Бесшумная тень скользнула вдоль стены узкого переулка, растворяясь в густой темноте. Чёрный капюшон скрывал лицо, оставляя миру лишь отблеск холодных, почти безжизненных глаз, в которых при этом пылал дикий, неукротимый огонь. Юноша мчался вперёд, уверенно петляя между кривыми стенами и прогнившими мостовыми. Эти улицы были ему родными — он вырос среди этой сырости, запаха гнили и дешёвой крови, знал каждый переулок, каждый тупик и щель, где можно спрятаться или затаиться. Сейчас он стремился как можно быстрее донести до хозяина важные вести, и ноги сами несли его вперёд, не чувствуя усталости. Из мрака трущоб он вырвался в другой мир — туда, где жили те, кто мог купить целый квартал одним росчерком пера. За высокими, коваными воротами, увитыми колючей проволокой и увенчанными, острыми шипами, возвышалась роскошная усадьба. Белый камень стен сиял даже в полутьме, отражая бледный свет луны, окна сверкали в отблесках редких, масляных фонарей, развешанных по периметру, а крыши были покрыты черепицей золотистого цвета. В воздухе витал лёгкий аромат цветов, дорогих благовоний и выдержанного вина, полностью перебивавший запахи нищих кварталов по ту сторону стены.

Нил бесшумно проскользнул через выложенной мраморной крошкой двор, пересёк зал, устланный коврами с заморскими узорами, где каждый стежок, казалось, стоил целое состояние, и взлетел по широкой лестнице с резными перилами из тёмного дерева. Бархатный бег его лёгких сапог не оставлял ни малейших следов на мраморных ступенях, где отражалось тусклое пламя настенных светильников. Он прошёл через полутёмный коридор, стены которого были увешаны гобеленами с охотничьими сценами, и, не замедляя шага, толкнул высокую дверь в покои хозяина.

В глубине комнаты, на длинной софе из красного бархата, обвитой резными драконами из золочёного дерева, лениво раскинулся мужчина. Свет от камина, в котором весело потрескивали сухие поленья, скользил по его шёлковой рубашке цвета тёмного вина, свободно расстёгнутой на горле, обнажая бледную кожу ключиц. В руке он держал гранёный бокал из толстого стекла, в котором густо поблёскивала янтарная жидкость — терпкий, чуть сладковатый аромат выдержанного виски смешивался с запахом дыма и дорогого ладана, курящегося в серебряной кадильнице на столике. У ног его, сгорбившись и нервно переминаясь с ноги на ногу, метался Виконт Лоран — худощавый, тщедушный человек с залысинами и вечно испуганным выражением лица, облачённый в дорогую, но безвкусно, почти нелепо сидящую на нём одежду: ядовито-жёлтый суконный камзол с огромными золотыми пуговицами и мятые бриджи, которые топорщились на острых коленях. Лицо его было землистым, покрытым нездоровой бледностью, маленькие, глубоко посаженные глаза бегали из стороны в сторону, не находя покоя, а высокий лоб покрывала испарина. Он истерично заламывал пальцы, но переживал не за честь и не за судьбу королевства, лишь за звон собственных, с трудом нажитых монет, да за свою трусливую шкуру.

— Мой лорд, — затараторил он сиплым голосом, — торги прошли… всё почти улажено, но… возникли небольшие осложнения… некоторые купцы… они сомневаются… им нужны гарантии…

Геральд лениво, одним мимолётным движением перевёл взгляд на вошедшего слугу. На его тонких, бледных губах дрогнула едва заметная, полупрезрительная усмешка. Он медленно поднял свободную руку, одним плавным, властным жестом прервав бесконечный доклад виконта. Тот мгновенно замолк на полуслове, подавившись последним слогом и судорожно вытер лоб рукавом расшитого, но уже залоснившегося камзола.

— Оставь нас, — прозвучал спокойный, ленивый, но абсолютно не терпящий возражений приказ.

Виконт суетливо поклонился, пятясь к выходу, затем поспешно, почти бегом выскользнул из комнаты, оставив за собой лишь едва уловимый запах страха. Тяжёлая дверь бесшумно, повинуясь лёгкому толчку, закрылась, отсекая внешний мир. Нил остался наедине с хозяином в тишине, которую нарушал лишь треск поленьев в камине.

