восходит к Ростовской летописи, по которой Новгородская 4-я правила свой основной источник — свод 1448 года». Несмотря на то, что сам исследователь считал эту альтернативную дату «в высшей степени интересной», он не уделил ей никакого внимания и даже не поставил естественного вопроса: а откуда же она могла взяться в самом летописном своде ростовского архиепископа Ефрема (1427—1454), одном из источников «Новгородской Четвертой летописи» (Шахматов, 1938, с. 186-187)? Кроме А. А. Шахматова, о наличии датировки 6466 г. упомянул лишь О. Прицак, который, однако, почему-то уверен, будто дата 6466 г. встречается только в «Новгородской Пятой летописи» (Pritsak, 1985, р. 15), хотя известно, что в части до 1446 г. последняя представляет собой одну из редакций «Новгородской Четвертой летописи» (Лурье, 1989а, с. 56), в примечаниях к которой она и издана. Со своей стороны отметим, что крещение Ольги отнесено к 6466 г. еще в «Новгородской Карамзинской летописи» (РНБ [бывшая ГПБ], F. IV. 606, л. 208), которая, вероятно, представляет собой архетип «Новгородской Четвертой», т. е. новгородскую переработку «Свода 1448 г.», предшествовавшую «Новгородской Четвертой» (Лурье, 1974, с. 207-213; он же, 1976, с. 81-83; он же, 1989б, с. 54-55; ср., однако: Шахматов, 1938, с. 190-195; Прохоров, 1977, с. 165-198). Как расценить датировку 6466 г.? Чтобы определить степень ее возможной достоверности, надо прежде всего узнать ее происхождение. Сделать это можно только сугубо предположительно, так как «Новгородская Карамзинская летопись» до сих пор не издана и относится к числу наименее изученных летописных памятников.

Думать об ошибочном прочтении писцом своего оригинала не приходится, поскольку путаница между ѮГ (63) и ѮЅ (66) ни в полууставе, ни в скорописи XV в. не представляется сколько-нибудь вероятной. Следовательно, дата была заимствована из какого-то более раннего источника. В этой связи надо иметь в виду, что в «Новгородской Карамзинской летописи», в ее первой выборке («Новгородская Карамзинская», как известно, состоит из двух отдельных выборок из летописных источников, которые в совокупности дают текст, практически тождественный «Новгородской Четвертой»), где находится статья 6466 г. об Ольге, есть также другие необычные датировки известных событий.

Например, сообщение о подготовке второго похода Олега и Игоря на греков, читающееся в «Новгородской Первой летописи» под 6429 г. («Игорь и Олег пристроиста вся многы» и т. д.: НПЛ, с. 108), присутствует с датой 6411 г. (ее же находим и в «Новгородской Четвертой»: ПСРЛ, 4, с. 18). Известие о смерти жены Ярослава Мудрого, якобы матери новгородского князя Владимира Ярославича, которое в «Повести временных лет» составляет статью 6558 г. (ПСРЛ, 1, стб. 155; 2, стб. 143), представлено дважды под разными годами — 6549 и 6553, причем во втором случае с прибавлением «в лето 1-е, егда начя (Владимир. — А. Н.) здати святую Софию». Интересно сравнить его со статьей 6558 г. Комиссионного списка «Новгородской Первой летописи»: «Свершена бысть святая Софея в Новегороде ... И преставися жена Ярославля княгыни» (НПЛ, с. 181; в старшем изводе ни того, ни другого сообщения нет). Как видим, и «Новгородская Карамзинская», и «Новгородская Первая» соединяют сведения о кончине княгини со сведениями о постройке новгородского Софийского собора, хотя делают это по-разному. Отсюда заключаем, что какая-то специфическая связь между названными двумя событиями была свойственна новгородской традиции. Но какой вариант первичен? Думаем, вариант, представленный в «Новгородской Карамзинской летописи», поскольку в нем княгиня именуется не женой Ярослава, а матерью Владимира, как то естественно было бы ожидать именно от новгородского источника (см. главу X). Составитель Комиссионного списка принял дату заложения Софийского собора 6553 г. (как в Синодальном списке и в «Повести временных лет»), а в качестве даты смерти матери Владимира — 6558 г., и потому, чтобы сохранить указанную специфическую связь, переделал заложение собора в свершение; иными словами, он поступил так же, как и при согласовании «новгородского» известия о заложении Софийского собора в Киеве в 6525 (1017) г. с «киевской» датой того же события — 6545 (1037) г.: под первой датой он оставил заложение, а под второй решил поместить свершение, чего характерным образом нет в Академическом и Толстовском списках младшего извода (НПЛ, с. 180, примеч. 24; впрочем, аналогичная операция была проделана и в «Своде 1448 г.»: Шахматов, 1908в, с. 229). Следовательно, вариант «Новгородской Карамзинской летописи» первичен, точнее воспроизводя новгородскую традицию, к которой логично отнести и саму датировку смерти жены Ярослава Владимировича 6553 г.

Это, конечно, еще не значит, что она (датировка) тем самым делается предпочтительнее, чем 6558 г. Более того, можно даже предположить, как она могла возникнуть. Сообщение о пожаре первоначальной деревянной Софии в Новгороде в 6557 г. (НПЛ, с. 181) давало основание для внешне естественного заключения, что заложение каменного собора, призванного заменить сгоревший, должно было состояться в том же году или на следующий (Шахматов, 1908в, с. 218). В результате возникала коллизия с датировкой заложения 6553 г.; соблазн согласовать их привел, например, составителя Синодального списка к переносу известия о пожаре в статью 6553 г. (НПЛ, с. 16). Вполне вероятно, что имел место и другой вариант — перенос известия о заложении Софии в статью, следующую за статьей с сообщением о пожаре, т. е. под 6558 г., где была обозначена смерть матери князя Владимира, вследствие чего как раз и сложилась та связь между этими двумя свидетельствами, о которой говорилось выше. В ходе обратной правки этого варианта по дате 6553 г. под ней оказалось не только заложение Софийского собора (что правильно), но и кончина княгини (что ошибочно). Хотим особо подчеркнуть, что предложенное объяснение помогает одновременно понять, откуда могла взяться другая датировка смерти жены Ярослава в «Новгородской Карамзинской летописи» (вернее, в одном из ее новгородских источников) — 6549 г. Пожар деревянной Софии в статье 6557 г. имеет полную дату: «Месяца марта в 4, в день суботныи»: эти указания верны, и в 1049 г. 4 марта действительно приходилось на субботу, что можно рассматривать как свидетельство правильности годовой даты. При переносе в статью 6553 г. эту полную дату необходимо было, понятно, прокорректировать, что и было сделано («в суботу ... месяца марта в 15»), но не вполне удачно, так как в 1045 г. 15 марта было не субботой, а пятницей. Но зато 15 марта было субботой в 1041 (6549) г. Допускаем поэтому, что ошибочность полной датировки 15 марта 6553 г. не осталась незамеченной и дала повод к очередному «исправлению» — 15 марта 6549 г.

Думается, сказанного достаточно, чтобы осознать: «неканонические» датировки «Новгородской Карамзинской летописи», только отчасти перешедшие в «Новгородскую Четвертую», восходят к тем или иным ответвлениям новгородской летописной традиции. Какое из них могло послужить источником для интересующего нас 6466 г., как даты крещения княгини Ольги? Вопрос о происхождении «неканонических» дат нельзя рассматривать в отрыве от вопроса о происхождении уникальных («неизвестно-откуда-взятых», по терминологии Г. М. Прохорова) известий «Новгородской Карамзинской летописи». По наблюдениям Г. М. Прохорова (1977, с. 187-188 и примеч. 86-88), они делятся на, условно говоря, «хронографические» (числом девять) и прочие, в подавляющем большинстве касающиеся Новгорода (числом 52). Если связывать датировку цареградского путешествия Ольги 6466 г. с первой из названных двух групп уникальных известий, то источником окажется «Начальный свод» 1090-х гг. В самом деле, наличие хронографических черт в «Своде 1448 г.» объясняется использованием в новгородском летописании «Начального свода», который, как известно, имел больше общего с «Хронографом по великому изложению», чем «Повесть временных лет» (Творогов, 1974, с. 112-113). Что касается прочих гапаксов «Новгородской Карамзинской летописи», то они отличаются важной особенностью: хронологически они простираются до 6623 (1115) г., после чего следует перерыв практически до 6820 г. Следовательно, составитель «Новгородской Карамзинской» пользовался каким-то источником, доходившим примерно до второй половины 1110-х гг. Г. М. Прохоров говорит об особой редакции «Повести временных лет», но ввиду того, что по содержанию почти все дополнительные известия связаны с Новгородом, нам кажется вероятнее новгородское происхождение этого источника. В таком случае им мог быть тот свод, который, согласно последним изысканиям (Гиппиус, 1997, с. 40, 69), был создан в Новгороде в начале правления Всеволода Мстиславича (1117—1136) или в 1116— 1117 гг., в самом конце правления его отца и предшественника Мстислава Владимировича, на основе «Начального свода» и новгородского летописания XI—начала XII в. Таким образом, датировка поездки княгини Ольги в Константинополь 6466 г. могла бы восходить как к «Начальному своду», так и к древнейшему новгородскому летописанию. Последнее предпочтительней, так как в Комиссионном списке «Новгородской Первой летописи», воспроизводящем «Начальный свод», крещение Ольги отнесено к 6463 г.

