Просыпаться в тёплых, крепких объятиях любимого мужчины было слишком красивой сказкой, чтобы быть правдой. И всё же, уже десять дней подряд Талли просыпалась именно так, словно кто-то свыше сорвал все замки с её прошлого и подарил новую, хрупкую реальность, где можно было дышать полной грудью, не думая о завтрашней опасности. Она лениво потянулась, разминая затекшие, приятно ноющие мышцы. Тело ныло, но не от старой боли или усталости, а от этих бессонных, украденных у судьбы ночей, наполненных сокровенными шёпотами, жадными прикосновениями и тихими признаниями, которым не нужны были громкие слова. Она никогда, с самого детства, не чувствовала себя настолько живой, настолько настоящей.

Девушка перевернулась и прильнула ещё ближе к обнажённому, тёплому телу, вжимаясь в него. Хотелось запомнить это последнее, тихое утро до последней мурашки на коже, до последнего общего вдоха. Сегодня они уезжали. И даже если улыбка останется на её губах для посторонних, сердце уже знало горькую истину: всё меняется. Ей едва удалось уговорить отца позволить им остаться, пока Мелисса не придёт в себя, но подруга так и не очнулась, погружённая в странный сон. Больше времени выиграть для них она не могла. От этой мысли тепло внутри мгновенно сменилось холодной тенью разочарования и вины. Настроение резко и безвозвратно ухудшилось.

Поддавшись внезапному порыву, Талли неуверенно коснулась его спящих губ, почти извиняясь за то, что будит. Холодные пальцы скользнули по мощным плечам, опустились ниже, по грудной клетке, выписывая невидимые узоры. Брайан пошевелился, неспешно приходя в себя. Глаза ещё были плотно закрыты, но тело уже отзывалось на её прикосновения. Его губы нашли её в полусне, и поцелуй из нежного касания стал глубже, требовательнее. Тёплые пальцы впутались в её белоснежные волосы, прошли по щеке, по нежной линии шеи, опустились на обнажённую грудь и мягко, но властно сжали её, вызвав тихий стон.

— Доброе утро, — прошептал он глубоким, хриплым ото сна голосом.

Он прижался носом и губами к её шее и мягко, игриво прикусил кожу.

— Тише, — шикнула она беззлобно, легко, почти ласково ударяя его костяшками пальцев по мускулистому плечу.

Кожа её, как всегда, была холодной, словно она всегда несла в себе частичку того ледяного ветра, что гулял по стенам Калиоса, но Брайану было всё равно. Его собственного жара хватило бы на них двоих, чтобы растопить любой лёд. Он поднял голову с подушки, и их взгляды встретились в утреннем луче света. В этот миг время остановилось. Талли смотрела на него не мигая, жадно запоминая каждую черту, каждую морщинку у глаз, каждую щетинку на щеках и эти невероятно яркие, зелёные глаза. Почему она раньше не замечала этого? Теперь, если бы кто-то спросил, какого цвета глаза того самого мужчины, она ответила бы не задумываясь. И сейчас, глядя на него, она тонула в этом человеке, который вдруг стал для неё единственным утренним солнцем. Боги, должно быть, не скупились на детали, создавая его: мягкие, непослушные каштановые волосы, рассыпавшиеся по высокому лбу, волевые черты лица, губы, которыми он умел и разрушать её покой, и исцелять старые раны. Его тёплое, ровное дыхание сливалось с её, и казалось в эти мгновения, будто всё, что было в её жизни до него, было одной большой ошибкой.