— Надеюсь, ты принёс радостные вести, — голос Геральда звучал расслабленно, даже лениво, но в этой показной лени сквозила холодная, едва сдерживаемая угроза. Он медленно покрутил в пальцах гранёный бокал. Янтарная жидкость лениво плеснулась о стенки. Нетерпение разгоралось в нём всё сильнее, сдавливая грудь и заставляя сердце биться неровно. В висках пульсировала одна-единственная мысль: туннель должен был быть готов ещё неделю назад. Он готовил этот план годами, и вот настал его час, но время уходило, и он ничего не мог с этим поделать.

— Да, мой хозяин, — тихо, почти беззвучно отозвался Нил, опуская голову ещё ниже, не смея поднять глаз.

Геральд замер, уставившись на юношу тяжёлым, давящим взглядом своих карих, почти чёрных в полумраке глаз. В этом взгляде читалось не просто ожидание — там горела жажда, требовавшая немедленного, почти болезненного удовлетворения. Нил сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как по спине, от шеи до копчика, пробегают ледяные мурашки.

— Ну и чего ты молчишь? — Мужчина лениво приподнял бровь. — Обрадуй меня наконец.

Нил запнулся. Под гнётом этого взгляда он с трудом подбирал слова, запинался, проглатывал окончания. Язык будто распух и не помещался во рту.

— Туннель готов, мой господин, — наконец выдавил он.

Геральд резко выпрямился на софе, всем корпусом подавшись вперёд, так что бокал в его руке жалобно звякнул, расплескав несколько драгоценных капель на бархат.

— Что?!

Губы юноши мелко, нервно дрогнули, но он стоял неподвижно, склонив голову в глубоком поклоне, не смея пошевелиться.

— Ты уверен?

— Да, — быстро, почти истерично закивал он, боясь, что тень сомнения в его голосе может стоить ему жизни. — Осман только что прислал письмо. Всё готово в точности, как вы приказывали. Ваш план удался.

На несколько долгих, бесконечных мгновений мужчина сидел недвижимо, тяжело, прерывисто дыша, впитывая эти слова, как сухая, растрескавшаяся земля впитывает первый дождь после долгой засухи. Затем его бледное, аристократическое лицо преобразилось: глубокие тени заиграли на острых скулах, тонкие губы растянулись в широкой, хищной улыбке, обнажив ровные зубы. Он рывком, одним глотком допил остатки терпкого виски, чувствуя, как обжигающая волна разливается по груди, согревая изнутри, и медленно, с наслаждением выдохнул. Глаза его вспыхнули ликующим, торжествующим огнём. Затем он уставился на юношу, на своего верного, безмолвного пса, тем самым пронзительным взглядом, под которым Нил всегда чувствовал себя обнажённым, ничтожным и беспомощным, как кролик перед удавом. И снова, как всегда в такие минуты, юноша затрясся мелкой, неконтролируемой дрожью и сжал в кулаках грубый подол своего чёрного плаща.

— Не стоит говорить, что план удался, — произнёс Геральд глядя на него. — Это не так, но половину пути мы уже прошли.

Он говорил не спеша, смакуя каждое слово, наслаждаясь этим сладким, долгожданным моментом и внезапно нахлынувшей лёгкостью. Тревога, терзавшая его долгими днями и бессонными ночами, наконец отступила, уступив место сладкому предвкушению близкой победы. Мужчина закрыл глаза, позволив себе на короткое мгновение ощутить вкус триумфа. Всё, все эти долгие годы шло к этому моменту, и теперь финал был совсем рядом. Ему безумно хотелось вскочить и мчаться по тёмному тоннелю к вратам Хаоса — туда, где ждала его истинная, древняя Сила, но он заставил себя остаться, вцепившись в бархат софы. Всё должно быть выверено до секунды, ведь один неверный шаг, и всё рухнет в одночасье. Он медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, заточая нетерпение в железный ящик своей воли.