Коль скоро датировка путешествия княгини Ольги в Царьград и ее крещения 6466 г., донесенная некоторыми новгородскими летописями, в рамках чисто текстологического подхода может рассматриваться как альтернативная господствующей в других древнерусских источниках «киевской» датировке 6463 г., то на очереди другой вопрос: какая из них ближе к истине? И тут чрезвычайно веским аргументом в пользу 6466 г. может служить его совпадение с одной из возможных дат пребывания Ольги в Константинополе по «De cerimoniis» — сентябрь-октябрь 957, т. е. 6466 сентябрьского года.[18] Это предполагало бы ее греческое происхождение, как и других известных сентябрьских дат в древнерусских источниках — дат договоров с греками: сентябрь 6420 (911) и осень 6453 (944) гг., что, в свою очередь, вводило бы 6466 г. в число дат древнерусской истории, зафиксированных в самый ранний ее период, в данном случае, вероятно, еще при жизни княгини или вскоре после ее кончины, как и полная дата самой кончины (11 июля 6477 г.) или полная дата гибели Ярополка Святославича (11 июня 6486 г.; ее мы возводим к древнейшему княжескому помяннику: см. главу VII). Вполне допускаем, что год крещения был обозначен в какой-то древнейшей похвале св. Ольге, типа той, которая дошла в некоторых списках в составе «Памяти и похвалы» Иакова Мниха, где, однако, как указывалось, присутствует только относительная датировка: княгиня прожила христианкой пятнадцать лет. Не возник ли вариант 6463 г. на основе неправильного прочтения вi (12) как еi (15)? Палеографически такая путаница допустима, так как в уставе XI в. встречается написание в в виде дужки с двумя небольшими полукруглыми петельками по концам, весьма напоминающее дужку буквы е и снова появляющееся потом только в XV столетии (Черепнин, 1956, с. 154, табл. 2, перв. стб., вариант №3; с. 244, табл. 4, втор. стб., вариант №6; с. 249, табл. 5, вариант №5).

Такое совпадение одной из древнерусских датировок путешествия Ольги в Царьград с одной из датировок этого события по обряднику Константина VII не только служит дополнительным весомым подтверждением обеих, но и автоматически устраняет все те мотивы, которые побуждали одних предполагать крещение в Киеве в 955 г. до поездки в Константинополь, а других — две поездки, в 955 и 957 гг. Теперь в рамках гипотезы, относящей приемы «архонтиссы росов», описанные в De cerim. II, 15, к 957 г., ничто не препятствует вслед за всеми источниками признать, что тогда же княгиня и приняла крещение, вероятнее всего, еще до своего первого приема во дворце 9 сентября. Дж. Фидерстоун предполагает, что это могло случиться накануне, 8 сентября, в праздник Рождества Богоматери (Featherstone, 1990, р. 311) — довольно правдоподобное предположение; во всяком случае, мы не усматриваем в нем никакого противоречия (как то делает А. Поппэ: Poppe, 1992, р. 277, not. 29) с выражением источника, что прием 9 сентября состоялся επι τω εφόδω ’Έλγας, которое А. Поппэ понимает как «upon the arrival», т. е. «вслед за прибытием», но которое здесь скорее всего значит «по поводу прибытия, в связи с прибытием»; ср. в заголовке об играх на ипподроме 6 августа, несколько месяцев спустя после прибытия тарситов: επι τη ελεύσει των φίλων Σαρακηνων. Зато польский историк оказывается, по всей вероятности, все-таки прав в другом: к моменту приема во дворце киевская княгиня в связи с крещением, в ходе которого император и/или августа выступали в качестве посаженных отца и матери, стала членом идеального «семейства государей» во главе с византийским василевсом (того же мнения придерживался Г. А. Острогорский и другие историки), а может быть, и удостоилась придворного чина зосты-патрикии (эту мысль с А. Поппэ разделил, кажется, только Дж. Фидерстоун); сообщение летописной повести, что император нарек Ольгу «дщерью» выглядит, таким образом, вполне достоверным. Но теперь это уже вывод на основе правдоподобности датировки 957 г., а не наоборот — довод в пользу такой правдоподобности.

В результате, гипотеза о путешествии Ольги в Царьград и крещении в 957 г. становится наиболее экономной: она способна объединить данные древнерусской и византийской традиций, не отвергая свидетельства всех источников о крещении именно в Константинополе и не прибегая к сомнительному предположению о двух поездках; не вписывается в эту картину только известие «Продолжения Регинона», что Ольга крестилась «при императоре константинопольском Романе», но этот дефект свойствен не только гипотезе о крещении в 957 г., но и ее конкурентам. С гипотезами, исходящими из данных «Продолжения Регинона», дело обстоит много хуже: они вступают в противоречие и с датировкой (датировками) древнерусских источников, и с рассказом Скилицы, и, сверх того, вынуждены либо мириться с представлением о двух путешествиях (В. А. Пархоменко, Д. Оболенский), либо допускать, вопреки всем источникам, что крещение имело место в Киеве (Ж.-П. Ариньон). Ниже будет показано, что Адальберт работал над «Продолжением хроники Регинона» не в 965—967 гг., как обычно думают, а после 973 г., так что упоминание императора Романа мы вправе объяснить банальным lapsus memoriae. Адальберт прибыл в Киев летом-осенью 960 г. и застал здесь в полном разгаре переговоры княгини Ольги с Романом II, которые (переговоры) и стали одной из причин неудачи его миссии (см. ниже). Неудивительно, что имена Ольги и Романа II оказались в его памяти прочно связанными; эта-то связь и дала о себе знать через пятнадцать лет при написании статьи 959 г. «Продолжения Регинона». Таким образом, слабая информированность Адальберта относится не к обстоятельствам крещения Ольги (это было бы, в самом деле, странным), а к точной хронологии византийских императоров, что вовсе не выглядит удивительным.

Для того, чтобы быть во всеоружии при анализе международной политики княгини Ольги, нам придется еще раз вернуться к уже обсуждавшимся выше немецким источникам, так как важно по мере возможности установить происхождение сведений о русском посольстве в анналах херсфельдской традиции. В литературе утвердилось представление, будто информация анналов является всего лишь пересказом соответствующих мест «Продолжения хроники Регинона» (Воронов, 1879, с. 5; Фортинский, 1888, с. 118; Пархоменко, 1911, с. 135, примеч. 1; Полонская, 1917, с. 164; Левченко, 1956, с. 223; Алпатов, 1973, с. 65; Свердлов, 1976, с. 106 [впоследствии историк изменил свое мнение, высказавшись в пользу независимости «Херсфельдских анналов» от «Продолжения Регинона», но не вдаваясь в источниковедческую суть вопроса: он же, 1, с. 111-112, примеч. 1]; Ариньон, 1980, с. 115; Сахаров, 1980, с. 261; и др.). Как то нередко бывает, распространенность мнения оказывается обратно пропорциональна его обоснованности (наша аргументация в ее главных чертах была уже изложена в работах: Назаренко, 1990а, с. 25-26; он же, 1994а, с. 63-65).

Вопрос об отношении рассказа о русском посольстве в «Продолжении Регинона» к сведениям анналов херсфельдского корня специально не ставился. В немецком источниковедении обсуждалась более общая проблема: присутствовало ли «Продолжение Регинона» среди источников, использованных при составлении «Херсфельдских анналов», причем решалась она по-разному. Текстуального сходства между обоими памятниками в данном случае нет (кроме, разве что, выражения «vix evasit»), но известная сюжетная близость давала повод думать как о зависимости «Продолжения Регинона» от херсфельдской анналистики (Wattenbach, 1880, s. 298; в 6-м издании своего компендиума [Wattenbach, 1893, s. 341] автор, со ссылкой на X. Лоренца и Ф. Курце, уже склонялся к мнению, что «Херсфельдские анналы» использовали «Продолжение Регинона», но этой точки зрения не разделял Э. Дюммлер, который в вышедшем под его редакцией 7-м издании труда В. Ваттенбаха [Wattenbach, 1904, s. 376] опустил соответствующую часть текста), так и об обратной (Waitz, 1838, s. 682-683 [интересно, однако, что в число статей «Херсфельдских анналов», в которых предположительно было использовано «Продолжение Регинона», статью 960 г. историк не включил]; Werra, 1883, s. 61-68; Lorenz, 1885, s. 74-76 [со ссылкой на Г. Вайтца и И. Верру]). Предложенная X. Лоренцем реконструкция текста «Херсфельдских анналов» с указанием мест, восходящих, по мнению исследователя, к «Продолжению Регинона», была отклонена О. Хольдер-Эггером (Holder-Egger, 1894, р. XXXVI, not. 4), но принята Ф. Курце (Kurze, 1890, s. 329-330). Вероятно, последняя точка зрения и стала причиной убеждения, что статья 960 г. анналов херсфельдской традиции является парафразом рассказа «Продолжения Регинона»; попав в фундаментальный свод регестов И. Бёмера — Э. фон Оттенталя (Böhmer, II/1, №276b), это убеждение стало доминирующим в историографии.

Между тем, оно представляется неверным по многим причинам. Начнем с того, что в анналах сообщение о посольстве княгини Ольги и последующих событиях помещено под 960, а не под 959 (этим годом в «Продолжении Регинона» помечено прибытие посольства) или 961 г. (поставление Адальберта в епископа и его отправление на Русь, согласно «Продолжению»). Далее, все анналы употребляют по отношению к Руси один и тот же этноним — Rusci; следовательно, именно он и стоял в их херсфельдском протографе, тогда как в «Продолжении Регинона» Ольга названа королевой «ругов». Такая терминологическая разница существенна, потому что в «Херсфельдских анналах» не было никакой другой информации о Руси и их составителю незачем было бы «выравнивать» этническую номенклатуру в соответствии с более употребительным вариантом Rusci. Странно, что при пересказе исчезла такая важная деталь, как имя «королевы ругов» и даже вообще упоминание о ней. Наконец, вряд ли «Продолжение Регинона» было закончено ранее 973 г., а ведь это — conditio sine qua non для гипотезы Г. Вайтца — И. Верры — X. Лоренца. Херсфельдский анналист начал работу вскоре после середины X в., судя по тому, что с этого времени текст носит характер записей о текущих событиях; в основу «Хильдесхаймских» и «Кведлинбургских анналов» положен список, доведенный до 973 г., из чего надо заключить, что изготовлен он был ок. 973/4 г.

