Благодаря неистовым усилиям тётушки Равии и верных наставников, которые сумели на время обуздать и стабилизировать бушующую внутри неё силу, Мелисса восстановилась с поразительной, почти пугающей скоростью. Энергия возвращалась к ней стремительным, горячим потоком, наполняя каждую клетку тела, заживляя раны и разгоняя оцепенение. Хаос бурлил в её крови, вызывая лёгкое, почти приятное покалывание под кожей и откликаясь на каждый звук, на каждый её шаг. Он дрожал в древних стенах крепости, в приглушённых голосах воинов за дверью, в настойчивом, неугомонном дыхании ветра за окном. Теперь она могла чувствовать его отголоски в других людях — слабую искру у одних, тлеющий уголёк у других. Это одновременно пугало и завораживало. Но она знала: Грань всё ещё оставалась опасно тонкой, и, если не успеть напитать её в ближайшее время, будет поздно. Ей необходимо было вернуться туда, где всё началось. Она сделает это сегодня, но не сейчас. Её душа тихо, но настойчиво просила другого.

Мелисса медленно спустила ноги с высокой кровати и босые ступни коснулись прохладного, каменного пола. Она провела ладонями по лицу, стирая остатки тяжёлого сна, глубоко выдохнула и, только когда сила вернулась к ней, поднялась. На спинке дубового стула аккуратно висела её простая белая рубаха из мягкой льняной ткани. Она натянула её через голову, запахнула на мелкие пуговицы, надела свободные штаны, которые заметно обвисли на похудевших бёдрах. Девушка повертела головой в поисках ремня. Найдя его на сундуке, она туго затянула кожаную полосу, откинула назад отросшие пряди волос и наконец подняла глаза на своё отражение в тусклом зеркале. Долгий, пристальный взгляд встретил в ответ незнакомку. Она не узнавала это исхудавшее лицо с резкими скулами и впалыми щеками и эти тёмные глаза. На неё смотрела королева, наследница древней силы, а не та беззаботная девушка, которой она была когда-то. Она сглотнула ком в горле, провела пальцами по волосам, ощущая их шелковистую тяжесть, и собрала их в высокий, небрежный узел. Белоснежные пряди скользнули между пальцами, и она намеренно оставила две спереди, обрамляя исхудавшее лицо. Сейчас она была как никогда похожа на мать. Ещё мгновение она всматривалась в своё отражение, пытаясь найти в нём себя, а затем решительно отвернулась и вышла из покоев.

Коридор встретил её звенящей, неестественной тишиной. Не было слышно ни тяжёлых шагов стражи, ни привычного лязга оружия, ни приглушённого дыхания воинов под дверью. Мелисса остановилась на пороге, прижавшись ладонью к шершавой стене. Она замерла, прислушиваясь. Весь мир вокруг словно затаил дыхание, но при этом был живым, пульсирующим. С каждой секундой она всё яснее ощущала, как сама крепость дышит в унисон с её сердцем. Воздух вибрировал в груди, ощущался под кожей, пронизывал до костей. Она чувствовала силу — её тонкие нити тянулись из стен, из плит пола, из почерневших сводов. Это было дыхание Хаоса, вплетённого в ткань этого места, и теперь оно узнавало её.

Дорога заняла больше времени, чем она предполагала, но не потому, что путь был долгим, а потому, что ноги двигались медленно и неуверенно, будто она заново училась ходить. В слабо освещённых коридорах ей изредка попадались воины. Они замирали при её появлении: одни почтительно склоняли головы, другие не могли отвести взгляда, полного трепета и страха, но никто не решался заговорить. Она проходила мимо, не обращая внимания, спускаясь по витым лестницам, пересекая пустынный холл и выходя на главную площадь.

Ветер на площади выл, как раненый зверь. Он налетал с заснеженных пиков, гнал колючий снег по каменным плитам и пронизывал до костей, выстуживая душу. Ледяной, безжалостный — именно таким и должен был быть настоящий Север. Место, где ещё недавно кипела жизнь, теперь дышало тихой, вечной скорбью. Высокие мраморные колонны поднимались из земли, образуя длинную аллею к главным воротам. На их гладкой поверхности ровными рядами были высечены имена. Сотни. Тысячи. Имена тех, чьи тела обратились в прах или были поглощены тьмой. Это была Стена Шёпота — место, где камни хранили память о павших. Тех, кого Хаос не оставил даже для погребального костра. Высеченные буквы — это всё, что от них осталось.