— Подготовь всё, — распорядился он, резко открывая глаза. В их глубине полыхнул холодный, стальной блеск. — Завтра выступаем на рассвете. А теперь, — он лениво наклонил опустевший бокал в сторону юноши, — подлей мне ещё виски.

Нил мгновенно ринулся к резному столику в дальнем углу. Там, на серебряной подставке в виде переплетённых виноградных лоз, покоился изящный графин, привезённый из жарких пустынных стран: пузатый, с толстыми, неровными стенками из мутноватого янтарного стекла, с золотыми нитями, вьющимися по его поверхности причудливым узором. Горлышко графина украшала маленькая металлическая накладка в виде хищного скорпиона с загнутым жалом, чьи клешни плотно обвивали сургучную пробку, словно охраняя драгоценное содержимое.

Юноша невольно облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы, осторожно взял тяжёлый графин. С почти благоговейным трепетом он подошёл к хозяину, наклонил бутылку, и густой, янтарный поток медленно, с лёгким звоном заструился в бокал, наполняя спёртый воздух терпким, сладковато-пряным ароматом специй, дыма и дубовой бочки. Когда последняя капля блеснула на свету и соскользнула по стеклу, Нил на мгновение замер. Украдкой оглянувшись и убедившись, что хозяин погружён в свои мысли и не смотрит в его сторону, он проворно смахнул янтарную каплю с горлышка кончиком пальца. Отвернувшись к стене, он поднёс палец к губам и жадно облизал его, прикрыв глаза от удовольствия. На пересохшем языке мгновенно вспыхнул жгучий огонь — терпкий, густой, почти приторный вкус выдержанного виски, приправленного дымом и восточной сладостью. Он разлился по телу болезненным желанием. В животе противно и тоскливо скрутило от внезапной тоски и глухой ярости. В этом чужом вкусе вдруг вспыхнуло яркое воспоминание: тёплый, чуть хрипловатый голос и запах её волос.

Астра.

Его дыхание резко перехватило. Пальцы, сжимавшие бутылку, с такой силой сжались в кулаки, что костяшки хрустнули, грозя треснуть. Острые скулы на худом лице заострились ещё больше, придавая ему почти звериный оскал, когда он стиснул зубы до скрежета. Он поклялся себе, своей истерзанной душе, что убьёт того асура, который одним ударом отнял у него самое дорогое. Его Астру.

— А теперь уходи, — лениво, почти скучающе бросил Геральд, не глядя на слугу, и медленно провёл пальцем по влажному краю бокала, погружаясь в свои расчёты. Он потягивал виски маленькими глотками, смакуя не столько напиток, сколько сладкий вкус грядущей победы, вновь и вновь перебирая в уме возможные варианты. Он едва мог дождаться утра, когда древняя Сила окажется в его венах.

— Да, мой господин, — Нил низко склонил голову, задержавшись в поклоне, пытаясь вдохнуть последние частицы дорогого аромата. Он провёл языком по пересохшим губам, надеясь снова ощутить тот пьянящий, сладкий вкус.

Выйдя в коридор, юноша резко остановился и со всей силы вцепился пальцами в грубую ткань плаща. Сердце стучало в груди, пытаясь вырваться из тесной клетки рёбер. Он прижал дрожащую ладонь к тому месту, где пульсировала жизнь, чувствуя, как каждый неровный удар отдаётся острой болью в самом сердце.

— Чёрт! — почти беззвучно вырвалось у него. Голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой ярости, что, казалось, стены содрогнулись.

Нил, не помня себя, со всей силы ударил кулаком по стене. Раздался глухой хруст — сухая штукатурка осыпалась мелкой, известковой пылью на пол, обнажив прогнившую, изъеденную жучками древесину. Юноша долго, не мигая, смотрел на эту дыру, а потом медленно, будто увидел что-то забавное, расплылся в улыбке. Тихий смех вырвался из его груди — сначала неуверенный, затем всё громче, всё безумнее, пока не перерос в хриплый, надрывный хохот, от которого эхо заметалось по пустому коридору. Когда смех стих, он выпрямился, всё ещё улыбаясь, и, не оглядываясь, направился готовиться к отъезду, будто ничего не случилось.