К. Хаук, автор последнего исследования, специально посвященного Адальберту как историографу, характеризует распространенное мнение о случайности, внезапности прекращения Адальбертом работы над «Продолжением Регинона» на статье 967 г. как одно из «цепких заблуждений предыдущих исследователей» (Hauck К., 1974, s. 296); однако с гораздо большим основанием к такого рода традиционным заблуждениям можно отнести неосновательный постулат, будто «Продолжение» писалось до назначения Адальберта на магдебургскую кафедру в 968 г. (Kurze, 1899, s. 446-447; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 168; Свердлов, 1, с. 36; и мн. др.); по непонятной причине его придерживается и сам К. Хаук (Hauck К., 1974, s. 299, 332), хотя это плохо согласуется с главным тезисом автора об идейной и композиционной завершенности «Продолжения Регинона». Ни К. Хаук, ни его предшественники не обратили должного внимания на отмеченный еще в конце прошлого века в малоизвестной кильской диссертации К. Изенбарта (Isenbarth, 1889, s. 14) факт: в заключительной статье «Продолжения Регинона» при описании съезда в Вормсе летом 967 г., проведенного Оттоном II накануне отправления к отцу в Италию, говорится, что Оттон II уже тогда, «во время своего первого съезда, загодя выказал многие признаки своих будущих (выделено нами. — А. Н.) мудрости и милосердия» (Cont. Regin., р. 178: «... in primo suo placito ... plurima futurae prudentiae simul et clementiae suae indicia premonstravit»). Совершенно ясно, что эти слова никак не могли быть написаны в том же 967 г. и, будучи сказаны о двенадцатилетнем мальчике (Оттон II родился в 955 г.), отсылают читателя к позднейшему времени — очевидно, к периоду самостоятельного правления Оттона II (после марта 973 г.).

В пользу традиционного взгляда о завершении работы над «Продолжением Регинона» в 967 г., насколько нам известно, выдвигалось только два соображения. Во-первых, «Продолжение» послужило одним из источников для анналов, которые были начаты в швабском монастыре Айнзидельн ок. 966 г. (Keller Н., 1964, s. 57). Во-вторых, сообщая о болезни и выздоровлении майнцского архиепископа Вильгельма летом 967 г., Адальберт пишет так, как будто ему ничего не известно о смерти Вильгельма 2 марта следующего года (Lintzel, 1961, s. 400, Anm. 5). Первый аргумент легко отвести, так как в «Айнзидельнских анналах» труд Адальберта содержится не целиком, а только в части до 939 г.; видимо, именно это обстоятельство дало повод в свое время В. Ваттенбаху высказать догадку, что Адальберт работал над «Продолжением Регинона» примерно до 964 г., а затем сочинение было продолжено неизвестным монахом трирского монастыря св. Максимина (Wattenbach, 1893, s. 367; idem, 1904, s. 410). Однако, вероятнее, прав К. Хаук, который говорит о первой редакции «Продолжения», доведенной до 939 г. (так называемой Continuatio I). Второй же довод свидетельствует, вообще говоря, лишь о том, что в момент работы над статьей 967 г. Адальберт вовсе не намеревался заканчивать своего труда и рассчитывал сказать о смерти Вильгельма в своем месте. Таким образом, этот аргумент М. Линтцеля ничего не доказывает, ибо, согласно принятому мнению, которого не оспаривает и сам М. Линтцель, работа над «Продолжением Регинона» оборвалась внезапно в силу каких-то внешних причин (обычно считается, что такой причиной стало назначение Адальберта на магдебургскую кафедру в 968 г., с чем нельзя согласиться ввиду приведенного выше наблюдения К. Изенбарта).

Другое дело, что само мнение о формальной незавершенности «Продолжения Регинона» было оспорено К. Хауком. Впрочем, именно в этом пункте историк не вполне считается со всеми текстологическими фактами. Рассматривая рассказ о рождественских торжествах Оттонов, отца и сына, в Риме в 967 г. как заранее запланированный композиционный финал, К. Хаук не придает должного значения тому факту, что рассказ этот имеется только в выписках из «Продолжения» в составе созданной почти через двести лет компиляции «Саксонского анналиста» (Ann. Saxo, p. 620). Не исключено, что эта концовка вовсе не принадлежит перу Адальберта; во всяком случае добавлена она достаточно неумело: в результате в статье 967 г. оказалось два Рождества. Но даже если описание рождественского празднества 967 г. и добавлено самим Адальбертом, то сделано это было после значительной паузы, во время которой успели возникнуть списки, такого добавления еще не содержащие. Следовательно, тезис о внезапном прекращении работы над «Продолжением Регинона» на статье 967 г. остается в силе.

Итак, утвердившееся убеждение, будто «Продолжение Регинона» было создано в 965—967 гг., оказывается, в сущности, ни на чем не основанным. Между окончанием первой редакции (по К. Хауку) ок. 965 г. и возобновлением работы (по всей вероятности, уже в правление Оттона II после 973 г.) имел место перерыв, так же как и в статье 967 г. между описанием выступления Оттона II в Италию в сентябре и рассказом о его коронации на Рождество того же года. Если так, то «Продолжение хроники Регинона» из числа потенциальных источников херсфельдского анналиста, скорее всего, следует исключить по чисто хронологическим соображениям: ведь составитель «Херсфельдских анналов» должен был успеть воспользоваться «Продолжением» до 974 г.

Из сказанного следует весьма важный для обсуждаемой темы вывод: «Продолжение Регинона» и анналы херсфельдской традиции являются не зависящими друг от друга источниками о посольстве княгини Ольги к германскому королю Оттону I.

Допустимо думать, что сведения о русском посольстве в «Херсфельдских анналах» имеют херсфельдское же происхождение: аббаты Гюнтер (959—962) и Эгинольф (962—970) были близки ко двору Оттона I (Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 42; Свердлов, 1, с. 112, примеч. 1). Вероятно, однако, дело обстояло иначе. В части до 973 г. «Хильдесхаймские» и «Кведлинбургские анналы» восходят к херсфельдскому протографу не прямо, а через посредство «Больших хильдесхаймских анналов», в самостоятельном виде не сохранившихся; эти последние были использованы также Лампертом и составителем «Альтайхских анналов», но уже наряду со списками «Херсфельдских анналов» (см. стемму). Таким образом, интересующие нас сведения теоретически могли бы иметь как херсфельдское, так и хильдесхаймское происхождение. Но есть памятник, который воспринял херсфельдское летописание непосредственно, помимо «Больших хильдесхаймских анналов»: это анналы Вайсенбургского монастыря в Эльзасе (изданы в качестве приложения к Lamp.), и данных о русском посольстве в них нет.

Отсутствие сведений о русском посольстве в «Вайсенбургских анналах» обычно объясняют тем, что вайсенбургский историограф сокращал свой херсфельдский оригинал (Holder-Egger, 1894, р. XXVIII; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 42), однако не всегда такое универсальное объяснение выглядит удачным. Так, приходится считать опущенной статью 973 г. с повествованием об имперском съезде в Кведлинбурге перед кончиной Оттона I. Еще более несообразным представляется исключение вайсенбургским автором статьи 960 г. со сведениями об Адальберте, поскольку в 966— 968 гг. этот последний был здешним настоятелем (Cont. Regin., р. 177), а в 968—981 гг. — непосредственным священноначальником Вайсенбургской обители (с 968 г. Вайсенбург — несомненно, по инициативе Адальберта — был приписан к магдебургской митрополичьей кафедре: DD Ott. I, №365). В силу сказанного считаем, что источником сведений о посольстве 959 г. в анналах херсфельдской традиции были «Большие хпльдесхаймские анналы», т. е. добавления к херсфельдскому протографу, сделанные на основе записей, которые начали вестись при кафедральном соборе в Хильдесхайме при епископе Отвине (954—984). В этой связи показательно, что фраза «Хильдесхаймских», «Кведлинбургских» и «Альтайхских анналов» «il lique per omnia mentiti sunt» («они же во всем солгали») находит себе буквальное соответствие в статье 992 г. «Хильдесхаймских анналов», которая заведомо восходит не к «Херсфельдским», а к «Большим хильдесхаймским анналам» и в которой о славянских послах во время войны под Бранибором-Бранденбургом сказано: «sed illi more solito mentiti sunt per omnia» («но они по обычаю во всем солгали») (Ann. Hild., р. 25).

Эти источниковедческие наблюдения помогают дать правильную оценку противоречивым суждениям историографии о посольстве киевской княгини к германскому королю.

* * *

До недавнего времени господствовала точка зрения, что просьба Ольги прислать на Русь «епископа и священников» действительно имела место, хотя расценивался этот факт по-разному. Иногда считалось, что высказанная русскими послами просьба отражала реальные намерения Ольги в связи с неудачей ее поездки в Константинополь (Пархоменко, 1911; он же, 1913, с. 133-146; Приселков, 1913, с. 12; Poppe, 1992, р. 276); чаще же в русском посольстве в Германию усматривался только политический маневр с целью оказать давление на Византию, занявшую якобы неуступчивую позицию в деле крещения Руси, как оно виделось властной киевской правительнице, или не пожелавшую пойти навстречу каким-то другим ее пожеланиям (Фортинский, 1888, с. 118-119; Vernadsky, 1949, р. 41; Левченко, 1956, с. 223; Пашуто, 1968, с. 66-67; Свердлов, 1972б, с. 285-286; Алпатов, 1973, с. 67; Müller L., 1987, s. 84-85; Рапов, 1998, с. 170-172 [автор высказывает, кроме того, догадку, что властную Ольгу привлекала созданная Оттоном I система, инкорпорировавшая церковь в общегосударственные структуры]; и др.); высказывалось даже мнение, что русская княгиня действовала «в духе кирилло-мефодиевской традиции, проявив понимание идеи единства христианского мира» (Paszkiewicz, 1954, р. 43; idem, 1996, s. 50). Для традиционных представлений об изначальности и исключительности церковно-религиозных связей Руси с Византией сведения немецких источников об Ольге были, конечно, «неудобны», так что в результате возникали даже беспочвенные догадки, будто люди, представившиеся русскими послами, на самом деле были просто авантюристами, искавшими богатых подарков (Соловьев С. Μ., 1, с. 302, примеч. 217; Карташев, 1959, с. 103), или будто посольство вымышлено Адальбертом, чтобы «как-нибудь оправдать свою киевскую авантюру»(!) (Рамм, 1959, с. 35). И даже критически мыслившие исследователи уступали соблазну так или иначе скомпрометировать эти сведения, поставив их в один ряд с одиозными попытками позднейших католических авторов, по характерному выражению Е. Е. Голубинского, «восхитить нас у греков». В результате история с Адальбертом приписывалась миссионерскому рвению самого Оттона I, тогда как Ольга преследовала будто бы какие-то иные цели, о которых остается только догадываться (Макарий [Булгаков], 1868, с. 252; он же, 1994, с. 216; Голубинский, 1/1, с. 82-83; Грушевський, 1, с. 456). Именно этот тезис взят под защиту в появившихся почти одновременно исследованиях А. Н. Сахарова (1979, с. 25-51; он же, 1980, с. 293-298) и Ж.-П. Ариньона (1980, с. 113-124); в многочисленных работах по истории древнерусской церкви, появившихся в связи с юбилеем крещения Руси, сведения «Продолжения Регинона» затрагивались только при обсуждении вопроса о времени крещения княгини Ольги.