Талли с тихим, сдавленным стоном оторвалась от него и нехотя поднялась с постели. Утренний свет уже лился в комнату сквозь высокое окно, золотыми полосами ложась на каменный пол и на её обнажённую кожу. Он подчёркивал и ласкал изгибы её высокой, подтянутой фигуры: округлые бёдра, узкую талию, высокую упругую грудь. Свет играл на ней, как ещё недавно играли его руки. Девушка мягко ступила босыми ногами на холодный пол и даже не вздрогнула, привычная к холоду. Подошла к простому стулу у стены, с которого свисала его тёмная рубашка, и не торопясь накинула её на плечи. Грубая, льняная ткань оказалась ей велика, почти до колен, но она не спешила застёгивать пуговицы, позволяя утреннему воздуху ласкать кожу.

Брайан лежал, подложив руку под голову, и не сводил с неё глаз. Его взгляд, полный скрытой нежности, скользил по её фигуре в его рубашке, пытаясь запечатлеть каждую деталь, чтобы унести с собой. Уезжать не хотелось, эта мысль гудела в голове назойливым роем, постоянно напоминая о тревоге. Он боялся оставлять её здесь одну, в этой каменной ловушке. С тех пор как Мелисса погрузилась в свой пугающий сон, над всей крепостью нависла незримая туча. Атмосфера сгущалась с каждым днём, натягиваясь до предела, как пересушенные струны, готовые лопнуть. А Талли упрямо отказывалась уезжать, пока не будет уверена, что с подругой всё в порядке, и пока не сможет попрощаться.

Юноша тяжело провёл ладонью по лицу, сбрасывая остатки сна, сел на край кровати и поднялся во весь рост, не стесняясь наготы. Девушка бросила на него короткий, краешком глаза взгляд. Он скользнул по широкой, мускулистой спине, покрытой старыми шрамами, ненадолго задержался ниже. Она облизнула внезапно пересохшие губы, затем быстро, будто поймав себя на чём-то запретном, отвела взгляд и слегка, с досадой покачала головой, отгоняя назойливую, совсем неуместную сейчас мысль.

«Перестань, глупая. Сейчас не время».

Она тихо усмехнулась про себя и полезла в сумку за штанами. Натянула их на стройные бёдра и встала у старого, потускневшего зеркала, пытаясь привести в порядок спутанные за ночь волосы. Но не успела распутать и половины колтунов, как сзади её талию обхватили тёплые, шершавые ладони. Брайан прижался к ней, уткнувшись лицом в шею и волосы, и глубоко, с наслаждением вдохнул её запах.

— Эй, я же только что почти расчесалась, — сказала она вполголоса, но в голосе не было ни капли упрёка.

Он прошептал прямо в ухо, и от этих слов её сердце пропустило удар, замерло на секунду:

— Я буду скучать каждую минуту.

Расчёска выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на каменный пол. Она медленно повернулась к нему в его объятиях, и её холодные пальцы нежно коснулись его тёплых губ.

— Я тоже, — тихо прошептала в ответ. — Я приеду, как только она очнётся. Не могу уйти, не попрощавшись. Мы и так наговорили друг другу… слишком много…

— Я знаю, — Брайан не отводил взгляда от её лица, изучая каждую эмоцию. — Но я боюсь… Атмосфера здесь…

— Со мной ничего не случится, — она мягко коснулась его щеки, проводя пальцем по жёсткой щетине. — Как только Мелисса придёт в себя, Грань запечатают на десятилетия вперёд. Всё будет хорошо, не переживай так.

Он потянулся к ней, и их губы встретились в долгом, нежном, почти прощальном поцелуе, полном невысказанных обещаний и страха. Они стояли так в тишине раннего утра, всё ещё наполненной тёплым ароматом их постели и совместной ночи, но затем Талли, превозмогая себя, сделала шаг назад, отстраняясь.

— Нам пора.