В покоях вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием поленьев. Геральд откинулся на бархатную спинку софы и с видом человека, у ног которого лежит весь мир, медленно потягивал янтарный виски. Внезапно его фигуру накрыла длинная, чёрная тень. Геральд даже не шелохнулся, будто ждал этого появления.

— Ты принёс? — спросил он холодно, даже не повернув головы в сторону тени.

— Да, — раздался из темноты глухой, лишённый всяких интонаций и эмоций голос.

Из густой, непроглядной тени, что клубилась в углу комнаты, выступила высокая, сутулая фигура, закутанная с головы до ног в чёрные, почти траурные одежды. Длинный, до самого пола, плащ полностью скрывал очертания тела и даже походку. Сквозь узкую прорезь полумаски, которая плотно прилегала к лицу, прикрывая его левую, изуродованную половину, зловеще поблёскивал единственный, холодный глаз. Уродливый, багровый шрам, похожий на след от ожога или когтя огромного зверя, тянулся от виска, уползая глубоко под воротник плаща, теряясь где-то на шее. Незнакомец молча, не проронив ни слова, протянул вперёд бледную руку с длинными, грязными ногтями. На его костлявой, дрожащей ладони лежал кинжал. Стальной клинок ярко блеснул в свете камина — тонкий, изящный, с неестественно изогнутым остриём, похожим на клык.

Геральд неторопливо отставил в сторону гранёный бокал и бережно, двумя руками, принял оружие. Затаив дыхание, он медленно повертел его в пальцах. Металл приятно холодил кожу, а его вес казался безупречным. Достать такой клинок было невероятной, почти небывалой удачей — чистое серебро из древних рудников, искусно выкованное по забытым технологиям. Его пальцы с животным наслаждением скользнули по мелкой гравировке, бежавшей вдоль лезвия. Древние руны, казалось, начинали шептать под кожей неразборчивые заклинания, и его губы растянулись в безумной улыбке, он чувствовал, как тьма пульсирует в этом холодном металле, отзываясь болезненной вибрацией в самом сердце.

— Вы уверены? — осторожно, с тенью почти невидимого сомнения в безжизненном голосе спросил Тень. — Мы могли бы найти другого, более послушного и менее опасного мага. Этот… слишком силён. Может выйти из-под контроля.

Мужчина медленно поднял глаза.

— Я уверен, — процедил он сквозь зубы, и в голосе его прозвучала сталь. — Я растил его все эти годы, лелеял, как редкое ядовитое растение, именно для этого. План сработает. — Он коротко усмехнулся, обнажив ровные зубы. — А когда он сыграет свою роль, то станет не нужен. Мы сами обретём его силу.

Тень молча, не проронив ни звука, лишь коротко, почти незаметно кивнула. В её единственном, открытом глазу зияла такая пустота, такая ледяная, бездонная, вековечная пустота, что становилось не по себе — ни капли человеческого сожаления, ни искры сочувствия к будущей жертве. Судьба глупого, доверчивого слуги, которого принесут в жертву на алтарь силы, совершенно не волновала его, этого безликого, безымянного палача. Для Тени тот был всего лишь расходным, легко заменяемым материалом, который может, при случае, пригодиться в его будущих, страшных экспериментах, или не пригодиться вовсе. Но ничего, он найдёт замену, они всегда есть, эти отчаявшиеся, слабые, голодные до власти и денег души.

Геральд, впрочем, уже не смотрел на Тень. Его горящий, лихорадочный взгляд был прикован к клинку, который он всё ещё нежно поглаживал кончиками пальцев.

— Он вернулся? — небрежно бросил он, даже не утруждая себя произнесением имени. Это было излишне, оба прекрасно понимали, о ком идёт речь.

— Они ещё не пересекли Снежную Пустыню, — так же безэмоционально донёсся ответ из темноты.

— Хорошо, — ответил Геральд, довольно причмокнув влажными губами. — Этот юнец не сможет сорвать мои планы.

Он отбросил драгоценный кинжал на мягкие, шёлковые подушки рядом с собой, и его лицо исказила торжествующая, почти безумная ухмылка.

