— Пойдём.

Талли схватила Брайана за ладонь, и его тёплые пальцы сразу же сомкнулись на её. Этот жар проникал под кожу, разливаясь по венам, и она уже не могла представить, как раньше жила без этого ощущения. Она вела его сквозь шумную улицу, мимо пёстрых лавочек с тканями, звонких голосов торговцев и беззаботного детского смеха, пока не остановилась у скромного прилавка с выцветшей табличкой, на которой весело покачивался нарисованный рожок мороженого. Отсюда пахло сахаром и парным молоком. Она украдкой бросала на него взгляды, скользя по резкому изгибу его скул, чуть обветренным губам, по тому особенному огню в глазах, который, казалось, пылал только для неё. Каждый раз, когда он смотрел на неё, её душа взлетала, будто расправлялись невидимые крылья. В животе закручивалась тугая, сладкая спираль — смесь желания, стеснения и тепла.

— Нам, пожалуйста, два мороженых. Один клубничный, другой… — она повернулась к нему.

— На твой вкус, — сказал он, и его улыбка заставила её сердце учащённо забиться.

— Тогда... цитрусовый, — проговорила она веснушчатой девушке, выглянувшей из-за стойки.

— Хорошо, с вас одна медная, — весело отозвалась продавщица.

Но прежде, чем девушка успела потянуться за кошельком, Брайан уже бросил монету на прилавок. Та звякнула, скатившись к краю. Талли взглянула на него с нежностью, которую даже не пыталась скрыть.

— Почему именно цитрусовый? — спросил он с лёгкой, доброй насмешкой.

Она слегка закусила губу, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— Не знаю… может, потому что ты им пахнешь?

Бровь юноши приподнялась, а в глазах вспыхнула знакомая искра.

— Тебе нравится? — в его голосе прозвучало что-то интимное, бархатное, от чего её сердце на мгновение замерло.

— Да, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Ты напоминаешь мне о тепле.

Он искренне рассмеялся, с тем самым неповторимым светом в глазах, от которого на его щеках проступили ямочки. Девушке казалось, что этот смех мог бы исцелить даже самую глубокую трещину в её сердце. Брайан протянул руку и аккуратно заправил выбившуюся прядь её волос за ухо. Его тёплые, шершавые пальцы на мгновение коснулись её щеки, и она сама, не осознавая, потянулась к этому прикосновению.

Продавщица вернулась, держа два рожка. Взбитые замороженные сливки были аккуратно выложены в хрустящие вафельные корзинки. Талли взяла оба, повернулась и с чуть дрожащей от волнения улыбкой протянула один ему.

— Держи, это твой.

Он не сводил с неё глаз, принимая угощение. Их пальцы снова соприкоснулись, и на миг всё вокруг будто исчезло, остались только они двое, солнечный день и этот зыбкий, сладкий момент, похожий на самый прекрасный сон.

— Спасибо, — тихо ответил он, и в этом простом слове звучало столько, что не выразить и сотней других.

И девушка поняла: она бы променяла тысячи рассветов на этот единственный миг, когда всё внутри пело — от его улыбки, от тающего мороженого, от щедрого солнца и просто от того, что он был рядом. Чтобы скрыть накатившее волнение, она резко откусила от своего рожка. Холод пронзил зубы, но едва на языке раскрылся сладкий, терпкий вкус клубники, как она непроизвольно издала сдавленный стон удовольствия.

— Это… — выдохнула она, приоткрыв губы, — это божественно.

Следующий укус она сделала медленно, почти чувственно, закрыв глаза. Розовый десерт оставил на её губах влажный блеск, словно след нежного поцелуя. Брайан не мог оторвать взгляд. Её губы казались ему самым восхитительным лакомством на всём рынке. Его кадык нервно дёрнулся, когда он заставил себя попробовать своё мороженое. Освежающий, насыщенный цитрусовый вкус вспыхнул на языке.

— Хм… — он удивлённо усмехнулся, — это и правда прекрасно. Такой бы в Бермоне — народ с ума посходил бы.

Он не ждал многого от уличного угощения, но мороженое оказалось неожиданно изысканным. Сам не заметил, как проглотил почти весь рожок, и лишь на последнем кусочке чуть не поперхнулся.

— Осторожно, — рассмеялась Талли.

Она смотрела на него не мигая, пристально, с новым, незнакомым выражением. Зрачки её расширились, дыхание участилось. Она забыла о своём мороженом, всё её внимание было поглощено им. Только им.

— Что? — Брайан заметил этот взгляд. — У меня что-то на лице?

Он потянулся к губам, чтобы стереть каплю, но девушка мягко перехватила его запястье.

— Стой, — прошептала она, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк.

На секунду оглянулась, проверяя, не видят ли их, затем стремительно поднялась на цыпочки. Её лицо оказалось так близко, что он почувствовал дыхание на своих губах. Зрачки расширились. Рука Талли скользнула к его шее, прохладная, но обжигающая кожу. И в следующий миг он ощутил прикосновение её губ. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как первый снежный лепесток на ладони. Но в нём заключалось всё — клубничная сладость, цитрусовый жар, затаённое желание и внезапная смелость. Он был настолько настоящим, что после него уже ничто не могло остаться прежним.

Когда она чуть отстранилась, собираясь прервать этот хрупкий момент, Брайан не позволил. Его ладони легли на её талию. Притянул ближе, ощущая биение её сердца в унисон со своим. Девушка ахнула, но не оттолкнула, напротив, прогнулась в спине, отдаваясь ему, растворяясь в этом жаре. Поцелуй стал глубже, их дыхание сплелось воедино. Губы находили друг друга снова и снова. Всё внутри неё горело — грудь, живот, ладони, сама душа. Она тонула в нём и не желала всплывать.

Наконец, с тихим стоном, Бернар оторвался. Лоб по-прежнему касался её. Дыхание было тяжёлым, сердце бешено колотилось. Они стояли, словно двое, пережившие шторм и нашедшие пристань.

— Мне кажется… — выдохнул он, глядя в её глаза, — теперь любое мороженое будет казаться пресным.