Брайан лишь кивнул, тяжело выдохнув. Он взял её за холодную руку и крепко, почти болезненно переплёл пальцы со своими, чтобы чувствовать её пульс. Вместе они вышли в коридор. Крепость уже проснулась. Где-то слышались отдалённые шаги, звон клинков, но в коридорах царило напряжённое, зловещее молчание. Шёпоты, долетавшие из-за углов, резко обрывались при их появлении, воины отворачивались, опускали глаза. Они больше не скрывались, все и так знали, что происходит между ними, и ни один встречный взгляд не был добрым. Для многих Талли стала предательницей, запятнавшей честь отца, но она смирилась с этим давно и больше не пыталась ничего объяснять или доказывать. Она просто шла рядом с ним, высоко подняв голову, не скрывая своего выбора, своего счастья, каким бы хрупким оно ни было.

Чем ближе они подходили к покоям Мелиссы, тем ощутимее холодел воздух. С каждым шагом темнота сгущалась, становясь почти осязаемой, давя на виски. Пространство вокруг становилось вязким и тяжёлым, словно ледяной туман, заползающий в лёгкие и оседающий на ресницах. Брайан выдохнул, и его дыхание тут же превратилось в густое, белое облачко пара, повисшее в неподвижном воздухе.

— Никак не привыкну, что в этих стенах можно замёрзнуть даже в куртке, — пробормотал он, поёжившись.

Талли взглянула на него через плечо, и на её бледных губах мелькнула слабая, почти печальная улыбка. Для него это был просто холод, а она чувствовала нечто гораздо большее: живую тьму, что пряталась в каменных стенах, таилась в щелях под полом, шептала из каждой тени. Хаос был здесь. Он струился от спящей Мелиссы, растекался по коридору, касался её кожи холодными щупальцами и нашептывал на ухо древние, бессмысленные слова. Она давно перестала делать вид, что не замечает этого, просто научилась жить с ним.

У дверей, ведущих в покои подруги, стоял юноша с короткими, белыми, как у неё, волосами. Высокий, расслабленно прислонившийся к стене, он скрестил руки на груди в непринуждённой, даже немного дерзкой позе. На поясе висел меч в ножнах, слегка сдвинутый вбок для удобства. Тёмная льняная рубаха, небрежно застёгнутая на груди на пару пуговиц, казалась слишком лёгкой для такого холода. Он тихо, почти беззвучно насвистывал какую-то странную мелодию, делая вид, что ему совершенно неинтересно происходящее вокруг.

Талли узнала его сразу. Джастин. Когда-то, кажется, в другой жизни, она любила украдкой наблюдать за ним на тренировках, особенно за тем, как вздрагивала маленькая, тёмная родинка под его левым глазом, когда он смеялся. Он всегда казался ей безрассудным, ветреным и невероятно живым. В нём было что-то яркое, притягательное. Даже его последняя безумная выходка во время инициации вызывала не осуждение, а смутное уважение и лёгкую зависть — на такую дерзость она сама никогда бы не отважилась.

— Привет, — тихо, почти шёпотом произнесла она, уже не надеясь на ответ и готовясь к привычному молчанию. За последние дни воины в лучшем случае кивали ей, чаще просто отводили взгляд или делали вид, что не замечают, будто она стала невидимой. В первый раз, когда её попытались не пустить к Мелиссе, она устроила такую яростную сцену, что теперь охрана молча, с каменными лицами уступала дорогу, но никто не утруждал себя даже вежливостью, и всё же:

— Привет, — лениво, но без тени презрения или осуждения ответил он, не меняя позы.

Её глаза от удивления широко раскрылись. Джастин заметил эту реакцию и едва заметно, одним уголком губ усмехнулся. Затем его взгляд скользнул к высокому мужчине в местной одежде, с загорелым, обветренным лицом и внимательными, острыми глазами. Он посмотрел на их крепко переплетённые пальцы, и, казалось, мгновенно всё понял. Впрочем, все в крепости уже давно знали. Слухи о её связи с чужеземцем распространялись быстрее ветра, обрастая нелепыми и злыми подробностями. Джастин отступил на шаг от двери, пропуская их дальше.