Исходным для А. Н. Сахарова стало общее суждение, что «русское феодализирующееся общество в то время еще не было готово ... принять крещение»; языческая «партия» в Киеве доминировала, так что дальновидная Ольга не могла помышлять о введении христианства (Сахаров, 1979, с. 40). Главный аргумент Ж.-П. Ариньона, напротив, предельно конкретен: если Ольга действительно имела в виду утверждение церковной организации на Руси, то почему, задается вопросом французский историк, она обратилась к германскому королю, а не к папе, в компетенцию которого, собственно, и входило создание новых епископий (Ариньон, 1980, с. 121)? Этих сомнений оказалось достаточно для того, чтобы оба исследователя отвергли согласные показания немецких источников, объявив их тенденциозной фальсификацией. Такое заключение кажется нам поспешным, даже если не выходить за пределы аргументации, предложенной его авторами.

Во-первых, всякая фальсификация должна иметь свои мотивы, но в названных работах они отнюдь не разъясняются. Коль скоро инициатива отправления на Русь епископа исходила от Оттона I, а русские послы, прибывшие для общих переговоров о «мире и дружбе», только дали на то свое согласие, как предполагает А. Н. Сахаров (1980, с. 295-296), то почему бы Адальберту так и не написать в своей хронике? Разве миссионерская активность могла быть предосудительна в глазах ее читателей? Далее, для убедительной дискредитации источника необходима источниковедческая критика. Такой критики ни тот, ни другой историк не дали, обсуждая только данные «Продолжения Регинона» и ошибочно считая сведения херсфельдской анналистики их парафразом. Но поскольку херсфельдская (на самом деле, по всей вероятности, хильдесхаймская) информация о русском посольстве и информация Адальберта в «Продолжении Регинона», как мы старались показать выше, не зависят друг от друга и поскольку, далее, и в том, и в другом случае недвусмысленно сообщается о церковно-религиозных целях посольства, то мысль о фальсификации надо оставить.

Во-вторых, оба приведенные критиками «Продолжения Регинона» соображения уязвимы и сами по себе. Пусть даже уровень общественноэкономической и идеологической зрелости Древнерусского государства при Владимире Святославиче в 80-е гг. X в. был качественно иным по сравнению с началом 60-х гг., но отказывать только по этой причине киевской княгине в намерении крестить народ было бы все-таки несправедливо. Вошедшая в пословицу ревность неофитов нередко заставляла самых практичных из них браться за решение непосильных или несвоевременных задач (ср., например, попытку Владимира сломать традиционный порядок престолонаследия на Руси, заменив практику наследственных разделов примогенитурой по византийскому образцу: Назаренко, 1995в, с. 85-86, 91-92, примеч. 14-15; Поппэ, 1997, с. 116-117). Если же верить летописному рассказу о прениях между Ольгой и Святославом, княгиня как раз вынашивала планы крещения Руси, для чего ей было необходимо крещение сына: «Аще ты крестишися, все имуть то же створити» (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 52); именно так понимает летопись и А. Н. Сахаров (1979, с. 40). Но признавая стремление Ольги крестить Русь, как можно отрицать, что деятельная правительница могла предпринимать практические шаги в этом направлении? Ольга приняла крещение, но якобы не пыталась установить церковной организации, хотя и старалась христианизовать Русь (Сахаров, 1980, с. 282-284). Но как одно возможно без другого? Думаем, положение дел на Руси было далеко от определенности. Здесь шла активная внутриполитическая борьба, борьба христианской «партии» внутреннего устроения и языческой «партии», мыслившей привычными понятиями внешней экспансии. Раздор внутри княжеского семейства по этому принципиальному вопросу — всего лишь наиболее заметное проявление такой борьбы, которое потому и было зафиксировано преданием, попавшим затем в «Повесть временных лет». То же продолжавшееся противостояние христианской и языческой частей верхушки древнерусского общества наложило свой отпечаток и на позднейший конфликт между братьями Ярополком и Владимиром Святославичами (см. главу VII).

Об участии папы в поставлении Либуция, а затем и Адальберта миссийными епископами для языческой Руси сведений действительно нет — в этом Ж.-П. Ариньон прав. Однако в данном случае не стоило бы так полагаться на argumentum ex silentio. Ок. 948 г. Оттоном I было организовано пять новых епархий: две — на славянских землях Германского королевства (в Хафельберге и Бранденбурге) и три — в Дании (в Шлезвиге, Рибе и Орхусе); вероятно, в 968 г. к ним присоединилось также новоучрежденное епископство для славян-ободритов в Старграде-Ольденбурге. О том, что Рим так или иначе участвовал в этом, известно только относительно Хафельберга и Бранденбурга, да и то исключительно потому, что сохранились их учредительные грамоты, в которых отмечено присутствие при акте основания папского легата Марина (DD Ott. I, №76, 105; Böhmer, II/l, №134, 169; Lübke, 2, №83-84). Нарративные источники об ...

[отсутствуют страницы 294-295]

...

дебургской архиепископии только потому, что натолкнулся на противодействие майнцского и хальберштадтского прелатов (которые должны были поступиться частью своих диоцезов), терпеливо ожидавший естественного устранения этого досадного препятствия (митрополия была учреждена лишь после смерти Бернхарда Хальберштадтского: Hauck А., 3, s. 113-123; Claude, 1972, s. 63-95; см. также главу VI), был целеустремленным, но расчетливым и практичным политиком. По Ж.-П. Ариньону, затея с русским епископом была следствием желания Оттона I продемонстрировать папе, что он, Оттон, «de facto осуществляет императорские прерогативы» (Ариньон, 1980, с. 122). Однако право устраивать новые епархии, как мы видели, было совершенно официально уступлено королю папой Агапитом II еще в 955 г. Догадка французского историка неудачна еще и потому, что предполагает, будто папа сопротивлялся каким-то церковно-организационным планам германского короля. Но для подобных подозрений нет ровным счетом никакого основания. Очевидно, здесь имеет место нередкая и в других случаях (на это обстоятельство обратил внимание Г. Телленбах: Tellenbach, 1984, s. 170, 172-173) невольная, но совершенно неоправданная, ретроекция конфликтности отношений между папством и империей, которая (конфликтность) была типична для второй половины XI в. (борьба за инвеституру), на период, столетием более ранний. Никаких свидетельств такой конфликтности для времени ок. 960 г. не видно; напротив, Иоанн XII надеялся на помощь Оттона I в Северной Италии.

Отрицая, как и А. Н. Сахаров, религиозные мотивы посольства княгини Ольги, Ж.-П. Ариньон (1980, с. 122-123) представляет дело так, будто киевской правительницей руководила только забота о русских торговых интересах в Европе (ср. ниже аналогичные аргументы применительно к целям поездки Ольги в Константинополь). Трудно, разумеется, спорить против предположения, что тема торговли могла присутствовать на переговорах 959 г., но при всем том из известных фактов русско-немецких торговых связей X в. (см., в частности, главу III) еще невозможно вывести никаких определенных заключений относительно намерений Ольги в 959 г. Не убеждает и гипотеза французского историка о связи между ролью майнцского митрополита Вильгельма в назначении Адальберта и предполагаемой особой заинтересованностью Майнца в торговле с Русью. Если бы дело обстояло так, то Вильгельм должен был бы проявить себя уже при поставлении Либуция, тем более что этот последний происходил из майнцского монастыря св. Альбана, аббатом которого был сам Вильгельм (при Оттоне I монастырь св. Альбана переживает новый расцвет: Falck, 1972, s. 29-30, 35, 94). Между тем Либуция рукополагал гамбургский архиепископ Адальдаг, причем делал это во Франкфурте, т. е. на канонической территории майнцской церкви. Трудно не видеть во всем этом демонстративного самоустранения Вильгельма от дел церковного устроения миссийных территорий на Востоке — следствия его конфликта с отцом (Вильгельм был внебрачным сыном Оттона I и славянки), длившегося с 955 г. и вызванного первоначальными планами короля организовать миссийную митрополию для славян на базе кафедры в Хальберштадте, которая, тем самым, отторгалась от Майнца. Урегулирование конфликта приходится как раз на конец 960—начало 961 г. (Claude, 1972, s. 66-78, особенно 76-77); именно с этим урегулированием скорее всего и связана внезапная активность Вильгельма в деле создания епархии для Руси весной 961 г. Ходатайство майнцского архиепископа за трирского монаха (Трир был отдельной митрополией) не выглядит неестественным, так как Адальберт был продолжительное время нотарием королевской канцелярии (это на основании анализа ряда актов канцелярии 954—958 гг. показал еще Т. Зиккель: Sickel, 1885, s. 361-362; впервые Вильгельм назван эрцканцлером в грамоте Оттона I от февраля 956 г. [DD Ott. I, №176], в составлении которой принимал участие Адальберт), а ее, наряду с кёльнским архиепископом Бруно, братом короля, возглавлял Вильгельм. Практика подбирать кандидатуры на вакантные епископские должности из состава королевской канцелярии, вопреки неосновательным сомнениям М. Б. Свердлова (1, с. 35), была обычной для церковной политики государей Саксонской династии, являясь составной частью так называемой Reichskirchensystem (Fleckenstein, 1966, s. 52-58).