Талли смущённо захихикала, не веря, что всё это происходит наяву. Прижалась ближе, уткнувшись носом в его шею, туда, где отдавался частый пульс. Юноша обнял её крепко, бережно, словно пытаясь укрыть от всех невзгод. Так они и стояли, почти не двигаясь, растворяясь в тишине и дыхании друг друга. Но спустя несколько минут он всё же отстранился. Не полностью, лишь чуть-чуть, чтобы заглянуть ей в глаза. Взгляд стал серьёзным.

— Можно вопрос?

Она моргнула, не сразу осознав перемену в его тоне.

— Конечно.

Он вздохнул и, тщательно подбирая слова, произнёс:

— Как только коронация закончится… мы вернёмся…

На миг её сердце будто сорвалось в пропасть, застыв в неведении — падать или взлетать. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых отразились и надежда, и страх, что этот день может оказаться их последним.

— Ты… поедешь со мной? — его голос прозвучал тихо, почти неуверенно. — Даже если нет… — слабо улыбнулся, но в этой улыбке читалась непоколебимая решимость, — я всё равно останусь здесь, с тобой. Я всё для себя решил.

Талли ахнула, словно услышала признание, которого ждала, но боялась даже надеяться.

— Это… это признание? — прошептала она, не узнавая собственный дрожащий голос.

— Да!

Секунду её лицо оставалось неподвижным, а затем озарилось ослепительной, искренней улыбкой, рождённой в самой глубине сердца. Она вскрикнула от счастья и в следующее мгновение прыгнула ему на шею. Он поймал её и закружил, а сверкающие снежинки падали прямо на них, словно благословляя этот миг.

— Да! — кричала она сквозь смех. — Да, я поеду с тобой!

Когда они остановились, дыхание их было сбивчивым, рвущимся из груди. Брайан смотрел на неё, и в его глазах читалось столько надежды и уязвимой, едва сдерживаемой потребности, что девушка затаила дыхание, прежде чем он прошептал:

—Любишь?

Это не было кокетством — это звучало почти как мольба. Он чувствовал её прикосновения, видел её взгляды, но ему отчаянно нужно было услышать подтверждение. Услышать именно от неё.

Она посмотрела на него со всей нежностью, на которую была способна, и прошептала:

— Очень.

В тот же миг, не дав словам растаять в воздухе, она потянулась к нему. Их губы встретились в сладком, стремительном поцелуе, но ненадолго. Всё произошло так внезапно, что Талли не успела понять, что происходит. Чья-то рука грубо отдёрнула Брайана, разрывая поцелуй. Тот отлетел, ударившись спиной о стену ближайшего дома, и с глухим стоном рухнул на колени. Ладони врезались в снежную корку, холод мгновенно пронзил кожу.

— Б-Бернар? — прошептала девушка, не веря собственным глазам.

Она бросила взгляд на Брайана и метнулась к нему, пытаясь обойти друга, но сильная рука сжала её запястье.

— Что ты творишь?! — закричала она. — Ты же ему больно сделал!

— Это ты что здесь творишь? — прошипел Бернар, нависая над ней. Его глаза помутнели от ярости, голос хрипел. — Ещё и с ним?!

Она попыталась вырваться, но он только сильнее сжал её руку, заставив вскрикнуть от боли:

— Ай, отпусти!

Брайан уже поднялся, сбрасывая снег с плеч. Он резко выпрямился, игнорируя боль в спине.

— Отпусти её, — прозвучало не просьбой, а прямым предупреждением.

Бернар не отреагировал. На его лице играли тени, ветер трепал спутанные волосы, а борода, покрывавшая скулы, придавала ему почти дикий вид. Он выглядел как человек, слишком долго терзаемый кошмарами, забывший, что значит быть собой.

— Ты не имеешь права держать меня так! — гневно крикнула Талли, пытаясь вырваться, но юноша лишь сильнее вцепился в её руку. Его взгляд метался, остекленевший и безумный.

— Как ты могла? Он же из Бермона! Они — враги!

— Какие враги? О чём ты вообще! — возмутилась девушка, дыхание сбилось. — Брайан — не враг. Он… — она запнулась, но Бернар уже не слушал.

— Он причинит тебе боль. Уничтожит тебя, как они уничтожили её… — голос юноши сорвался. — Они все виноваты, они погубили Астру…

Талли замерла, понимая, что он всё ещё жил в том дне, в той смерти. Остался в прошлом, закованный в вину, ненависть и утрату.

Брайан шагнул вперёд, но она мягко остановила его:

— Подожди, позволь мне.

Он стиснул кулаки, замер на месте. Взгляд прикован к пальцам асура, всё ещё сжимающим её запястье.

— Бернар… послушай меня, — она выдохнула его имя почти с нежностью. — Ты не видишь? Я — не Астра, и он — не враг. Посмотри на меня.

Юноша дрогнул, но не отпустил.

— Сейчас единственный, кто причиняет мне боль, — это ты, — она кивнула на его руку. — Прямо сейчас, не он, а ты.

Голос сорвался, но не от страха, а от жалости и боли, с которой она смотрела на человека, когда-то близкого, а теперь ставшего почти незнакомцем.

Бернар не отпускал. Ни её запястья, ни своей ярости. Пальцы дрожали от нахлынувших чувств — злости, боли, ревности, страха, отчаяния, всего вперемешку, как вихрь, готовый смести всё на своём пути.

— Ты не понимаешь… — выдохнул он. — Он разрушит тебя. Он такой же, как они… как те, кто пытается разрушить наш дом!

Снег под ногами заскрипел, когда Брайан сделал решительный шаг вперёд. Глаза потемнели, а в голосе зазвучала сталь:

— Тебе нужно остыть, парень. Ты несёшь полный бред. Кто хочет разрушить ваш дом?

Бернар напрягся всем телом. Плечи вздрагивали, будто под кожей что-то двигалось. Он уже не был похож на того, кого Талли помнила. Лицо искажалось, а в глазах горело безумное пламя, словно он построил внутри себя другую реальность. У неё сжалось сердце от сочувствия, но смириться с его словами и действиями она не могла.

Он внезапно засмеялся. Смех был сухим, хриплым, как лязг ржавых цепей. Он не принадлежал живому человеку.

— Ты не заберёшь её у меня. Никогда. — Он выдохнул с дрожью. — Я разберусь со всеми. Со всеми, кто был причастен к её смерти… — Взгляд метался, разрываясь между Талли и призраками, жившими лишь в его голове.