Талли уже тянулась к дверной ручке, но, не дотронувшись до холодного металла, замерла. Пальцы зависли в воздухе, а её взгляд медленно, вопросительно вернулся к нему, к его спокойному, слегка насмешливому лицу.

— Почему? — тихо, почти беззвучно спросила она, не отрывая глаз, желая понять.

Их взгляды встретились и на мгновение сцепились. Голубые глаза, такие же светлые, как у неё, но другие, более молодые, дерзкие и полные нерастраченной энергии и жажды силы. Он взрослел не по дням, а по часам, и она это отчётливо видела. О нём уже шептались в коридорах, говорили, что он чувствует пульсацию Хаоса.

— Что «почему»? — переспросил Джастин, играя с ней.

— Ты знаешь, — настаивала она, не моргнув.

Он усмехнулся уже открыто, почесал затылок и слегка склонил голову набок, будто решая в уме, стоит ли тратить силы на откровенность или лучше отшутиться.

— Я не из тех, кто станет осуждать человека за его выбор. Даже если этот выбор всем кажется ошибкой. И тебе, — он посмотрел прямо на неё, — не стоит слушать никого.

— Может быть… может быть, ты прав, — неуверенно проговорила она.

— Я всегда прав, — с лёгкой, бесшабашной ухмылкой ответил он, и в его глазах сверкнул знакомый озорной огонёк. Сунув руку за пояс, Джастин достал из потёртой, кожаной сумки засушенный лист мяты и, словно беззаботный пастух на привале, сунул его в рот. Он жевал медленно, с довольной усмешкой, наблюдая за её реакцией искоса.

Талли неожиданно для себя звонко засмеялась, казалось, впервые за эти дни. Этот звук прозвучал странно в этом мрачном коридоре.

— А ты заносчив, как о тебе и говорят, — сказала она, уже без тени обиды.

Джастин сверкнул ровными, белыми зубами в широкой улыбке и подмигнул ей, как старому товарищу.

— Никогда не верь слухам. Они врут чаще, чем говорят правду.

— Хорошо, не буду, — с тихой, благодарной улыбкой ответила она, нажимая на дверную ручку, которая наконец поддалась. — И… спасибо.

Юноша просто кивнул, снова прислонившись к стене и возобновив своё тихое насвистывание.

Резные, дубовые двери с протяжным скрипом распахнулись, впуская их в покои. Свет из высоких узких окон падал на каменный пол дрожащими, пыльными полосами, а в спёртом воздухе висело нечто невидимое, тяжёлое и вязкое. Каждая трещина в стенах, каждый вещь в комнате казались оплетёнными незримой, пульсирующей силой. Она вибрировала, жила своей жизнью, проникала под кожу и оседала на зубах металлическим привкусом. Талли невольно замедлила шаг, дыхание перехватило. Горло сжалось спазмом, грудь сдавило невидимой тяжестью, будто на плечи внезапно обрушился груз камней. Она оглядела знакомое пространство: эти покои, некогда родные, теперь казались чужими, враждебными, отвергающими её присутствие.

Её взгляд упал на фигуру, застывшую у кровати. Адриан сидел на низком табурете, держа в своих руках, ладонь Мелиссы. Он выглядел измождённым: тёмный камзол расстёгнут и перекошен на плечах, волосы растрёпаны и жирны, на остром подбородке и щеках, небритая щетина. Всё в нём, от сгорбленной спины до потухших глаз, кричало о бессонных ночах, проведённых здесь. Холод крепости пробирал до костей, но он, казалось, не чувствовал его вовсе. Он беззвучно шептал, губы едва шевелились, словно читая бесконечную молитву или ведя тихий разговор с тем, кто его не слышит.

Девушка сделала шаг вперёд, чувствуя, как колени предательски подкашиваются.

— Как она? — прошептала она, боясь нарушить этот хрупкий покой.