Итак, при анализе событий 960-х гг. в связи с посольством киевской княгини Ольги к германскому королю Оттону I необходимо исходить из следующего. Во-первых, нет никаких оснований сомневаться в достоверности двух взаимонезависимых немецких источников — «Продолжения хроники Регинона» и анналов херсфельдской традиции, согласно свидетельствующих, что русское посольство преследовало религиозно-политические цели. Во-вторых, этому дипломатическому шагу Киева невозможно дать верной и полной оценки, опираясь только на общие соображения. Несомненно, он имел вполне определенные политические причины и вполне определенные политические цели. Понять их можно только при условии максимально полного, насколько то позволяют источники, учета конкретной международной обстановки той поры, в первую очередь — русско-византийских и немецко-византийских отношений.

Коль скоро мы продолжаем считать предпочтительной датировку визита Ольги в Царьград 957 г., то, исходя из времени ее последнего приема императором — 18 октября, приходится думать, что княгиня вернулась в Киев либо в самом конце этого года, либо уже в следующем навигационном сезоне, так как путь из Киева в Константинополь по воде занимал около шести недель (Dvorník et al., 1962, p. 37 [комментарий Д. Д. Оболенского]; Dimitroukas, 1997, s. 603-605); если верна интерпретация фресок лестничной башни киевского Софийского собора С. А. Высоцким (1989б, с. 164-201), который связывает их сюжеты с пребыванием Ольги в византийской столице, то изображение на них новогодних празднеств, «брумалий» (Кондаков, 1888, с. 293; Айналов — Редин, 1890, с. 336; о возобновлении Константином VII праздника брумалий, отмененного Романом I, см.: Const. De cerim. II, 53, p. 606; Theoph. Cont., p. 456.21-457.8; Продолж. Феоф., с. 189). свидетельствовало бы в пользу предположения о зимовке княгини в Константинополе. Вскоре, в 958 или самое позднее в 959 г., если верить летописи, она принимала ответное греческое посольство (ПСРЛ, 1, стб. 62-63; 2, стб. 51; эти летописные данные не вызывают подозрений, так как ответные посольства были обычной чертой византийской дипломатической практики). В том же 959 г. киевская правительница отправила своих послов в Германию, которых Оттон I принял (в предположении, что верна последовательность изложения событий в «Продолжении Регинона») после возвращения из похода против славян. Это позволяет сделать некоторые хронологические уточнения. Речь идет о войне против полабских славян в 957—960 гг. (Lübke, 2, №105, 106, 108, 109). Точность «Продолжения Регинона» в данном случае иногда подвергается сомнению; считают, что хронист ошибочно отнес к 959 г. поход, на самом деле состоявшийся в предыдущем году (Köpke — Dümmler, 1876, s. 310, Anm. 2; Böhmer, II/l, №263a, 275b; Lübke, 2, №108). Однако надо отметить, что итинерарий Оттона I в 959 г. хорошо согласуется с данными «Продолжения» — по крайней мере с 3 апреля по 2 июля король пребывал в Восточной Саксонии (Кведлинбурге, Вальбеке, Магдебурге: Böhmer, II/l, №265а—273), т. е. на границе с полабскими славянами. Гибель Титмара, графа Северной Тюрингии (Nordthüringgau), о которой сообщает «Продолжение Регинона», есть основания относить к 3 октября (Schölkopf, 1957, s. 53-54); следовательно, военные действия продолжались еще в октябре. Отсюда заключаем, что русское посольство было принято Оттоном I не ранее октября, а прибыло в Германию не ранее июля и было вынуждено дожидаться возвращения короля из похода. Сказанное означает, что прибытие греческого посольства в Киев и отправление русского посольства в Германию хронологически оказываются максимально сближены и уже одно это заставляет подозревать связь между ними.

Действительно, и древнерусские, и византийские, и немецкие источники о визите Ольги в Царьград («Повесть временных лет», хроника Иоанна Скилицы, «Продолжение хроники Регинона Прюмского») независимо друг от друга выдвигают на первый план именно религиозные мотивы киевской княгини, т. е. те, которыми она руководствовалась и отправляя послов к Оттону I. Отсюда следует неизбежный вывод — и его неоднократно делали историки — что Ольга была неудовлетворена результатами своей поездки на берега Босфора. Поколебать этот вывод можно, только отвергнув данные всех источников о целях киевской княгини в ее сношениях с византийским императором и германским королем; сделать это по крайней мере относительно русско-немецких переговоров, как мы старались показать, трудно. Усомниться в религиозно-политическом характере поездки Ольги в Константинополь возможно, если стать на одну из следующих точек зрения: либо княгиня прибыла туда уже крещеной (в 955 г. в Киеве), либо она посетила византийскую столицу дважды, причем в первый раз (и якобы именно это ее пребывание описано в обряднике Константина Багрянородного) она покинула Византию еще язычницей. Обе эти точки зрения, как мы видели, представлены в историографии, и об их неудовлетворительности сказано достаточно. Признаки ухудшения русско-византийских отношений можно усматривать уже в ходе пребывания Ольги в Константинополе, сравнивая описания Константином VII двух ее приемов, которые разделены промежутком в шесть с половиной недель, очевидно, наполненных переговорами. Г. Г. Литаврин (1982, с. 91-93) справедливо указал на кричащую разницу в сумме даров, полученных княгиней после первого и второго приемов — 500 и 200 милиарисиев (милиарисий — византийская серебряная монета) (Const. De cerim. II, 15, p. 597.22-598.1, 8); то не был просто нейтральный нюанс протокола, так как послы багдадского халифа получили после обоих приемов одну и ту же сумму в 500 милиарисиев (ibid., р. 585.18-19, 592.10). Эти наблюдения заставляют внимательно отнестись и к сообщению летописной повести об Ольге, вкладывающей в уста княгини высокомерный отказ на просьбу василевса прислать ему «вои в помощь»: «Аще ... такоже постоиши у мене в Почаине (днепровская затока, служившая стоянкой кораблей в Киеве. — А. Н.), якоже аз в Суду (константинопольская гавань; вероятно, ← др.-сканд. sundr «залив, бухта». — А. Н.), то тогда ти дам» (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 51).

Летописной повести присуща определенная противоречивость: с одной стороны, Ольга недовольна итогами своего путешествия в Царьград, с другой, — император нарек ее «дщерью», что означало бы не просто включение княгини (а тем самым и Руси) в византийскую идеальную иерархию правителей и государств (Dölger, 1953а, s. 170, Anm. 24; Сахаров, 1979, с. 36-37), но и усвоение ей в этой иерархии весьма высокого места, равного, например, месту болгарского царя — духовного «сына» императора.[19] Причину такой противоречивости искали в предполагаемом контаминировании летописью двух первоначально самостоятельных преданий о крещении Ольги (условно говоря, «церковного», относительно раннего, и позднейшего «светского», фольклорного: Шахматов, 1908в, с. 108-118; Приселков, 1913, с. 8-9; Лихачев Д. С., 1947, с. 63-65; он же, 1996, с. 440-441) или рассказов о двух поездках ее в Константинополь (Литаврин, 1986б, с. 56). В более ранней работе мы также были склонны придавать этому диссонансу в летописной повести особое значение, подвергая сомнению версию о наречении киевской княгини императорской «дщерью» (Назаренко, 1990а, с. 31). Между тем информация летописной повести об Ольге имеет,возможно, более единообразное происхождение (Müller L., 1988, s. 785-796). Кроме того, необходимо учитывать также, что крещальное имя Ольги «Елена», данное в честь супруги Константина VII августы Елены Лакапины, действительно предполагает наречение ее духовной дочерью императорской четы — такова была практика «политических» крещений средневековья (Angenendt, 1984, s. 5-11). Думаем, считать наречение Ольги императорской «дщерью» и ее неудовлетворенность итогами своего визита в Константинополь вещами несовместимыми совершенно необязательно. Крещение княгини произошло до приемов во дворце и переговоров (прав Г. Г. Литаврин [1986б с. 55], считая, что крещение «после встреч с императором и переговоров ... было бы крупным дипломатическим промахом»), во время которых и обозначились расхождения сторон, вызвавшие раздражение Ольги. Какова могла быть его причина?

Трудно согласиться с предположением, что император мог препятствовать киевской княгине в христианизации Руси, как иногда думают (см., например: Пашуто, 1968, с. 66). Если у Оттона I Ольга просила «епископа и священников», то едва ли она требовала большего от Константина VII; между тем в представлении императора Русь была достойна архиепископа — именно архиепископом именуется анонимный архиерей, отправленный на Русь в 60-х гг. IX в. якобы Василием I (867—886), дедом Константина VII, в написанной или отредактированной этим последним биографии Василия Македонянина (Theoph. Cont., р. 342.1; Продолж. Феоф., с. 142; на значение этого известного свидетельства для обсуждаемой проблемы указал Л. Мюллер: Müller L., 1987, s. 82). Проявившееся, как мы видели, уже к моменту второго приема Ольги недовольство императора прошедшими переговорами мешает принять объяснение, предложенное А. Поппэ: по его мнению, обещанный Ольге епископ так и не прибыл из-за неурядиц в отношениях между императором и патриархами Феофилактом и Полиевктом (не помог даже вторичный визит княгини!), после чего раздосадованная правительница Руси обратилась к германскому королю (Poppe, 1992, р. 275-276); напомним также, что эти неурядицы не стали препятствием для отправления несколькими годами ранее в Венгрию епископа Иерофея.