— Слушай… — голос Брайана прозвучал низко и грозно. — Отпусти её. Это последнее предупреждение. — Плечи напряглись, колени слегка согнулись.

Юноша оскалился, и на миг в его лице проступила тень чего-то чужого. Рука сжала запястье Талли до боли. Девушка вскрикнула.

— Видишь?! — выкрикнул Бернар, дрожа. — Он уже хочет забрать тебя! Он такой же, как они! Все они! — Он наклонился к ней, глаза налились кровью. — Я не отдам тебя, Астра. Ни за что! Ты не покинешь меня!

— Она не Астра! — рявкнул Брайан, и голос наполнился яростью. — Ты бредишь!

Талли вновь всхлипнула, но уже не пыталась вырваться. По запястью стекала алая струйка, капли падали на белый снег, оставляя яркие отметины. Бернар стоял на грани полного обращения — из-под ногтей вытянулись неестественно длинные когти, впившиеся в кожу девушки. Его руки уже не были человеческими: они исказились, покрылись тёмными прожилками, извивавшимися под кожей, словно живые змеи.

По её бледной щеке скатилась слеза, которую она не успела смахнуть. Брайан увидел её и эти алые следы на её коже и глухо зарычал. Это был рык зверя, мужчины, исчерпавшего все пределы терпения. Зрачки сузились. Он бросился вперёд, и плечо с силой врезалось в Бернара. Тот отлетел, наконец разжав хватку. Девушка тут же отступила, прижимая окровавленное запястье к груди, дрожащими пальцами вытирая слёзы, не в силах оторвать взгляд от разворачивающейся схватки. Снег взвился облаком, когда оба мужчины рухнули на землю. Брайан оказался сверху. Он обрушил кулак в лицо Бернара. Раз, другой. Тот едва успевал прикрываться, но сумел оттолкнуть противника и взвился на ноги с нечеловеческой ловкостью.

— Я не позволю тебе забрать её! — прошипел юноша, и голос сорвался на животный рык.

Он менялся на глазах. На коже проступали чёрные символы, медленно оплетающие тело. Ветер усилился, словно сама стихия откликалась на хаос, вырывавшийся из него. Глаза, и без того пылавшие, вспыхнули багровым светом. Он перестал быть человеком, превратившись в нечто хищное и чужое.

— Бернар, нет! — закричала Талли. — Остановись!

Но он уже не слышал. Разум растворился, осталась лишь слепая ярость. Он прыгнул, и Брайан едва успел уклониться, как снег взорвался от удара когтей. Всё завертелось в кровавом вихре. Удары, блоки, стремительные выпады, шаги по кругу, вычерчивающие на снегу причудливые узоры. Грудь Бернара сотрясал звериный рёв, движения становились всё яростнее, резче, беспорядочнее, как у зверя, окончательно сорвавшегося с цепи. Кулак ударил в челюсть. Брайан пошатнулся, но удержался на ногах и ответил. Удар в висок. Удар в живот. Снег под ними превращался в кровавую кашу, багровел от брызг и ярости двух мужчин, каждый из которых защищал то, что считал своим.

Бернар будто обезумел окончательно. Он бросался как дикое животное, когтями рвал воздух, пытаясь дотянуться до кожи противника. Несколько раз ему это удавалось — на щеке Брайана появилась царапина, на плече зияла рваная рана, но он держался, встречая каждый выпад. Асур навис над ним, замахиваясь для последнего удара. Талли вскрикнула, уже бросаясь вперёд, готовая принять удар на себя, даже ценой собственной жизни. Но прежде, чем она успела сделать и шаг, перед ней мелькнула тень. Чья-то сильная рука в чёрной рубашке схватила налету запястье Бернара. Раздался глухой хруст мышц, когда кисть была резко вывернута, останавливая удар в доли секунды. Бернар зарычал, переведя взгляд на тёмно-синие глаза наставника. Сэр Лестар был спокоен, слишком спокоен. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь в глазах пылал огонь.

— Бернар, — твёрдо произнёс он. — Приди в себя!

Но юноша не желал слышать. Ослеплённый остатками хаоса, он бросился на него. Мгновенный рывок, и Лестар вновь схватил его руку, с силой вывернув. Раздался глухой треск, звук сломанной кости пронзил морозную тишину. Бернар, взвыв от боли, рухнул на колени, тяжело опираясь на здоровую руку. Наставник отпустил его, рука ученика безвольно повисла. Он прижал её к груди, дыхание стало хриплым, прерывистым. Алый свет в его глазах начал меркнуть. Медленно хаос отступал, будто под напором невидимой силы. Тело его сотрясала дрожь, словно в лихорадке. Когти исчезли, а глаза вновь стали пустыми и усталыми, отражая лишь боль и опустошение.

— Боль всегда возвращает контроль, — произнёс Лестар. Взгляд скользнул мимо Бернара и упал на дочь.

Талли стояла в нескольких шагах, сжимая в побелевших пальцах своё окровавленное запястье. Алая струйка сползала по её ладони, падала на ослепительно белый снег и растекалась в причудливые, похожие на ягоды, пятна. Лицо было бледным, губы плотно сжаты, широко распахнутые глаза отражали бурю — в них смешались ужас и жалость. Она сделала неуверенный шаг вперёд, боясь не столько друга, сколько той чудовищной перемены, что с ним произошла. Рука дрогнула и потянулась к нему.

— Бернар…

Он резко вскинул на неё взгляд, и в его глазах, казалось, погас последний лучик света. Отшатнулся, отстраняясь от протянутой ладони.

— Не трогай меня, — выдохнул он, и в этом шёпоте слышалось отчаяние.

Бернар поднялся, стиснув зубы от боли в сломанной руке, которую инстинктивно прижимал к груди. На мгновение замер, обводя взглядом застывшие фигуры, и в его глазах отразилось всё сразу: дикая боль, беспомощная ярость, гложущая вина и горькое осознание случившегося.

— Тебе нужно показаться Равии, — вновь прозвучал голос Лестара, на этот раз твёрже.