Её пальцы, почти неосознанно, коснулись ледяной кожи подруги, и в тот же миг что-то кольнуло её: жгучий ток чужеродной силы пронзил руку и мгновенно разлился по телу, ударив в сердце. Талли коротко вскрикнула от боли и шока и отшатнулась. Волна дикой энергии ударила с новой силой, и ноги окончательно подкосились. Брайан, стоявший сзади, успел подхватить её, прежде чем она упала. Его сильные руки мягко, но крепко обхватили её за плечи, притянув к своей груди.

— Осторожно, — тихо, губами у самого её уха проговорил он.

Девушка судорожно вдохнула, пытаясь унять дикую дрожь, пробежавшую по всему телу. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из сдавленной груди. Брайан помог ей выпрямиться, не отпуская сразу, будто боялся, что она снова потеряет опору.

Адриан медленно поднял на них свой взгляд.

— Как думаешь, она очнётся? — прошептал он, и в его голосе не осталось ни капли прежней уверенности, лишь усталая, почти истаявшая надежда, держащаяся на последней, тончайшей нити.

Он снова склонился к Мелиссе, осторожно проведя тыльной стороной пальцев по её бледной щеке. Кожа была холодной и неподвижной. Ни один мускул на застывшем лице не дрогнул. Она лежала безмолвно и неестественно безмятежно, словно погружённая в сон, из которого нет возврата. За эти дни лицо заметно осунулось, скулы выступили резче, острее, делая её похожей на хрупкую, фарфоровую куклу. Губы потеряли цвет, отливая синевой, грудь едва заметно, прерывисто поднималась. Казалось, сама жизнь медленно и неумолимо утекала из неё.

— Скоро, — выдавила Талли, вкладывая в свой голос всю ложную уверенность, которой ей самой так отчаянно не хватало.

Адриан лишь горько, беззвучно усмехнулся, не отрывая взгляда от лица девушки. Он слышал эти утешительные слова снова и снова, день за днём.

— Откуда ты знаешь? — глухо, с вызовом спросил он, всё же подняв на неё глаза, в которых плескалась боль.

Девушка опустилась рядом на пол поудобнее, сложив руки на коленях. Волны той невидимой, но ощутимой энергии продолжали ласково, но настойчиво скользить по её коже. Сам воздух вокруг словно дрожал мелкой дрожью.

— Я чувствую это, — тихо произнесла она, закрывая глаза на мгновение, чтобы лучше сосредоточиться. — Чувствую, как хаос внутри неё… не спит. Он растёт… меняется… шевелится.

— Всё будет хорошо, — негромко, но чётко произнёс Брайан, делая шаг вперёд, его массивная фигура немного заслонила свет от окна. — С ней всё будет в порядке. Она сильнее, чем кажется.

Он видел, как напряглись плечи Адриана, как мелко, неконтролируемо дрожали его пальцы, сжимавшие руку Мелиссы. В нём вновь, сквозь усталость и горе, проступили черты того юноши, который не так давно потерял отца. Теперь ему предстояла новая, не менее тяжёлая борьба — за трон, за доверие и за право вести других. И Брайан понимал, как важно в этот переломный миг не дать будущему королю сломаться.

— Она изменится, — прошептала Талли, не отрывая взгляда от неподвижного лица подруги. — Когда проснётся… она уже не будет прежней.

На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным, прерывистым дыханием. Адриан медленно покачал головой, и на его потрескавшихся губах мелькнула печальная усмешка:

— Она никогда не станет прежней…

Талли, кивнув, осторожно протянула руку к простой, глиняной чаше с водой, стоявшей на тумбочке у изголовья кровати. Её пальцы нащупали рядом небольшой, мягкий лоскут белой ткани. Она смочила его в прохладной воде, бережно отжала лишнюю влагу и, наклонившись над подругой, коснулась её пересохших, потрескавшихся губ. Мягкими, почти невесомыми движениями она провела влажной тканью по лицу, как в дверь тихо, но настойчиво постучали. Она со скрипом отворилась, и в проёме показалась знакомая, взлохмаченная белая голова Джастина. Он не заходил, оставаясь на пороге.