Очевидно, причину недовольства Ольги надо искать вне сферы церковно-политических отношений, которые были лишь одной из тем русско-византийских переговоров. Действительно, состав русской делегации во время приемов Ольги во дворце, если отвлечься от присутствия княгини и ее личной свиты, схож с тем, в каком она (делегация) выступала во время переговоров при заключении договора 944 г.: в обоих случаях присутствует большая группа послов (oι αποκρισιάριοι) и купцов (οι πραγματευταί) или, по древнерусской терминологии договора, «слов и гостей»; в договоре их обозначено соответственно 24 и 28 (или 29) (ПСРЛ, 1, стб. 46-47; 2, стб. 35-36), на приемах во дворце с Ольгой — 20 и 43 во время первого приема и 22 и 44 — во время второго (De cerim. II, 15, р. 597.12, 598.10-11; склонный к экстравагантным догадкам О. Прицак видит в несовпадении числа «слов и гостей» 9 сентября и 18 октября, как и в некоторых других различиях, свидетельство того, будто первый прием происходил в 946, а второй — в 957 г. [Pritsak, 1985, р. 12-14], что трудно расценить иначе как курьез). Итак, принятие христианства «архонтиссой росов» было лишь составной частью масштабных межгосударственных переговоров. Обратим внимание на то, что снижение сумм дара коснулось только Ольги, ее людей и купцов, которые после второго приема получили по шесть милиарисиев, тогда как после первого им было выплачено вдвое больше. Эта диспропорция — самая крупная, за исключением Ольги, которой сумма была уменьшена в 2,5 раза; «анепсию» (родственнику) княгини во второй раз выплатили только на 1/3, людям княгини — на 40% меньше, тогда как величина даров послам, переводчикам и священнику осталась неизменной. Особенно показательно, что уменьшение выплат не коснулось послов, т. е. представителей других членов княжеского семейства (Назаренко, 1996г, с. 58-63). Эти наблюдения наводят на мысль, что Ольга безуспешно пыталась добиться для древнерусских купцов каких-то новых преимуществ при торговле на византийских (прежде всего, столичных) рынках сравнительно с теми, которые были зафиксированы договором 944 г. В чем именно они состояли, можно только гадать, но ясно другое: княгиня явно рассчитывала, что ее крещение и перспектива христианизации Руси дают право на новый, более выгодный для русской стороны договор с империей. Однако она, похоже, ошиблась.

В то же время бесспорное присутствие торгово-политической темы на переговорах Ольги с Константином VII, разумеется, никоим образом не может служить не только аргументом против тезиса о крещении княгини в ходе этого пребывания в Византии, но и самодостаточным основанием для того, чтобы объяснить ее визит, как вынуждены считать те исследователи, которые в том или ином варианте относят крещение Ольги к более позднему времени (Obolensky, 1990, р. 157; Kresten, 2000, s. 9, 40-41; и др.). Практика заключения торговых договоров, как то хорошо видно и из древнерусской летописи, вовсе не предполагала приезда князя в Константинополь; напротив, она была выстроена подчеркнуто симметрично, чтобы избежать впечатления неравноправности договаривающихся сторон: текст договора писался одновременно «на дъвою харатию», а для его клятвенного скрепления посылались греческие послы в Киев и русские — в Константинополь (Malingoudi, 1994, s. 101-106); тем более присутствие князя не требовалось на предварительных переговорах. В этом отношении более убедительным представляется даже несколько старомодное предположение Е. Е. Голубинского (I/1, с. 78), что в Царьград Ольгу привело простое любопытство неофитки.

Если продолжить сравнение первого и второго приемов, то придется отметить еще одну деталь: на первом присутствовали «люди Святослава», число которых не названо (οι άνθρωποι του Σφενδοσθλάβου: Const. De cerim. II, 15, p. 597.14; есть основания думать, что их было пятеро: Литаврин, 1982, с. 73); они получили по пять милиарисиев — меньше, чем не только «люди», но даже рабыни (!) (αι δουλαι: ibid., р. 598.10) Ольги во время второго приема, а на втором приеме они вообще не упоминаются. Нам кажется крайне маловероятным, чтобы такая картина отражала реальное положение Святослава Игоревича в древнерусской правящей верхушке, как полагает Г. Г. Литаврин (1982, с. 85-86), будучи убежден, будто протокольная иерархия внутри русской делегации была исключительно внутренним делом русской стороны. В договоре 944 г. посол Святослава, тогда еще совершеннейшего дитяти, назван на втором месте — после посла самого Игоря и перед послом Ольги. Конечно, во время правления матери Святослав был оттеснен на второй план и, видимо, княжил (первое время под надзором дядьки-воеводы) в далеком Новгороде (см. выше), но, тем не менее, в русской делегации он, в отличие от прочих «архонтов», был представлен не просто (или не только) послом, а (также и) целой группой своих «людей», что явно свидетельствует о его выделенном положении. Поэтому дискриминация «людей» Святослава в Константинополе выглядит слишком скандальной. Следовательно, она исходила скорее всего от византийских властей. Если так, то не столь уж невероятной выглядит не раз высказывавшаяся в историографии мысль (последний раз, кажется, Л. Мюллером: Müller L., 1987, s. 81-82), что среди прочего Ольга вынашивала, возможно, и планы русско-византийского династического союза, будучи осведомлена о соответствующем болгарском прецеденте — браке в 927 г. болгарского престолонаследника (впоследствии — царя) Петра с внучкой императора Романа I Марией (Shepard, 1995, р. 121-149). Эти планы были вряд ли осуществимы, так как взгляды Константина VII на матримониальные союзы представительниц императорского семейства с «варварами» отличались крайним консерватизмом: подобные предложения он именовал не иначе как «неразумными и нелепыми домогательствами» (Const. DAI, cap. 13.104-105, 1967, р. 70; 1989, р. 58-59: αιτησις παράλογος και απρεπής). Распространяясь на эту тему в широко известных пассажах главы 13 своего трактата «Об управлении империей», он не мог скрыть чрезвычайного раздражения — в том числе и поступком Романа I. Предлагая брак Святослава с гречанкой, киевская княгиня, не подозревая о том, наступила на больную мозоль, и потому понятно, что реакция Константина VII могла оказаться столь нервной и отразиться на деталях протокола. Ввиду сказанного выше о демонстративно ущемленном статусе «людей» Святослава во время первого дворцового приема, естественно задаться вопросом, не оказались ли те или иные обстоятельства, связанные именно с персоной Святослава, одной из причин недовольства Константина Багрянородного и Ольги друг другом? Если наши наблюдения соответствуют действительности, то приходится констатировать, что и в этих своих надеждах русская княгиня обманулась. «Люди» Святослава были оскорблены и покинули столицу империи уже после первого приема. Не исключаем даже, что отказ Святославу в греческой невесте повлиял на его (и его советников) решение остаться в язычестве.

Таким образом, источники дают достаточно возможностей верифицировать сообщение «Повести временных лет» о недовольстве княгини Ольги результатами своего визита в Царьград. Запланированное радикальное сближение с Византией, одним из элементов которого стало крещение правительницы Руси, в той мере, в какой оно представлялось мысленному взору Ольги, не удалось; перезаключение русско-византийского договора на новых началах не состоялось. Разочарование было велико, так что княгиня, со своей стороны, позволила себе политическую демонстрацию: она отказалась взять на Русь греческого (архи)епископа в надежде, что через некоторое время по зрелом размышлении император изменит свою жесткую позицию. Однако с прибытием на следующий год византийского посольства стало ясно, что этого не произошло, и княгиня предприняла еще один демонстративный шаг— отправила послов в Германию. Как показали последующие события, он произвел впечатление на Константинополь. Думать так позволяют некоторые обстоятельства немецко-византийских отношений той поры.

В декрете венецианского дожа Петра IV Кандиана от июня 960 г. находим не вполне понятное на первый взгляд сообщение: глава венецианского правительства запрещает перевозить в Константинополь на венецианских кораблях переписку из Саксонии, Баварии и Ломбардии, поскольку раздражение, которое она вызывает при византийском дворе, отражается на престиже Венеции; раздражение это было столь велико, что «с нашими (венецианскими. — А. Н.) грамотами, которые мы по обычаю направили императору с поздравлениями от нашей республики», поступили «с бесчестьем, ... обращаясь с ними, как с пустым местом» (Urk. Venedig, №13, p. 21: «... nostri homines accipiebant epistolas de infra regno Italico et de Baioaria, similiter et de Saxonia, et de aliis partibus, et eas ad Constantinopolim ad imperatorem deferebant. Unde magna vituperatio erat in nobis et nostra patria, et dishonorem (так! — A. H.) in nostras cartulas, quas ad imperatorem pro salutatione nostre patrie consueti eramus transmittere. Ad magnam utilitatem erant recepte, et pro nihilo eas habebant»). Дата документа в сохранившихся списках — в 24-й год Романа II, в III индикт — явно ошибочна; от какого бы года ни вести счет лет правления Романа II, от начала ли соправления с отцом, т. е. 946 г., или от начала самостоятельного царствования в 959 г., 24-го года получить никак нельзя, потому что Роман умер в 963 г.; остается положиться на датировку III индиктом, который в правление Романа II приходился на 959/60 сентябрьский год. В том же 960 г. известный дипломат, специалист по «византийским делам», кремонский епископ Лиудпранд почему-то пребывал на острове Паксос близ эпирского побережья, т. е. в районе византийской границы (Liudpr. Antap. III, 1, p. 74; Lintzel, 1933, s. 57). Оказаться здесь он мог только по пути в Константинополь, поэтому историки говорят кто о состоявшемся (Ohnsorge, 1958d, s. 36; idem, 1962, s. 115), кто о несостоявшемся (Leyser, 1973, p. 30) посольстве Оттона I в Византию; заметим, что ни в компендиум Р. Кёпке — Э. Дюммлера (Köpke — Dümmler, 1876), ни в сборник регестов И. Бёмера — Э. Оттенталя (Böhmer, II/1) данные о посольстве 960 г. не включены. Со слов самого Лиудпранда мы знаем всего о двух его пребываниях в византийской столице: в 949 г. (или чуть ранее? см. выше) по поручению итальянского короля Беренгара II и в 968 г. — Оттона I, так что вряд ли предполагаемое посольство Лиудпранда в 960 г. имело завершение. Почему? Оно не было принято византийскими властями? Нельзя ли связать эти несколько неопределенные данные с резким обострением немецко-византийских отношений в 960 г., отразившимся в венецианском документе? Ответить утвердительно на эти вопросы было бы легче, если бы удалось установить, чем такое обострение могло быть вызвано.