Но юноша уже отворачивался. Губы дрогнули, пытаясь сформировать ответ, но так и остались сжатыми. Он молча повернулся и зашагал прочь. Проходя мимо Талли, задел её плечом, и она пошатнулась, едва удержав равновесие на подтаявшем снегу.

— Б… Бернар… — сорвалось с её губ, больше похожее на стон.

Но он уже не слышал или не хотел слышать. Силуэт медленно растворялся в густой пелене падающего снега, становился призрачным и неясным, пока совсем не исчез в зимней дымке.

— Спасибо… что помогли нам, — выдохнул Брайан, всё ещё не в силах поверить, что только что произошло.

Он смотрел на высокого мужчину, чья тень, отброшенная заходящим солнцем, казалась больше и внушительнее его самого. Юноша сразу узнал его — отец Талли. Но что он делал здесь, в этом глухом переулке? По спине пробежали мурашки. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть вязкую слюну. Мужчина не мог оказаться здесь просто так, случайно. Значит, следил. Значит, видел и слышал всё.

Лестар лишь сдержанно кивнул в ответ на благодарность. Его пронзительный взгляд медленно скользнул с бледного лица дочери на растерянное лицо чужака.

— Я совсем не понимаю, что с ним, — голос Талли дрожал, она по-прежнему сжимала больное запястье, засохшая кровь покрывала пальцы тёмными разводами. — Он… он едва не обратился.

Лестар медленно перевёл на неё взгляд. Не стал торопиться с ответом, и когда заговорил, голос прозвучал спокойно и устало.

— Горе… упрямое и дикое, точно загнанный зверь. Иногда нужно просто дать ему набегаться, выбиться из сил, прежде чем оно выдохнется и смирится.

— Что? — она не сразу поняла смысл его слов.

— Для него лучшее лекарство — это время, — продолжил мужчина, глядя куда-то поверх её головы. — С момента случившегося прошло не так много. Раны ещё свежи, они кровоточат, но он справится. Он много лет готовил себя к чему-то подобному. Переживёт и это. Просто дайте ему время.

— Я… я не думаю, что время поможет, — голос Талли стал тише, почти шёпотом, полным безысходности. — Он любил её.

Эти последние слова повисли в морозном воздухе. Их не подхватил ветер, и даже белый снег, казалось, перестал кружиться, застыв в немом потрясении. В глазах Лестара промелькнула знакомая тень, которую девушка видела раньше — в собственном отражении, в те часы одиночества, когда не остаётся ни слов, ни даже боли, а лишь пустота. Наставник нахмурился, и складка между бровей легла глубже. Он знал, понимал лучше, чем кто-либо. Это чувство не умирает, оно лишь уходит вглубь, словно нож, оставленный в ране, который постепенно обрастает плотью, замирает, но никогда не исчезает совсем.

Талли внезапно вскинула голову, и в её влажных от слёз глазах вспыхнул решительный огонёк.

— Вы следили за нами? — резко вырвалось у неё, и слова повисли в воздухе острыми осколками.

Взгляд мужчины оставался невозмутимым, но где-то в самой его глубине что-то дрогнуло. Ветер трепал его собранные в низкий хвост волосы, выбивая белоснежные пряди, прежде чем он наконец ответил:

— Да.

— Это был приказ Мелиссы? — голос окреп, в нём появилась стальная нотка, которую раньше заглушала дрожь.

— Нет. Это была моя инициатива, — отозвался он с прежним спокойствием.

— Почему?

Он выдержал паузу, затянувшуюся на несколько ударов сердца. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на Брайане, и в глазах сгустились тучи.

— Потому что я хотел собственными глазами убедиться, что слухи лгут, — произнёс он, и тихий голос приобрёл предупреждающий оттенок. — Но…

Лестар не стал договаривать. В этот момент Брайан шагнул вперёд и встал рядом с ней, его пальцы осторожно, но твёрдо сомкнулись вокруг её холодной ладони. Девушка вздрогнула и инстинктивно попыталась выдернуть руку, но он не отпустил, лишь посмотрел на неё строго и ободряюще. Талли сдалась, плечи медленно опустились, и она отвернулась, не в силах встретиться взглядом с отцом.

Молчание сгустилось, стало плотным и колючим, как изморозь на ветвях. Мужчина не произнёс больше ни слова, просто смотрел на них.

— Молодой человек, ваша решимость… похвальна, — голос его звучал ровно, почти бесстрастно, но в интонации звенел холодок. — Но где же ваши манеры?

Эти слова попали точно в цель, обнажив всю неуместность его жеста с тонкой, убийственной иронией. Брайан едва заметно напрягся и чуть сильнее сжал ладонь Талли, ища в ней точку опоры. Невидимое, но ощутимое давление, исходившее от её отца, всё ещё витало в воздухе.

— Прошу меня простить, — начал юноша, тщательно подбирая слова. — Если какие-то из моих действий оскорбили вас… Но я готов на всё, чтобы оставаться рядом с вашей дочерью.

Мужчина рассмеялся. Смех был негромким и недолгим, но в нём слышалась усталость человека, который уже слышал подобные слова и слишком хорошо знал, чем они обычно заканчиваются.

— Ты же ничего не знаешь… — покачал он головой, прищурившись.

— Я знаю, — твёрдо парировал Брайан, не отводя взгляда. — Я знаю всё.

Лестар резко перевёл глаза на дочь. В привычно спокойных глазах мелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Он с лёгкой досадой прищёлкнул языком.

— Значит, знаешь. Что ж… недолго вы хранили наш секрет.

Талли сжалась, ей захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в снежной пелене. Плечи инстинктивно поднялись, словно у ребёнка, пойманного на серьёзной проделке.

— Это не имеет значения, — Брайан шагнул вперёд, заслоняя её собой. — Я хочу быть с ней. И если нужно — помогу ей с контролем, с хаосом, с чем угодно. Я не уйду.

Мужчина на миг замер, и глаза сузились, словно у хищника, оценивающего дистанцию до жертвы. Ветер, сорвав с земли облако снежной пыли, пробежал по их одежде, заставляя ткань трепетать.

— Твой энтузиазм… трогателен, — произнёс он, и в голосе не было насмешки. — Но почему ты веришь, что сможешь с этим справиться?