— Делегацию ждут у главных ворот, — сообщил он.

— Хорошо, мы уже идём, — ответила Талли, отрывая взгляд от Мелиссы.

Асур коротко кивнул и так же бесшумно исчез, прикрыв за собой дверь. В комнате снова повисла короткая, но невыносимо давящая тишина, будто сама судьба затаила дыхание в ожидании их решения.

— Нам пора уходить, — нарушил молчание Брайан, его голос прозвучал мягко, но не допускал возражений. — Мы и так задержались дольше, чем следовало.

— Да… — только и выдохнул Адриан, словно это слово стоило ему невероятных усилий.

Он медленно, будто каждое движение причиняло боль, потянулся к карману своих брюк и вытащил оттуда небольшую деревянную коробочку, и осторожно открыл крышку. На чёрном, бархатном ложе лежал изящный, тонкой работы кожаный браслет, к которому была прикреплена маленькая, искусно вырезанная из кости белая птичка. Его пальцы замерли над ней на мгновение. Затем он осторожно, двумя пальцами достал браслет, повертел его в лучах света, и наклонился к Мелиссе. Обхватил её тонкое, хрупкое запястье и застегнул миниатюрную застёжку. Белая птичка повисла на тонкой цепочке.

— Скажи ей… — его голос дрогнул, и он на секунду зажмурился. — Что это мой подарок. Что я… сожалею, что не смог вручить его лично. Что я ждал подходящего момента… столько, сколько мог…

Талли мягко, но твёрдо положила ладонь ему на напряжённое плечо, пытаясь передать через прикосновение хоть крупицу поддержки.

— Не волнуйся, я передам каждое слово, — пообещала она.

Адриан глубоко, с присвистом вдохнул, провёл трясущейся рукой по лицу и волосам. Затем медленно наклонился над кроватью и легко, почти невесомо коснулся губами бледных губ Мелиссы. Его собственные губы обожгло ледяное прикосновение. Наконец он выпрямился, замер на мгновение, пытаясь запечатлеть в памяти её образ, и направился к выходу, больше не оглядываясь.

Они молча, один за другим, покинули покои, и в коридоре их встретил резкий сквозняк. Каменные стены, освещённые тусклыми магическими светильниками, казались особенно мрачными. Во внутреннем дворе царила сдержанная суета: воины проверяли коней, каждую подпругу и пряжку. Сэр Лестар стоял в стороне, прислонившись к колонне. Адриан молча принял из рук подошедшего воина алый плащ и накинул его на плечи. Затем машинально натянул на голову тёплый, шерстяной шарф, скрывая лицо от ледяного ветра. Пустыня в этот день была особенно безжалостна: порывы рвали воздух с воющим звуком, словно голодные хищники. Он глубоко вдохнул, и дыхание тут же превратилось в белое облачко пара. Здесь, под низким свинцовым небом, напряжение, давившее в покоях, слегка ослабло. Он не хотел уезжать, но долг звал неумолимо, и его голос был громче любого желания.

Талли стояла рядом с Брайаном, чуть в стороне. Её глаза покраснели и опухли от слёз, губы были плотно сжаты. Она цепко держала его руку в обеих своих ладонях, боясь, что стоит разжать пальцы, и он исчезнет.

— Будь осторожен, — прошептала она, едва слышно, так что слова долетели только до него.

Брайан наклонился к ней, его шершавые пальцы нежно откинули выбившуюся прядь белоснежных волос с мокрой от слёз щеки. В этом простом жесте было столько тепла и обещания, что у неё снова перехватило дыхание, горло сжалось спазмом.

— Я буду ждать тебя, — тихо, но абсолютно уверенно ответил он, глядя прямо в её глаза. — Всю жизнь, если потребуется.