Разлад между Германией и Византией при Никифоре II Фоке (963— 969) имел причиной упорное нежелание властного василевса признавать за Оттоном I императорский титул, принятый им в феврале 962 г., а потому говорить о подобном разладе для последних лет правления Константина VII (ум. 9 ноября 959 г.), по всей видимости, преждевременно. Все, что мы знаем о византийско-немецких отношениях в период самостоятельного царствования Константина VII, характеризует их как лояльные. Хотя проект второго брака престолонаследника Романа II с племянницей Оттона I ок. 952/3 г., как мы помним, не осуществился, это не повело к расстройству отношений между Германией и Ромейской державой; во всяком случае, в феврале 956 г. во Франкфурте среди прочих иностранных посольств, поздравлявших Оттона с решительной победой над венграми при Лехе, было и греческое (Köpke—Dümmler, 1876, s. 278; Dölger, 1924, №664; Lounghis, 1980, p. 203, 476-477). Ничего определенного о немецко-византийских отношениях в последующие три года неизвестно, но не видно и причин, которые могли бы нарушить их мирный характер. Стремление саксонского короля к императорской короне, с которым иногда связывают его безуспешное посольство к папе Агапиту II в 951 г. (Köpke—Dümmler, 1876, s. 199-200: Böhmer, II/l, №201a; король просил папу принять его в Риме, но получил отказ, продиктованный тогдашним хозяином города Альбериком), тогда еще не было явным, а итальянская политика, ставшая позднее главным предметом политических раздоров между Восточной и Западной империями, ограничивалась эпизодическими военными действиями в Ломбардии (поход Оттона I в 951—952 гг. и его сына Людольфа — в 957 г.) и была неудачной: оба похода закончились восстановлением власти Беренгара II.

Итак, судя по всему, немецко-византийский конфликт в первой половине 960 г. был внезапным. На это указывают и болезненная резкость реакции Константинополя, и то ложное положение, в какое неожиданно для себя попало венецианское правительство: вряд ли оно допустило бы доставку дипломатической почты из Германии в Византию на своих кораблях, если бы враждебность между двумя державами не была бы для него новостью. Сделанные наблюдения позволяют предложить следующую реконструкцию хода событий.

В ноябре 959 г. умер Константин VII. Став единодержавным василевсом, Роман II сразу же разослал «дружественные послания» «к болгарам и [прочим] народам запада и востока», в ответ на которые все с радостью «подкрепили мирные договоры» с Византией (Theoph. Cont., p. 470.19-471.2: προς πάντα αρχηγόν ... της Βουλγαρίας και της δύσεως και ҅εωας εθνων αποστελλομένων φιλικων γραμμάτων αυτου πάντες τη τύχη και φιλία αυτου του αυτοκράτορος κράτιστον ανύμνον και φιλικας σπονδας ҅ωμολόγουν; Πрοдолж. Феоф., с. 194; Dölger, 1924, №685). Надо думать, такое послание было отправлено и к Оттону I, с которым новый император наследовал от отца, как мы видели, в целом, дружественные отношения. Однако, рисуя идиллическую картину единодушного подтверждения «мирных договоров», автор «Продолжения Феофана», по меньшей мере, несколько упростил реальное положение дел. Посольство Романа II в Германию прибыло во Франкфурт по расчету времени (путь по морю от Константинополя до Венеции занимал около трех недель: Liudp. Antap. VI, 4, p. 154) приблизительно на Рождество 959 г. или некоторое время спустя. Здесь оно застало русских послов и узнало — вероятно, как о только что свершившемся факте — о посвящении немецкого епископа для Руси. Разумеется, греки не замедлили донести об этом своему императору. Пути официальных посольств более неспешны, чем дипломатических гонцов, и когда венецианцы приблизительно в начале весны 960 г. прибыли в столицу Византийской империи с поздравлениями ее новому владыке, доставив, как обычно, с оказией и какие-то дипломатические бумаги из Германии, они встретили тот обескураживающий прием, который по возвращении посольства в Венецию вызвал весьма нервный декрет дожа. Расстройство немецко-византийских отношений в 960 г. не находило себе удовлетворительного объяснения (Hiestand, 1964, s. 211), пока на его вероятную связь с посольством Ольги в Германию не указал английский историк К. Лейзер (Leyser, 1973, р. 30, 50, not. 8).

Аффектированность, с какой византийское правительство отреагировало на известие о русско-немецком сближении, указывает на сугубую важность для него тех вопросов, которые так и не были решены во время визита Ольги на берега Босфора. Если русские послы говорили с Оттоном I о крещении Руси, то, думаем, об этом же, пусть и наряду с другими вопросами, шла речь и на русско-византийских переговорах в 957 г. Вопрос о крещении есть не в последнюю очередь вопрос о церковно-политической ориентации молодого государства и связан с целым рядом политических условий и двусторонних обязательств, как то хорошо иллюстрируют обстоятельства крещения киевского князя Владимира Святославича в 987— 988 гг. Законы дипломатической игры оставляли за Киевом свободу выбора: довести до конца начатое в Германии или вернуться к переговорам с греками, если те поведут себя достаточно уступчиво. Но ведь в аналогичной позиции находился и Оттон I. Несомненно, он, как и Ольга, отчетливо представлял себе, что официальное включение Руси в сферу миссионерской активности германской церкви в тех условиях означало конфликт с Византией. Король стремился в Рим. Признание его имперских чаяний византийскими императорами было для него, разумеется, много важнее, чем проблематичные выгоды от сближения с Русью. Поэтому, не решая окончательно вопроса о епископе для Руси, он использовал его в качестве козыря в своей византийской политике.

Вот какую миссию, наряду с поздравлениями Роману II, должно было выполнить посольство Лиудпранда, с которым он оказался на Паксосе в 960 г. Именно попытка германского короля завязать переговоры с греками, используя «русский вопрос», и стала, очевидно, причиной задержки уже рукоположенного епископа. О том, что эта причина лежала в сфере тайной дипломатии, тщательно скрывавшейся не только от русских послов, но и от Адальберта, свидетельствует неопределенность, с какой последний пишет в своей хронике о «каких-то задержках» («quibusdam dilationibus»). Еще и поэтому внешне естественную мысль о болезни миссийного епископа, с самого начала помешавшей выполнению его задачи, приходится отбросить (не говоря уже о том, что хворого монаха едва ли поставили бы во главе столь хлопотного предприятия). Высказывалось предположение, что Либуция могли задержать трения между майнцским и гамбургским митрополитами по поводу церковного подчинения новой епископии (Dehio, 1877, s. 124; Rhode, 1964, s. 46). Однако рукоположение Либуция именно Адальдагом скорее всего уже означало его подчинение Гамбургу (Abraham, 1904, s. 8) — такова была ординационная практика (Hauck А., 3, s. 105). Борьба между двумя митрополиями, если она имела место, могла вестись либо до поставления Либуция, либо после его смерти. Мы видели, что посвящение Либуция не кем иным как гамбургским архиепископом имело особые основания: Адальдаг обладал соответствующими полномочиями в качестве папского викария. Кто хиротонисал Адальберта, неизвестно, но не видно никаких веских доводов в пользу мнения, что это делал майнцский архиепископ; вопреки Д. Клауде (Claude, 1972, s. 77), из текста «Продолжения Регинона» это отнюдь не следует. В момент посвящения Адальберта (после 15 февраля 961 г.) Адальдаг скорее всего пребывал при дворе. Исключительная роль, которую гамбургский митрополит играл при особе Оттона I во время второго итальянского похода (конец 961—965 гг.) (Glaeske, 1962, s. 9-12), позволяет предполагать, что и в период подготовки похода он не отлучался от двора; некоторое подтверждение тому — грамота Оттона II от 961 г., в которой Адальдаг упоминается как присутствующий (DD Ott. II, №2).

Момент для Оттона I был благоприятный: уже летом-осенью 960 г. к нему начинают прибывать представители северноитальянской знати, а также папские послы, настойчиво зовущие его на защиту от злодейств Беренгара II. Зная манеру германского короля тщательно готовить осуществление своих политических планов, можно быть почти уверенным, что это не было для него сюрпризом и в 959—первой половине 960 г. поход на Рим был уже делом решенным. Смена власти в Константинополе и посольство из Руси оказались как нельзя кстати. Судя по тому, что летом 961 г. немецкий епископ все-таки отправился на Русь, а упорный отказ греков признать Оттона I императором привел в 960-е гг. Германию и Византию к открытой войне, посольство Лиудпранда 960 г. оказалось безуспешным; неясно даже, добралось ли оно вообще до византийской столицы.