— Приготовь им подарок, — распорядился он, едва сдерживая нетерпение, которое уже рвалось наружу.

— Как пожелаете, — ответил Тень.

Высокая фигура незнакомца бесшумно растаяла в ночной мгле, словно её и не было. Тонкие занавески, расшитые серебряной нитью, на высоком арочном балконе внезапно колыхнулись, обнажив сад, где в темноте бесшумно покачивались тени деревьев.

Геральд остался один. Комната вновь наполнилась густым ароматом выдержанного виски, смешанного с дымом и ладаном. Он медленно поднял бокал, наклонил его — янтарная жидкость плеснулась о гранёные стены.

— Люциус… — прошептал он с безумной, растянутой улыбкой, от которой в углах губ застыли морщины. — Зря ты тогда отказался от моего предложения. Теперь древняя Сила будет моей, только моей… а ты сгниёшь заживо на моей земле, и никто даже имени твоего не вспомнит.

Его глаза лихорадочно блеснули в отсветах догорающего камина. Он довольно улыбнулся себе и своему, как он верил, уже ничем не омрачаемому будущему.

…

Тень работал молча и методично, лишённый сомнений. Его «подарок» был рождён в самых глубоких катакомбах под старым домом, где стены насквозь пропитались вечной сыростью, холодом и тихим, едва уловимым стоном тех несчастных, кто побывал здесь. Он собирал это адское создание по крошечным кусочкам из существ, что когда-то бродили по бескрайним, заснеженным пустошам, наводя ужас на людей своей силой и свирепостью: искривлённые позвоночники, гниющие, но острые когти, глаза, давно забывшие свет солнца. Он кропотливо сшивал их, связывал древними проклятиями из старых, забытых гримуаров, вплетал заклинания, которые когда-то нашептали ему в самое ухо голоса тех, кого уже давно не было среди живых. Плоть его творения пульсировала дикой ненавистью ко всему живому, дышала смрадом разлагающейся плоти и жаждала человеческой крови. И теперь, в самое сердце бушующей вьюги, когда ледяной ветер выл и метался, сбивая с ног, подарок был наконец выпущен на свободу.

АДРИАН

Снежная пустыня простиралась на мили вокруг. Снег лежал застывшими волнами, словно замёрзшее яростное море, а ветер свистел между невидимыми барханами, вздымая вихри, которые хлестали по лицам, забивались под воротники и слепили глаза. Всадники продвигались медленно, кутаясь в промёрзшие плащи, потому что мороз проникал сквозь любую защиту: в сапоги, в перчатки, под тёплые, шерстяные шарфы. Каждый вдох обжигал лёгкие тысячей ледяных игл. Вьюга была такой плотной, что фигуры впереди превращались в размытые силуэты, а алые плащи покрылись снегом.

Адриан ехал во главе отряда, низко опустив голову, пряча лицо от ветра. Его люди встретили их недалеко от ледяной стены, на том же месте, где он впервые увидел Мелиссу. Сердце сжалось от внезапной, острой боли: он так и не успел сказать ей, что любит. Эти три слова навсегда остались невысказанными, застряв колючим комом где-то глубоко в горле.

«Не успел...»

Его вороной, могучий жеребец ступал настороженно, вытягивая шею и громко фыркая на каждый особенно резкий порыв ветра, будто чуял что-то неладное.

— Видимость никакая, — прокричал Брайан, с трудом подъезжая ближе, его голос почти терялся в завываниях ветра. Капюшон был натянут до самых бровей, и лишь пряди каштановых волос выбивались наружу, сразу же покрываясь тонкой, хрустящей корочкой льда. — Лучше бы встать лагерем, переждать, пока утихнет.

Адриан резко, почти сердито покачал головой, и снег с его плеч хлопьями осыпался на спину лошади.

— Нет, мы уже у границы. Осталось два часа пути, не больше. Продолжаем движение.

Снежная пустыня вокруг будто замерла, прислушиваясь к их спору, и вдруг ветер стих. Тишина наступила слишком резко, неестественно, словно кто-то невидимый выключил звук. Жеребец Адриана тревожно заржал и нервно забил копытом по жёсткому насту. Его чуткие уши дёргались, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Брайан выпрямился в седле, весь напрягшись, и меч на его поясе дрогнул, издав едва слышный приглушённый звон, будто предупреждая об опасности.