Он сделал один-единственный шаг вперёд, и незримое давление возросло в разы. Голос опустился на полтона:

— Хаос — это не игра. Это коварная, живая и вечно голодная сила, что рвёт разум на части. Если вы будете далеко… одни… — он намеренно растянул эти слова, вкладывая в них весь свой ужасающий опыт, — и она потеряет контроль, никто не придёт и не спасёт.

Он сделал паузу, и голос на мгновение сорвался в низкий, хриплый шёпот:

— Здесь, в этом дворе, тебя едва не разорвали, как щенка.

Талли побледнела так, будто услышала приговор, которого боялась всё это время, но до конца не осознавала его тяжести. Всё, что говорил отец, было правдой. Стены иллюзий, которые она годами выстраивала в душе о том, что можно просто убежать, вычеркнуть прошлое, спрятаться, теперь рушились с оглушительным грохотом. Даже сбежав, она никогда не убежит от того, чего боится по-настоящему. Её затрясло от осознания горькой истины: ей никогда не избавиться от Хаоса, как бы далеко она ни уехала. Он всегда будет её частью, и единственный выход — научиться с этим жить. Она судорожно выдохнула, но дыхание перехватило, и грудь пронзила жгучая боль, словно внутри полыхал огонь. Паника накатывала, не оставляя места для воздуха. Брайан лишь крепче сжал её ладонь, и это простое прикосновение немного уняло дрожь.

— Я не жду, что всё будет легко, — ответил он, и голос прозвучал удивительно твёрдо. — Но что бы ни произошло… мы сможем справиться, вместе.

Лестар не отводил взгляда, всё ещё не в силах принять то, что слышал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках глаз темнели морщины, выдававшие не его собственную тревогу, а страх за дочь, за то испытание, что ей ещё предстояло пройти.

— Ты не понимаешь, — медленно проговорил он, начиная обходить юношу по кругу, будто выискивая малейшую трещину в его броне решимости. — За стенами этого места она всегда будет в опасности. Её суть… иная. Она не такая, как остальные. Ни кровью, ни силой, ни тем, что таится в её тени. Люди из Бермона этого не поймут, не примут.

Он остановился прямо перед ним, и взгляд, казалось, прожигал насквозь.

— Ты думаешь, они не почувствуют? Поверь, почувствуют. Угроза — вот кем они её увидят. Даже если она будет молчать, даже если никогда не поднимет руку. Одна искра, и они сожгут её дотла, и тебя вместе с ней.

Слова повисли в морозном воздухе. Мужчина замолчал, позволяя тишине наполниться гнетущим смыслом своего предупреждения, но Брайан не дрогнул. Он стоял прямо, и, хотя сердце бешено колотилось в груди, его голос прозвучал спокойно:

— Я знаю. Я думал об этом всё больше с каждым днём. Но… я всё равно останусь, потому что… я выбирал не лёгкий путь. Я выбрал её.

Он обернулся и посмотрел на Талли. Та стояла недвижимо, вцепившись пальцами в ладони, отчего ногти впивались в кожу, будто только боль могла удержать её от падения. Глаза застилала белёсая пелена отчаяния.

— Я знаю, что от него не сбежать… — голос её дрожал, срываясь на шёпот. — От Хаоса, от себя самой. Я это наконец поняла. Но мне будет легче… хоть немного… если мы будем далеко. Подальше от этих стен, осуждающих взглядов, от шёпота за спиной. От воспоминаний, которые кричат из каждого камня. Я боюсь этого места, — выдохнула она, и казалось, что с этими словами сбросила с плеч невидимую ношу, которую слишком долго несла одна.

Отец смотрел на неё долго и молча, и в его взгляде не было ни прежнего гнева, ни привычного упрёка, лишь тихая печаль.

— Я знаю, Талли, — тихо произнёс он. — Я понял это ещё тогда, после того дня, когда ты пришла ко мне опустошённая и молчаливая, будто часть твоей души навсегда угасла. Ты изменилась, пряталась за натянутыми улыбками, но я видел. Всё видел. И долго, слишком долго не хотел верить, отказывался признавать, что ты не моё отражение, что твой путь иной и ты никогда не станешь такой, как я.

Он сделал шаг ближе.

— У тебя свой путь, у меня — другой. И теперь я наконец понял: не мне выбирать за тебя, не мне держать тебя в узде. Моя задача — просто отпустить.

— Что?.. — прошептала она, и в голосе звучало столько смятения и недоверия. — Ты… отпускаешь меня? Так просто? Почему не кричишь, не запрещаешь, не называешь безрассудной, как всегда?

Лестар медленно покачал головой.

— Я слишком долго пытался слепить из тебя своё подобие, — произнёс он глухо, с заметной горечью. — Я был убеждён, что закалённость — единственное спасение, а боль — лучший учитель. Я хотел, чтобы ты выжила любой ценой, чтобы никто и никогда не смог сломать тебя так, как когда-то сломали меня.

Он выдохнул, и воздух задрожал, словно от далёкого удара клинка о сталь.

— Но теперь я понимаю: я не хочу, чтобы твои глаза когда-нибудь потеряли тот живой свет, что горит в них сейчас. Ты не должна быть такой, как я. Ты должна быть собой.

Он чуть вскинул голову, и взгляд стал твёрдым и ясным:

— Я не хочу, чтобы ты навечно заточила себя в этих стенах, не хочу, чтобы повторила мою судьбу — из долга, холода и бесконечной борьбы. Я хочу, чтобы ты жила, Талли. Не выживала, не сражалась каждый миг, а именно жила.

Он замолчал, позволив тишине вобрать в себя его слова, будто боялся, что любое продолжение разрушит хрупкое понимание, возникшее между ними.

— Моя задача была защищать тебя, а не держать в оковах, — тихо, с отцовской усталостью продолжил он. — Я не могу вырвать из тебя страх, не могу заставить прощать или любить по приказу. Но если рядом с тобой появился тот, кому ты отдала своё сердце, кто готов пройти этот путь, не отворачиваясь, даже когда страшно… значит, моя роль здесь окончена.

Он подошёл ближе, и его ледяные пальцы с нежностью, которую она не чувствовала много лет, коснулись её щеки — так же осторожно, как когда она была маленькой девочкой, прибегавшей к нему после ночных кошмаров.