Мелисса медленно подошла ближе. Она обошла первую колонну, затем вторую. Её пальцы то и дело касались высеченных букв — острый камень царапал кожу, но она не отдергивала руку, будто эта боль была последней связью с теми, чьи имена она читала. Взгляд скользил по бесконечным рядам имён, вырезанных глубоко в камне, чтобы не стереться под напором столетий. Здесь были имена ветеранов и юных новобранцев, героев, чьи подвиги стали легендами, и тех, чьих лиц она никогда не видела. Но её сердце точно знало, куда идти. Шаг за шагом — пока взгляд не упал на нужную, знакомую до боли строку:«Андрэ Лиотти.»На камне не было ни дат жизни, ни пышных титулов или званий — на Севере мёртвых не украшали словами.

Девушка коснулась холодного, почти ледяного камня, провела ладонью по резким очертаниям отцовского имени. Время и ветер уже начали сглаживать их края. Пряди белоснежных, как этот снег, волос развевались на ветру, а мелкие, колкие снежинки прилипали к её ресницам и щекам.

— Я здесь, — прошептала она, и её голос был тише шелеста снега. — Прости, что не пришла раньше.

Её пальцы скользнули по шершавой, неровной поверхности камня, будто пытаясь ощутить хоть что-то, кроме холода.

— Я всё откладывала, думала потом, когда станет легче дышать. Но легче так и не стало. Лишь пустота, которую нужно чем-то заполнить.

Мелисса чувствовала пронизывающий холод, что навсегда сковал её душу. Ветер внезапно усилился, закрутил снежную пыль, и из-за спины, словно порождение самой метели, вынырнула белая птица. Сделав плавный, почти невесомый круг над молчаливыми колоннами, она опустилась прямо напротив — на когтистую лапу каменной статуи зверя Хаоса. Птичка сидела неподвижно, лишь покачиваясь на ветру, и смотрела на неё чёрными, блестящими глазами. Не мигая, с пристальным интересом, будто что-то узнавала. Девушка заметила её и встретила этот взгляд. Птица слегка склонила голову набок. Мелисса чуть тронула губами в едва заметной, печальной улыбке и снова обратилась к камню.

— Я не забыла, — сказала она тихо, почти шёпотом, и ветер подхватил её слова, понёс прочь, в серое небо, словно желая донести их до того, кому они были предназначены. — Ни тебя, отец, ни то, ради чего мы все подняли оружие. Ни одного обещания.

На мгновение её голос дрогнул, став тоньше. Она опустила взгляд на свои бледные пальцы, всё ещё лежащие на камне, и добавила, почти беззвучно, так, что слова растворились в воздухе:

— Присмотри за ней… если она где-то там. И за мной… если сможешь. Мне скоро предстоит трудный путь.

Она постояла так ещё несколько мгновений, пока дыхание не выровнялось и сердце не перестало колотиться так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь вой ветра. Затем, собравшись, двинулась дальше вдоль аллеи, медленно скользя взглядом вдоль бесконечных, монотонных рядов имён, пока не нашла то, что искала.

«Сицилия Лиотти.»

От матери не осталось ничего, кроме этих высеченных в камне букв. Тех, кого забрал Хаос, не оставляли после себя ни тел, ни плоти, лишь имя, выбитое на вечную память. Хаос пожирал всё, превращая в пыль и прах, не оставляя даже возможности для прощания. Дыхание перехватило, стало трудно дышать. Она не подошла сразу, застыв на месте, будто всё ещё надеясь, что это лишь дурной сон, морок, от которого можно отмахнуться, если сильно захотеть. В груди болезненно, физически сжалось. Глаза затуманились влажной пеленой, но слёзы, вопреки всем ожиданиям, так и не потекли — они словно застыли где-то глубоко внутри, превратившись в лёд. Имя было выбито недавно — резьба была свежей, острые сколы на камне ещё не запорошило снегом.

Мелисса медленно опустилась на корточки и сложила руки на коленях.

— Мама… — выдохнула она, и голос сорвался, едва коснувшись воздуха, оборвавшись на полуслове. Впервые за всё это время, за все эти годы, она позволила себе эту слабость — назвать её так, просто, по-детски. — Всё бы отдала, чтобы сказать тебе это не сюда. Чтобы ты действительно услышала.

Ветер внезапно стих, оборвав свой вой. В наступившей звенящей тишине было что-то священное, будто сама древняя крепость, сама земля Севера затаила дыхание, чтобы не помешать их последнему запоздалому прощанию.