Немецко-византийская война началась в 967/8 г. при Никифоре II, но конфликт 960 г. в течение короткого правления Романа II (959—963), судя по всему, так и не был улажен. Во всяком случае, в первые годы царствования Никифора отношения между Восточной и Западной империями уже были (продолжали оставаться?) враждебными. Так, появление болгарских послов при немецком дворе в 965 г. (Куник — Розен, 1878, с. 52; Ibr. Ja’k., р. 51, 148) можно расценивать как свидетельство антивизантийского союза между Оттоном I и Болгарией накануне болгаро-византийской войны (Иванов, 1981, с. 96; см. также главу VI). Об этой враждебности говорит и попытка папы Иоанна XII, предпринятая им в конце своего понтификата, весной 963 г., втянуть Византию в вооруженную борьбу против Оттона I в Италии. Примерно в мае дружественный Оттону герцог Беневента и Капуи Пандульф I перехватил папских послов, направлявшихся в Византию и Венгрию (!) с просьбами о военной помощи против германского императора (Liudpr. Hist., cap. 6, p. 163; Böhmer, II/5, №315). Эти посольства, несомненно, находились в связи с переменой политики Иоанна XII относительно Германии, что выразилось и в тайных переговорах с Адальбертом, сыном короля Беренгара, который (Адальберт) был в итоге торжественно принят папой в Риме в начале июня 963 г. (Böhmer, II/5, №312, 313, 317). За предположением, что императорский титул Оттона I был якобы признан Романом II, тогда как Никифор II дезавуировал это признание, не стоит ничего, кроме авторитета В. Онзорге (см. прежде всего: Ohnsorge, 1966, s. 176-207). Историк справедливо указывает на титулование Оттона «императором франков» в хронике Скилицы (Scyl., р. 239.75-76, 245.19-20: вождь венгров Вулчу побежден в 955 г. ҅υπo Ωτου του βασιλέως αυτων, т. е. Φράγγων; в 963 г. Ωτος ҅o των Φράγγων βασιλεύς изгоняет папу Иоанна XII) и заключает, что таково было словоупотребление и в источнике Скилицы второй половины X в. Все это так. Но когда именно оформилось такое словоупотребление? Естественнее думать, что не в правление Романа II, а после немецко-византийского мира при Иоанне I Цимисхии в 972 г.; во всяком случае, автор времен Романа II должен был бы знать, что Оттон стал императором только в 962 г., и под его пером допущенный Скилицей анахронизм (Оттон I — «василевс франков» уже в 955 г.) едва ли мыслим.

Такая жесткая позиция правительства Романа II по отношению к Германии означает, что русско-византийские противоречия были к тому времени уже, скорее всего, урегулированы. Те самые «вои в помощь», в которых было отказано Ольгою Константину VII, при Романе II участвуют в операциях Никифора Фоки против арабов на Крите в августе 960—марте 961 г. (Theoph. Cont., p. 476.14; Продолж. Феоф., с. 198; Muralt, 1855, р. 535; Schlumberger, 1890, р. 46-47); упомянутые выше «дружественные послания» Романа II достигли Киева не позже весны или начала лета 960 г., так что пополнение к русскому корпусу, в течение лета отправившись в Царьград, в августе уже вполне могло отплыть на Крит. Впрочем, этот аргумент следует воспринимать cum grano salis, так как трудно сказать со всей определенностью, был ли этот русский отряд вновь прибывшим подкреплением или одним из тех, что находились на византийской службе уже в середине 950-х гг., т. е. в силу договора 944 г. Действительно, по данным арабских источников (правда, довольно поздних — первой четверти XIII в.) какие-то русские участвовали в 954 г. в битве с войсками Сайф ад-Даулы под стенами Хадата (Васильев А. А., 1904, с. 279); согласно более современному свидетельству ал-Масуди, русские воины, наряду с болгарскими и армянскими, были и в составе гарнизонов, размещенных в 956 г. по сирийской границе (Бейлис, 1961, с. 28-29; Пашуто, 1968, с. 66). Однако если датировать катастрофическое поражение предыдущей критской экспедиции под командованием патрикия Гонгилы не 949 г., а серединой 950-х гг. (см. выше). то острая заинтересованность Константинополя в пополнении русского корпуса, проявленная им в переговорах 957 г., станет понятна: ведь в войске Гонгилы находился довольно крупный русский отряд (Const. De cerim. II, 45, р. 664.15: ок. 600 человек), вероятно, истребленный арабами. Кроме того, завоевания Святослава, прежде всего, окончательное разрушение им Хазарского каганата, результатом которого явилось установление русской доминации в Восточной Европе, были бы невозможны без благожелательного нейтралитета Византийской империи (Сахаров, 1991, с. 205). Можно догадываться, что такой нейтралитет (так же, как и приглашение Святослава в качестве союзника Византии против Болгарии в 968 г.: см. главу VI) был обусловлен одним из пунктов договора, сопровождавшего урегулирование русско-византийского конфликта при Романе II.

Ясным свидетельством перемен в политическом курсе Константинополя по отношению к Руси служит и быстрая неудача миссии Адальберта. Вполне вероятно, что эти перемены были облегчены и случившимся приблизительно в то же время вокняжением в Киеве возмужавшего Святослава, не проявлявшего (по крайней мере, в начале своего правления) интереса к проблеме крещения Руси. Возможно, антихристианские эксцессы, сопровождавшие приход к власти языческой «партии» во главе с молодым князем, и послужили причиной гибели кого-то из спутников Адальберта. М. Д. Приселков (1913, с. 14) предполагал, что Ольга не удовлетворилась той степенью автономии, которую предложил русской церкви Оттон I. При всей гадательности этого мнения оно часто повторяется в литературе (Vernadsky, 1948, р. 41; Пашуто, 1968, с. 120; и др.), но не представляется вероятным: вопросы такого рода должны были обсуждаться и решаться еще во время переговоров.

* * *

Главные итоги нашего исследования сводятся к следующему.

Датировки пребывания княгини Ольги в Константинополе в разных источниках (древнерусских, «Продолжении Регинона», трактате Константина VII «О церемониях») противоречивы. Данные обрядника Константина следовало бы, разумеется, предпочесть всем остальным как показания не только современника, но и очевидца, если бы они сами не допускали различных толкований и двоякой датировки — 946 и 957 г.

Попытки решить дилемму, не выходя за пределы De cerim. II, 15, не приносят успеха. В пользу 946 г. свидетельствует указание на IV индикт в заголовках, однако применительно к приемам Ольги такой датировке препятствует упоминание во время одного из них ребенка Романа II, у которого в 946 г. детей быть не могло. Невозможность поправить дело с помощью сколько-нибудь приемлемой конъектуры также является косвенным аргументом против 946 г. В то же время ряд наблюдений говорит о вероятности более позднего происхождения заголовков.

Описание приемов арабских послов (тарситов) в De cerim. II, 15, которые (приемы), согласно заголовкам, имели целью заключение мира и обмен пленными, вступает в противоречие с подробным рассказом о византийско-арабском обмене пленными (не мире!) в 946 г. у современного арабского историка ал-Масуди; плохо согласуется с ал-Масуди и известие об обмене пленными в «Продолжении Феофана». Подобных противоречий с тем, что известно о византийско-арабских отношениях в 957 г., не наблюдается. Исходя только из содержания главы II, 15, надо констатировать, что описанные в ней приемы арабов и Ольги могли относиться к 957 г. Вероятная датировка второго брака Романа II 953/4 г. позволяет думать, что в 957 г. у него могли быть дети — вероятно, дочь Елена (не исключено, что и сын Василий). В такой ситуации решающий голос приобретают источники помимо De cerim. II, 15.

Все они приурочивают крещение Ольги к ее пребыванию в Константинополе, поэтому неубедительна гипотеза о том, что обращение княгини состоялось в Киеве до ее поездки в Царьград (Е. Е. Голубинский, Г. А. Острогорский). В древнерусской традиции господствует дата крещения 6453 (955) г., Скилица относит его неопределенно ко времени Константина VII, а «Продолжение Регинона» — к правлению Романа. Предположения о крещении при Романе I (не позднее 944 г.: О. М. Рапов) или Романе II (после 959 г.: Д. Оболенский) малоперспективны. Разнообразные попытки согласовать эти противоречивые даты, допуская, что Ольга путешествовала в Византию дважды — в 955 и 957, 946 и 955, 946 и 960 гг. (М. Д. Приселков, Д. Оболенский, Г. Г. Литаврин, А. Поппэ) — ео ipso уступают любой гипотезе, которая достигает той же цели, не прибегая к столь искусственному допущению. Такая гипотеза может быть выдвинута на основе альтернативной датировки крещения Ольги в некоторых древнерусских летописях — 6466 (т. е. 957/8 сентябрьским) г., которая, вероятно, через посредство новгородского летописания XI в. восходит к древнейшей киевской историографии. Тем самым одна из двух возможных датировок приемов Ольги в Константинополе по De cerim. II, 15 совпадает с одной из возможных датировок поездки княгини в Царьград в древнерусской традиции, что является существенным аргументом в пользу той и другой. В силу этого наиболее вероятной представляется гипотеза, согласно которой Ольга ездила в Константинополь в 957 г., тогда же была крещена, после чего состоялись ее приемы во дворце, описанные в «De cerimoniis».

Против датировки (единственной или хотя бы одной) поездки Ольги в Византию 946 г. говорят также наблюдения над формуляром обращения к «архонту Росии» в адреснике Константинова трактата (De cerim. II, 48), которые заставляют отодвинуть гибель князя Игоря на время после коронации Романа II (т. е. после Пасхи 946 г.), и молчание о приезде русской княгини в другом сочинении Константина Багрянородного — «Об управлении империей», относящемся, в целом, к началу 950-х гг.

Визит русской княгини в Царьград в 957 г. преследовал церковно-политические цели (личное крещение, переговоры о первоначальной церковной организации Руси), что подтверждается и аналогичными целями посольства, которое Ольга отправила через два года в Германию; сомнения, неоднократно высказывавшиеся по этому поводу, источниковедчески и чисто исторически неосновательны. Крещение Ольги сопровождалось ее принятием в византийскую идеальную «семью государей» в высоком ранге «дочери» императора. Вместе с тем, по составу русской делегации видно, что в Константинополе велись также переговоры на торгово-политические темы с перспективой заключения нового, более выгодного для Руси договора с Византией, чем договор 944 г., а быть может, и переговоры о династическом союзе. Они не привели к успеху, чем и объясняется обращение Ольги к германскому королю Оттону I.

Киевская правительница рассматривала свои сношения с Германией прежде всего как средство дипломатического давления на Византию. Оттон I, в свою очередь, назначив епископа для Руси, не отправлял его, стремясь использовать как козырь в переговорах с Константинополем. Поставление немецкого миссийного епископа для Руси в конце 959 г. стало причиной напряженности в немецко-византийских отношениях, которая отмечается в 960 г. Новое византийское правительство Романа II предпочло уладить конфликт с Киевом, что, вероятно, было облегчено произошедшей в начале 960-х гг. сменой власти в Киеве.