— Я останусь позади, — сказал он. — Но буду рядом, если ты когда-нибудь оступишься.

Всё, что годами было заперто в ней: боль, страх, отчаяние, которые она сдерживала, пряча за маской силы, отваги и гнева, вдруг зашаталось и пошло трещинами. Губы её задрожали, грудь сжалась от нахлынувшего вихря чувств. Она не знала, плакать или кричать от облегчения. Сердце билось с бешеной скоростью, отказываясь верить в происходящее. Он действительно отпускал. То, о чём она так долго мечтала и чего одновременно боялась, теперь становилось реальностью.

— Я не думала, что услышу это от тебя…

— Я тоже, — тихо отозвался он, и в уголке его губ дрогнула лёгкая, уставшая усмешка. — Но, видимо, взрослеем мы все. Даже такие упрямые старики, как я.

Он склонился, и губы коснулись её лба в лёгком, почти невесомом поцелуе. Выпрямившись, на мгновение задержал взгляд на Брайане и коротко кивнул без слов, но с безмолвным доверием, которое значило больше любой клятвы. Прежде чем развернуться и уйти, бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Береги её, мальчик. Ты даже не представляешь, какое сокровище держишь в руках.

Лестар ушёл, не оглядываясь в сторону мрачных стен крепости. Никто не увидел, как по его щеке скатилась одинокая слеза, затерявшись в морщинах усталого лица. Он ненадолго остановился, поднял взгляд к высокому, чистому и безмятежному небу, как в далёком детстве, и на губах расцвела тихая, горьковатая улыбка.

Талли прижалась к Брайану всем телом, ища в его твёрдой опоре якорь, способный удержать её на плаву в бушующем море собственных эмоций. Горло сдавило тугим узлом, плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. В следующий миг она разрыдалась, не пытаясь остановить слёзы, просто позволяя им течь, смывая годы накопленной тревоги, обиды, страха и молчаливого отчаяния.Он молча гладил её по спине тёплой ладонью, выписывая медленные, успокаивающие круги. Прошло немало времени, прежде чем дыхание выровнялось и стало глубже. Девушка чуть отстранилась, глаза покраснели и припухли, щёки блестели от слёз.

— Я такая глупая… — выдохнула она почти беззвучно.

— Почему? — мягко спросил Брайан, осторожно убирая с её лица прядь волос, намокших от слёз, и заправляя её за ухо.

Талли горько усмехнулась, и в глазах мелькнуло болезненное прозрение.

— У меня никогда не хватало смелости признать свою слабость, попросить о помощи. А сейчас я вдруг поняла, как сильно ошибалась все эти годы. Я ранила своих друзей —словами, поступками, своим упрямством… а они всё равно оставались рядом. Терпели меня, защищали, а я… я даже не замечала этого.

— Можно вопрос? — Он слегка сжал её ладонь, давая понять, что любой ответ будет принят без осуждения.

— Д-да… — кивнула она, смотря на него влажными глазами.

— Что произошло в тот день? Ты всегда упоминаешь его, но никогда не рассказываешь.

Она вздрогнула, будто от внезапного порыва морозного ветра, пробежавшего по коже.

— Это… долгая история…

— Мы никуда не торопимся, — тихо ответил он, и в его глазах она увидела не любопытство, а готовность разделить с ней любую тяжесть.

Талли закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— Хорошо… Это случилось в тот день, когда нас отправили на первую охоту на змеевика. С нами ушла большая часть воинов, ведь прорывы тогда случались редко, и никто не думал, что один из них произойдёт так скоро, да ещё прямо у стен крепости. — Она крепче сжала пальцы Брайана. — Когда мы увидели сигнальные огни, я, представь себе, вместо страха почувствовала азарт. Мне нестерпимо хотелось увидеть зверей Хаоса вживую. Тогда мы ещё не понимали, насколько они опасны и безжалостны, были глупыми и самоуверенными, — она горько усмехнулась, — да, мы и правда были ещё детьми.

— Когда мы спустились с гор и вошли в город, я едва смогла вздохнуть. Повсюду стоял тяжёлый медный запах крови и раздавались отчаянные крики. Это было ужасно! Они рвали людей на куски без всякой жалости, без причины. Ветер нёс смрад смерти, а они не щадили никого, снося всё на своём пути, словно обезумевшая стихия. Мы не были готовы к такому прорыву и горько поплатились за свою самонадеянность.

Талли стиснула зубы, её пальцы бессознательно впились в ладони, будто она заново переживала каждый миг того кошмара.

— Именно тогда я поняла, что не готова — ни морально, ни физически. Мы не понимали, с чем столкнулись. Я видела, как Мелисса отчаянно сражалась, как Бернар прикрывал раненых, а я… я просто замерла. Стояла по щиколотку в чужой крови и не могла пошевелиться — не в силах поверить, что это происходит наяву. Мне казалось, будто я попала в дурной сон, от которого не могу проснуться. Как же я была глупа и наивна… — Она опустила взгляд, пряча жгучий стыд, который до сих пор отзывался в ней болью. — Я до сих пор слышу те крики и чувствую этот сладковато-металлический запах, что преследует меня даже во сне.

— В какой-то момент мы… разделились, — её голос задрожал, стал тише и неувереннее. — Мы нарушили первое и главное правило: всегда держаться своей тройки. Всегда! Но вокруг царила такая неразбериха, что я даже не поняла, как осталась одна, и тогда впервые по-настоящему испугалась.

Она замолчала на мгновение, сжимая его пальцы так сильно, что костяшки побелели.

— Я… встретила одного из них, — продолжила она глухо, почти шёпотом, и каждое слово давалось ей с усилием, царапая горло изнутри. — Сначала я подумала, что он один, но… — её губы дрогнули, — я сразу поняла, что не справлюсь, и я… просто побежала.

Брайан молча слушал, не перебивая, лишь чувствуя, как напрягаются её плечи под его рукой, как тяжело ей возвращаться в тот день.

— Город превратился в ловушку, — продолжила она. Взгляд стал отсутствующим, устремлённым в прошлое. — В настоящий лабиринт из разрушенных улиц и обвалившихся домов… Я металась, как загнанный зверь, а за спиной… — она сглотнула, — я слышала его. Этот мерный, неумолимый топот когтей по булыжнику, лёгкий скрежет чешуи. Он шёл за мной не спеша, словно хищник, уже уверенный в своей добыче.