— Ты осталась во мне, — прошептала она тише, прижимая ладонь к груди — под холодной тканью, где билось сердце. — Я чувствую это. Хаос был не только болью и разрушением, правда? Ты знала это. Ты приняла его, впустила в себя, чтобы защитить других. Ты… — она с трудом сглотнула горячий ком, подступивший к горлу, — ты просто не успела рассказать, как с ним жить дальше, как не сгореть, но я разберусь, научусь. Я всё исправлю. Сделаю это для тебя, для отца, для всех, чьи имена здесь. Я больше не сбегу.

Она протянула руку и коснулась букв. Кончики её бледных пальцев осторожно скользнули по резьбе. Она не убирала ладонь очень долго, держа её на камне, будто через кожу, через дрожь в пальцах и холод камня могла передать всю ту невысказанную, накопившуюся за годы любовь, тоску и обещание. Снежинки беззвучно опускались ей на плечи, оседали на ресницах и таяли, оставляя мокрые следы, словно те самые слёзы, которые так и не смогли прорваться наружу. Белая птичка снова появилась из ниоткуда, бесшумно выпорхнув из-за тени колонн, сделала над ней один медленный, прощальный круг и исчезла за остроконечной крышей соседней башни, оставив после лишь лёгкий взмах крыльев и стойкое ощущение чьего-то незримого присутствия.

Девушка не плакала. Она просто сидела у подножия колонны, позволив себе ту глубокую, исцеляющую тишину, которую могла бы разделить только с матерью. Она не двигалась, пока тени на снегу не удлинились и не поползли в сторону. Мир вокруг замер в напряжённом ожидании, и лишь флаги на высоких, зубчатых башнях трепетали и щёлкали под редкими порывами ветра, напоминая, что жизнь не остановилась, она просто затаила дыхание, давая ей это последнее мгновение покоя. Она тихо, почти прерывисто выдохнула.

«Пора».

Мелисса со стоном поднялась, затёкшие ноги отозвались ноющей болью. Она потянулась, стараясь размять онемевшие мышцы, и уже собралась сделать первый шаг, как вдруг её резко качнуло в сторону. Земля уплыла из-под ног, закружилась. Она замерла и взглянула на свои руки. На бледной коже внутренней стороны запястий проступали символы — древние знаки печати, сначала едва заметные, но с каждой секундой становившиеся всё ярче и яростнее. Они светились тёмно-багровым, зловещим светом. Не успела она понять, что происходит, как острая боль, как удар кинжалом под рёбра, пронзила грудь, выжигая воздух из лёгких. Она судорожно закашлялась, сгибаясь пополам, и прикрыла рот ладонью — пальцы тут же стали тёплыми и липкими. Она отвела дрожащую руку и с ужасом уставилась на густую, почти чёрную кровь, обильно капающую на белый снег алыми каплями. Боль вспыхнула с новой силой, вырвав из горла короткий сдавленный вскрик, больше похожий на хрип. Колени подкосились, и она рухнула в снег, впиваясь пальцами в землю.

— Н-нет… Не сейчас… — прошептала она хрипло, но губы уже не слушались, немели, а мир поплыл перед глазами, теряя чёткие очертания. Последнее, что она успела осознать сквозь накатывающую волну небытия — это глухой удар собственного тела о землю и далёкий, тревожный крик птицы.

Печать на её коже пылала изнутри под тонкой тканью рубахи, отбрасывая зловещее, багровое свечение, пульсировавшее в такт её редкому, замедляющемуся сердцебиению. Каждый всплеск света казался последним. И в тот же миг, будто отозвавшись на эту агонию, в глубине крепости, под ледяными сводами башни, где огромный колокол молчал со времён последней битвы, раздался первый удар. Звон прокатился по спящим камням. Затем второй. Третий. Нарастающий, неумолимый набат разрывал морозную тишину, наполняя её одним словом:«Прорыв».

Пока крепость просыпалась в панике, пока воины, на ходу застёгивая броню, выбегали из казарм, хватая оружие, Мелисса оставалась лежать у подножия мраморной колонны. Ветер, теперь не яростный, а странно осторожный, трепал край её рубахи, словно пытаясь укрыть, отогнать стужу, которая исходила уже не от неба, а изнутри неё самой. А высоко в небе, разрезая свинцовую пелену туч, снова пронеслась белая птица. Она кружила над распростёртым телом беспокойными кругами, и её пронзительные крики раздавались один за другим. Они звучали не как птичьи трели, а как отчаянный призыв, как последняя попытка небес позвать помощь для той, что уже не могла крикнуть сама. Её крики вторили ударам колокола, сливаясь в одну протяжную песнь тревоги.