— Что-то не так… — выдохнул он, и его дыхание тут же превратилось в белое облачко пара.

Снег прямо перед ними задрожал, будто под ним что-то шевелилось, готовясь к прыжку. И прежде чем они успели среагировать, земля взорвалась фонтаном ледяной крошки и снежной пыли, и из-под белого покрова с оглушительным рёвом вырвалось чудовище. Оно было каким-то неправильным: длинные, неестественно изогнутые конечности, похожие на паучьи лапы, заканчивались огромными когтями, похожими на ястребиные, но гораздо крупнее и острее, а на груди, под полупрозрачной плёнкой плоти, пульсировала мерцающая сеть синих жил. Глаза существа горели тусклым, ядовито-зелёным, фосфоресцирующим светом, а разорванная безгубая пасть зияла несколькими рядами кривых зубов.

— К бою! — закричал Адриан, выхватывая меч из ножен.

Существо будто только этого и ждало. Оно напало на ближайшего рыцаря, даже не дав тому вскрикнуть. Острые когти с противным, тошнотворным хрустом разорвали стальные доспехи и плоть под ними. Короткий, обрывающийся на полуслове крик смешался с воем вьюги и растворился в белой мгле. Алая, горячая кровь хлынула на снег, быстро окрашивая его в багровые тона.

Брайан первым пришёл в себя, стряхнув оцепенение. Он бросился вперёд с низким рыком, обнажив клинок, который тускло блеснул в белом вихре.

Удар!

Сталь с размаху вонзилась в бок твари, но отскочила, словно ударилась не о плоть, а о гранитную скалу, оставив на коже лишь тонкую, едва заметную царапину. Существо взревело, но больше от ярости и удивления, чем от боли, и отшвырнуло его мощным взмахом огромной лапы.

— Оно зачаровано! — крикнул он, едва удерживая равновесие, и уворачиваясь от очередной атаки. Вихрь снега и льда хлестал ему в лицо, слепя, мешая дышать, а его меч рассекал воздух, оставляя за собой лишь серебристые дуги, не находя ни малейшей слабины в чудовищной броне.

Зверь развернулся и одним широким, размашистым ударом лапы сокрушил двух рыцарей, что стояли слишком близко. Их тела с глухим стуком отлетели в стороны и рухнули на промёрзшую землю, больше не шевелясь. Алая кровь быстро замерзала, растекалась под ними тёмными лужами, впитываясь в снег и превращая его в кровавое месиво. Лошади в панике ржали, вставали на дыбы, сбрасывая седоков в глубокие сугробы. Те беспомощно барахтались, пытаясь выбраться из снежного плена. Оставшиеся в живых рыцари сбились в неровное кольцо, выставив перед собой мечи, и пытались сдержать натиск твари, но их клинки лишь беспомощно скрежетали по её плоти, высекая искры.

Адриан бросился к существу с фланга, низко пригнувшись к шее коня. Ледяная крупа больно царапала открытую кожу лица, слепила глаза. Его клинок блеснул в сером свете и с размаху вонзился точно в то место, где слабое, синее сияние мерцало сквозь едва заметные швы на теле. Сталь вошла легко, с влажным хрустом прорванной плоти, и монстр взвыл. Из раны хлынула чёрная, густая, как дёготь, кровь, которая тут же начинала дымиться на морозе, испуская едкий запах горелой плоти.

Брайан, превозмогая боль в ушибленном боку, подскочил с другой стороны и с размаху всадил меч по рукоять в бок монстра. Он инстинктивно нашёл ещё одно уязвимое место, и лезвие легко прорвало плоть. Зверь глухо взревел, содрогаясь, и медленно завалился на бок, рухнув на землю, вздымая огромное облако снежной пыли, которая оседала на окровавленных доспехах и лицах уцелевших рыцарей.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Адриан прерывисто дышал, его пальцы в промёрзших перчатках мелко дрожали. Перед ним лежало мёртвое чудовище. Его безобразное тело, сплетённое из костей и высохшей плоти, медленно замерзало, покрываясь хрустальным инеем и сливаясь с белой землёй. Чёрная густая кровь густела на глазах.