Талли вздрогнула всем телом, и Брайан инстинктивно крепче обнял её, как будто мог защитить от призраков, преследовавших её все эти годы.

— Я не помню, как оказалась у западных ворот. Всё плыло перед глазами, а в ушах стоял оглушительный звон, будто кто-то бил в огромный колокол прямо у меня в голове. Руки дрожали так, что я едва могла удержать лук… — она покачала головой, — он казался неподъёмным, чужим, будто я впервые взяла его в руки. А потом я поняла, что загнана в тупик.

Она сделала резкий, прерывистый вдох, и слёзы снова выступили на глазах, но на этот раз она не пыталась их сдержать.

— Я помню, как медленно развернулась и замерла, увидев его. Он был огромный, словно гора. Всё его тело оплетала тьма, а глаза… — она на мгновение зажмурилась, пытаясь стереть жуткое видение, — они были безумны, полные немой ярости. В них не было ни капли разума, только голод. Они горели алым огнём!

Голос дрогнул, но она не остановилась.

— Он зарычал, и пена клубилась на его клыках. Я до сих пор помню, как он медленно облизнул зубы, будто пробуя воздух на вкус. А потом… прыгнул. Я сражалась! Правда, как умела. Кричала, выпускала стрелы, пока не выронила лук, и тогда пошла с клинком. Била в бок, в лапу, в грудь… Он взвыл и отшатнулся, и я на секунду поверила… что смогу. Но он был слишком силён, слишком быстр. Он повалил меня, огромная лапа придавила к земле. Я пыталась дышать, оттолкнуть его, но ничего не помогало.

Девушка замолчала, давая себе передохнуть. Слёзы снова потекли по щекам, но она не пыталась их смахнуть.

— И в этот момент… появился он. — Голос стал почти беззвучным шёпотом. — Отец Мелиссы. Он увидел меня и, не раздумывая ни секунды, ринулся вперёд. Я видела, как ему было тяжело — он ведь уже много часов удерживал город до нашего прихода. Левое плечо было залито кровью, а вся спина исполосована когтями. Но знаешь, что было самым удивительным?

Талли подняла на Брайана глаза, полные той самой боли, которую так долго скрывала.

— В его глазах не было ни капли страха, только решимость. Как это возможно? Он едва стоял на ногах, но сражался так, будто за его спиной не руины, а весь мир, который нужно защитить. Он знал, что может не выжить, знал, что силы на исходе, но шёл вперёд, чтобы уничтожить их всех!

Рыдания вырвались из её груди.

— Он разрубил тварь. Я лежала и смотрела, как она корчится в грязи, думала — всё, кошмар окончен. Но зверь был не один. Мы не заметили второго, слишком были измотаны… Он выскочил из-за руин, прямо у нас за спиной. — Она сжала кулаки, пальцы побелели. — Я закричала, но было уже поздно.

Брайан крепче обнял её, чувствуя, как тело сотрясает мелкая дрожь.

— Я не успела, не смогла помочь. Он спас меня, а я… я даже не поблагодарила его. С того дня я не могла смотреть в глаза ни Мелиссе, ни Бернару, никому. — Её плечи затряслись. — Я винила себя каждый день. Я была глупой, самоуверенной, верила в розовые фантазии, не понимая суровой реальности. И теперь… на мне кровь. Кровь её отца. Ведь если бы он не пришёл тогда… он бы остался жив, понимаешь? Я… я забрала его у неё.

Она уткнулась лбом в его грудь, пытаясь спрятаться от собственных слов.

— Как ты можешь так говорить! — сорвалось у Брайана. Он обхватил её лицо ладонями и приподнял, заставляя встретиться с ним взглядом. — Он сделал то, что считал правильным, Талли. Он был воином. Знал, на что шёл. Спас тебе жизнь, потому что это был его выбор, его долг, и он исполнил его до конца.

— Но я… я не смогла ему помочь… — её голос дрогнул. — Я просто лежала, беспомощная… — Она отвела взгляд, глаза остекленели, уставившись в пустоту.

— Ты не могла, Талли, — сказал он мягче, пытаясь вернуть её в настоящее, найти в потухшем взгляде хоть искру отклика. — Ты была ещё ребёнком.

Он держал её лицо в ладонях, но она будто смотрела сквозь него, сквозь время, туда, где осталась часть её души.

— А знаешь, что самое страшное? — прошептала она. Губы дёрнулись в горькой, беззвучной усмешке, а затем прорвался короткий, надломленный смешок. — Она меня даже не винит. Мелисса. Ни единого слова упрёка. Всё, что она сказала тогда: «Мы знали, на что шли, это наш долг». Они все такие! Готовы умирать с честью, без тени страха, будто смерть для них просто очередное задание.

Она сжалась, её били изнутри собственные воспоминания.

— Я пыталась быть как они, пыталась жить дальше. Быть сильной, полезной, улыбаться, когда хочется выть, делать вид, что всё в порядке, но внутри… я ненавидела себя, потому что понимала: я никогда не смогу стать такой, как они.

Слёзы беззвучно стекали по её бледным щекам, пока она наконец выговаривала всё, что годами копилось в душе.

— Я ненавижу тот день. Он сломал меня, забрал всё: мечты, уверенность, веру. Показал, какая я ничтожная, насколько мы все слабы перед лицом настоящего ужаса. Зачем вообще бороться, если в конце нас всё равно ждёт крах? С того дня… я поняла, что не хочу умирать. Не хочу больше видеть этих тварей, даже их запах в памяти сводит с ума. Мне тяжело дышать от одного упоминания. Но как… как я могла рассказать об этом кому-нибудь?! Отцу? Ты не знал его тогда, Брайан. — Она покачала головой. — В тот день он потерял многих, в том числе и лучшего друга, но выстоял, справился и ещё не раз бесстрашно сражался со зверями Хаоса. Он был опорой для всех, а я? — Она мотнула головой, как от пощёчины, и отшатнулась, будто собственные мысли отравляли её. — Кто я такая?! Как у такого человека могла родиться я? — прошипела она, сжимая кулаки. — Та, что дрожит от одного упоминания о них! Та, что прячется, та, что хочет жить любой ценой.