Девушка лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос подведёт и она разрыдается здесь, на глазах у всех. Она прижалась лбом к его груди, в последний, украденный миг позволяя себе эту слабость, в последний раз ощущая живое тепло его тела сквозь толстую ткань плаща. Он крепко, почти до боли обнял её, задержавшись на секунду дольше, чем позволяли приличия, и медленно, нехотя отпустил. К ним ровным, отмеренным шагом подошёл Лестар. Лицо его было сурово, а голос низок.

— Время. Вам уже давно пора. Дорога не ждёт.

— Понимаю. Спасибо, что позволили нам остаться, — ответил Брайан, кивая.

Мужчина лишь коротко, почти незаметно кивнул, не удостоив ответом благодарность.

— По коням! Сопроводите их! — бросил он через плечо своим людям.

Двое асуров ловко вскочили в сёдла. Адриан тоже взобрался на своего мощного, вороного скакуна. Перед тем как тронуться, он замер и бросил долгий, тоскливый взгляд на высокие окна крепости — туда, где навсегда осталась часть его сердца. Брайан, прежде чем сесть в седло, в последний раз наклонился к Талли и поцеловал её в губы. Лошади, почуяв свободу, нетерпеливо били копытами по утоптанному снегу. Алые плащи взметнулись на ветру, и они тронулись.

Талли осталась стоять на замёрзшей земле, провожая их взглядом, впиваясь глазами в удаляющиеся силуэте. Она смотрела, не моргая, пока алые пятна плащей не превратились в мелкие точки, а затем и вовсе не растворились в сплошной, снежной пелене, слившись с серым горизонтом. Только тогда, когда уже не было видно ничего, кроме метели, она позволила себе заплакать. Горячие, солёные слезы тут же замерзали на её щеках, блестящими дорожками.

Ветер гнал колючий снег по пустой, заметённой дороге. Белые хлопья больно хлестали по лицам, забивались под воротники плащей и таяли на разгорячённой коже ледяной влагой. Алые плащи всадников тяжело хлопали на ветру, цепляясь за стремена и бока лошадей, будто пытались удержать их, вернуть назад. Адриан ехал молча. Онемевшие пальцы сжимали кожаную оплётку поводьев. Под копытами его вороного коня жалобно хрустел снег и тонкий, хрупкий лёд на замёрзших лужах. Этот звук казался ему единственным напоминанием о том, что мир вокруг ещё существует. Он знал: стоит на миг обернуться, и сердце не выдержит. Стоит подумать о ней, о той, кто осталась там, кто, возможно, никогда не откроет глаза, и он развернёт коня, поскачет обратно, забыв про долг, про королевство, про всё. И потому юноша упрямо смотрел только вперёд.

Рядом, чуть позади, держась на полкорпуса, ехал Брайан. Его спина была прямой и напряжённой, рука уверенно держала поводья, словно он не чувствовал ни этого ледяного ветра, ни тяжести расставания. Но Адриан, бросив быстрый взгляд, заметил, как друг стискивает зубы до хруста, как на скулах выступают желваки. Каждый уносил с собой что-то незавершённое и недосказанное, что-то важное, что навсегда осталось в сырых стенах крепости, которая теперь медленно таяла в снежной пелене позади, превращаясь в темнеющий, расплывчатый силуэт, а затем и вовсе исчезая из виду, растворяясь в бескрайней, равнодушной белизне.

«Она очнётся,»— мысленно произнёс он, опуская голову ещё ниже под яростный напор ветра. —«Я знаю.»

Лошадь под ним громко, протяжно фыркнула, выпустив из ноздрей облачко горячего пара. Она чувствовала, как напряжение всадника передаётся ей через жёсткие стремена и натянутые до предела поводья, как его отчаяние и боль вибрируют в каждом движении, но он лишь крепче сжал её бока коленями, заставляя идти вперёд, не давая ни себе, ни ей остановиться.