Брайан молча подошёл и остановился рядом. Над правой бровью зияла глубокая рваная рана, из которой сочилась кровь, стекая по щеке и тут же замерзая на ледяном ветру.

— Это был не простой зверь, — проговорил он хрипло, вытирая кровь со щеки. — Нас ждали. Это ловушка.

Адриан не сразу ответил. Он всё ещё смотрел на мёртвую тварь, на её огромные лапы, на пустые, потухшие глазницы, и лишь спустя мгновение кивнул. Предчувствие, холодной, скользкой змеёй свернувшееся где-то в груди, сжимало его сердце ледяными, невидимыми тисками, мешая дышать.

— Это подарок от дяди, — произнёс он наконец. — Я в этом уверен.

Позади, на залитом кровью, утоптанном снегу, рыцари собирались в небольшую кучку. Кто-то, не в силах сдержать слёз, прижимал к груди безжизненное тело погибшего товарища, баюкая его, как мать уснувшего младенца. Кто-то, скрипя зубами от нестерпимой боли, молча разрывал ремни от седла, чтобы перевязать глубоко рассечённое бедро или плечо, стискивая челюсти так, что на скулах выступали желваки.

Адриан опустился на колено рядом с одним из павших рыцарей — совсем юным, почти мальчишкой, с едва пробившимся на щеках мягким, светлым пушком. Его бледное, застывшее лицо уже покрылось тонкой, хрустальной коркой инея, а в широко раскрытых глазах навеки застыл ужас последнего мгновения. Мужчина медленно, словно боясь причинить боль, провёл грубой ладонью по холодному лбу и мягко закрыл веки.

— Пусть примут тебя боги в садах вечного покоя, — прошелестел он одними губами, и его тёплое дыхание на мгновение превратилось в белое облачко пара, тут же растаявшее в морозном воздухе.

Рядом, заслоняя спиной ледяной ветер, бесшумно остановился Брайан.

— Мы не можем взять их с собой, — сказал он хрипло, глядя на неподвижные тела, завёрнутые в алые плащи. — Нужно скорее возвращаться в замок. Мы вернёмся за ними, обещаю.

Адриан кивнул и поднялся. Снег хлопьями осыпался с его плаща, падая на землю. Он обернулся к отряду.

— Соберите их вместе, — приказал он. — Укутайте во всё, что найдётся. Мы вернёмся за ними позже.

Рыцари покорно кивнули. Один за другим они поднимались из снега, тяжело опираясь на мечи, и начинали бережно собирать тела убитых товарищей, заворачивая их в свои промёрзшие плащи, в слабой надежде, что мороз и бродячие хищники не тронут их. Кто-то положил рядом с окоченевшей рукой погибшего меч, который тот так и не успел обнажить. Кто-то снял со своей шеи родовой медальон, ещё хранивший живое тепло, и осторожно вложил его в окоченевшую ладонь убитого друга. Снова зазвенела сталь, когда они, ухватившись за стремена, садились в сёдла. Уставшие, израненные кони нервно фыркали, испуганно косились на тёмные пятна крови на снегу, непокорно переступали копытами, чувствуя запах смерти и напряжение людей у себя на спинах.

— В путь! — скомандовал Адриан. — Ускоряемся! Мы должны добраться до дворца до наступления темноты, любой ценой!

Он дёрнул поводья. Его могучий, вороной жеребец, почуяв наконец волю хозяина, громко заржал, встал на дыбы, вздымая густые тучи снежной пыли, и устремился вперёд, в сгущающуюся мглу. За ним послушно тронулись остальные всадники, оставляя далеко позади на бескрайнем белом поле одинокие алые свёртки. Ветер снова завыл, заметая следы, словно сама эта безжалостная пустошь напоминала им о своём законе. Ледяная земля не прощала ошибок и слабости — каждый, кто ступал на её просторы, платил за неосторожность кровью, и цена эта всегда была слишком высока.