Истеричный, безрадостный смешок сорвался с её губ, и плечи снова затряслись.

— Нет! Я больше не хочу оставаться здесь, каждый день видеть, чувствовать, как они с каждой секундой становятся всё ближе.

— Талли… — начал Брайан, но она резко перебила его.

— Ты не понимаешь! Никто не понимает, как это — жить с этим грузом. А ещё тяжелее видеть, как другие идут дальше. Мелисса, Бернар… они не боятся. Они хотят сражаться! Почему? После всего, что мы пережили… почему?! Почему они так стремятся умереть?

Она остановилась, уставившись в одну точку, дыхание сбилось, грудь вздымалась от нахлынувших эмоций.

— Они тоже хотят жить, Талли, — мягко, но твёрдо произнёс он. — Может, даже больше, чем кто бы то ни было, но у них есть то, что держит их на плаву — надежда.

— Какая ещё надежда? — она обернулась к нему, и в голосе звенело отчаяние, смешанное с усталостью.

— Надежда на то, что всё может измениться, что этот мир не обречён, — его слова прозвучали тихо, но уверенно. — Они идут в бой не ради смерти, а чтобы защитить самое дорогое: близких, свой дом, то, во что верят. Ты же знаешь это. Каждый из них боится, но у них есть то, ради чего стоит идти вперёд. Это любовь. Любовь к тем, кто им дорог.

Она отвернулась, и плечи бессильно опустились.

— А я… — выдохнула она, и в этом звуке слышалось столько горечи.

— А ты просто ещё не нашла, что тебе по-настоящему дорого, — сказал он с такой нежностью, что слова коснулись самой её души. — И в этом нет ни слабости, ни стыда. Это не делает тебя хуже. Это делает тебя живой.

Талли стояла, не шевелясь, только слёзы продолжали скатываться по щекам. Но внутри неё что-то дрогнуло, треснула та броня, которой она столько лет прикрывала свою рану.

— Знаешь… — прошептала она, глядя куда-то мимо него, — я столько лет говорила себе это снова и снова: он сам выбрал, это не моя вина, я была ребёнком, но ни разу… — она выдохнула дрожащий, горький смешок, — ни разу по-настоящему не верила. Не чувствовала этого так, чтобы сердце дрогнуло, а сейчас…

Она подняла на него взгляд, и в глазах наконец появилась слабая, но живая искра.

— А сейчас, когда ты это сказал… это будто по-другому. Я не знаю почему, но я… будто верю, словно это впервые не просто слова, а правда. Возможно, ты прав, — она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла неуверенной, но настоящей.

— Я прав, — ответил Брайан просто, без тени сомнений.

Талли тихо, почти смущённо рассмеялась. Она вытерла остатки слёз рукавом. Вечер давно опустился на землю, укутав её мягкой тенью. Над их головами раскинулось тёмное, бесконечное небо. И в этой глубине одна за другой зажигались яркие, холодные звёзды. Девушка запрокинула голову и долго смотрела ввысь, позволяя этой тишине лечить её израненную душу.

— Смотри, — прошептала она, — звёзды. Как они прекрасны.

Брайан не ответил. Он просто шагнул ближе и встал рядом, плечом к плечу, деля с ней эту хрупкую, новую тишину, наполненную миром и надеждой. Они ещё долго стояли под звёздным небом, когда он, не отводя от неё взгляда, тихо произнёс:

— Отведи меня туда.

Она медленно повернула голову. Несколько секунд просто молчала, не веря, что поняла правильно.

— Куда?

— Туда, — он едва заметно кивнул. — Туда, где всё случилось. Где ты в последний раз его видела.

Слова прозвучали мягко, без нажима. Он не хотел ворошить боль, лишь помочь ей отпустить её. Талли глубоко вздохнула и молча кивнула.

Они пошли. Долго шли молча вдоль широких улочек, где стены всё ещё хранили шрамы прошлого. Камни вмурованы заново, деревянные балки заменены, свежая краска легла на то, что когда-то было опалено огнём. Город выжил и, как и они, научился дышать сквозь боль.

Западные ворота изменились. Их укрепили, обшили новой сталью, выровняли арку. Лишь одна деталь отличалась: у самого верха стояла тонкая, вырезанная вручную фигурка белой птички с расправленными крыльями. Она сидела на краю, словно неся тихую вахту. И в этот момент казалось, что она не просто смотрит на город, а охраняет его, помнит.

— Здесь, — тихо прошептала девушка, глотая новые слёзы. — Он погиб здесь, прямо у этих ворот…

Брайан ничего не ответил, только посмотрел вверх на белую птицу — символ памяти, а затем на Талли. Та стояла с выпрямленной спиной, плечи едва дрожали. Она долго смотрела на ту точку, где когда-то лежала, прижатая к земле, а потом заговорила.

— Я думала, что если вернусь сюда, то сойду с ума, что всё вернётся: крики, рёв, боль. — Она выдохнула, и голос становился крепче. — Но нет, всё иначе. Здесь остались лишь воспоминания, что хранятся в сердце. А они… порой причиняют боль сильнее, чем сама рана.

Она шагнула ближе, коснулась ладонью камня, в который была встроена новая плита. Пальцы дрогнули, почувствовав его прохладу.

— Я долго бежала от этого места, от себя, от него. — Она медленно выпрямилась. — Но теперь… я хочу пообещать ему, себе, всем, кто сражался и кто остался.

Голос её звенел в ночной тишине, словно клятва, доверенная ветру.

— Я больше не буду бояться. Страх не защитит меня, не спасёт — он только ломает. — Пальцы сжались в кулак. — Я найду то, что хочу защищать. Не потому, что надо, а потому что хочу. Как он, как ты, как Мелисса.

Талли повернулась к Брайану, и в её взгляде не осталось ни отчаяния, ни истерики, там было нечто новое.

— Я не знаю, что ждёт меня впереди, но я больше не убегаю.

Брайан посмотрел на неё и молча кивнул. Это был не просто шаг — это была новая глава. А где-то наверху белая птичка, казалось, слегка повернула голову и посмотрела прямо на них, будто принимая эту клятву.