Мелисса сидела, опершись локтями о стол. Пальцы бессознательно запутывались в белоснежных прядях волос, будто пытаясь распутать клубок собственных мыслей. Всё в ней словно промёрзло насквозь — и комната с голыми, каменными стенами, и собственное дыхание, и разум, скованный бесконечными сомнениями. Как невыносимо тяжело быть одновременно судьёй и палачом для самой себя. «Почему у жизни нет чётких правил?» — глухо звучал внутри голос. «Почему никто не говорит, что правильно, а что нет? Почему мы должны сами решать?» Словно в ответ, сердце болезненно сжалось, и она прикусила внутреннюю сторону щеки. Горечь крови смешалась с горечью мыслей. Мир вокруг замер, пока она погружалась в себя, поэтому и не услышала стука. Лишь когда дверь бесшумно приоткрылась и в проёме застыла коляска, взгляд наконец сфокусировался.

На пороге стояла королева Сицилия. Её силуэт был пугающе хрупким, будто сам воздух медленно высасывал из неё жизнь. Бледное лицо, глубоко запавшие глаза подчёркивали резкость скул, шея выглядела неестественно тонкой и длинной. Руки безвольно лежали на коленях, словно чужие. Но взгляд оставался прежним — пронзительный синий взгляд женщины, которая знала, как править и как умирать.Сзади коляску толкал наставник. Он едва заметно кивнул девушке и, по едва уловимому знаку королевы, отступил за дверь, оставляя их наедине.

Мелисса вскочила, поспешно склонилась в поклоне, но ответа не последовало, только тяжёлое, гнетущее молчание. Лицо королевы исказилось недовольством, губы поджались, словно от горечи несказанных слов.

— Почему ты выглядишь так, словно уже стала королевой? — наконец произнесла она. Голос звучал тихо, но в нём ощущалась привычная властность.

Девушка не ответила. Горло сжалось от подступающих слёз. Её мать… если она вообще была ей матерью. Нет, не мать — Королева. Женщина, давшая ей кровь, но никогда не дававшая тепла. И всё же видеть, как она тает на глазах, с каждым днём становится прозрачнее, губы теряют цвет, тело содрогается от боли при разрыве очередного портала, было невыносимо. Каждый вечер в пустых покоях Мелисса прятала лицо в подушку и беззвучно плакала. Раньше рядом были Талли и Бернар, но та злополучная поездка всё изменила. Все вернулись с ранами, каждый по-своему одинокий и она — тоже.

— Ты всё ещё хочешь стать королевой? — голос Сицилии прорезал воздух, словно отточенный клинок. — Или уже нет сил?

Мелисса сжала кулаки. Вопрос был не о короне. Он был о выживании, о выборе, о том, сможет ли она оставаться сильной, когда всё рушится, когда не на кого опереться, когда внутри не остаётся ничего, кроме пепла. Она подняла голову и посмотрела в глаза той, чью жизнь уносил каждый новый день. В этих глазах было всё: страх, гнев, слабость, надежда. То, чего Мелисса раньше не замечала. И, возможно, впервые она почувствовала сострадание.

Глубоко вдохнув, она ответила:

— Я не знаю, но я не сбегу.

Королева медленно выдохнула. Казалось, даже этот вздох стоил ей невероятных усилий. Откинулась на спинку кресла, и в этой минуте тишины между ними что-то изменилось. Пространство между матерью и дочерью больше не было пропастью, а лишь ледяным мостом, по которому одна из них осмелилась сделать шаг.

— Ты не сбежишь, — повторила Сицилия, пробуя эти слова на вкус. — Что ж. Это уже больше, чем смогли многие.

Мелисса сцепила пальцы. Голос дрожал, но звучал твёрже, чем прежде:

— Почему всё происходит именно так? Почему всё должно быть таким?

Королева не ответила сразу. Смотрела на дочь, будто видя её впервые. Глаза сузились.

— Что ты имеешь в виду?

— Всё. — Девушка шагнула ближе, и её тень легла на холодный, каменный пол. — Эти порталы, прорывы, смерти. Люди, что живут в страхе. Наследие, которое мы защищаем, даже не зная зачем. Почему никто не попытался это изменить?

Она тяжело вдохнула.

— Почему мы все просто… следуем? — голос дрожал, срываясь на высокой ноте. — Живём по уставу, молчим, терпим, повторяем шаги тех, кто шёл до нас. Почему? Почему ты... — сглотнула, не в силах выговорить главное, — никогда не пыталась остановить это? Найти другой путь?

Ответа не было. Лишь тишина, густая, глухая, как мрак за стёклами крепостных окон. Но она уже не могла остановиться.

— Я знаю, ты назовёшь это юношеским бунтом, наивностью. Но разве не безумие — делать одно и то же и ждать другого результата? Мы словно в клетке, которую сами же держим запертой.

— Несносная, — произнесла Сицилия тихо, почти с усталой нежностью. — Скажи, зачем ты стоишь на краю скалы, когда есть дорога?

Мелисса улыбнулась криво, печально. Эту фразу она слышала слишком часто.

— Потому что именно эта дорога и ведёт к смерти. Не моей, я её не боюсь. Я говорю про королевство, про народ, про будущее. Сколько мы ещё продержимся, делая вид, что контролируем силу, которую не понимаем? Думаешь, те, кто жаждет этой силы, когда-нибудь остановятся? Нет. Разберёмся с одними — появятся другие. Мы не можем спрятать то, что сами используем. Мы — лицемеры.

Она опустила глаза. В груди разлилась глухая, болезненная тяжесть.

— Тогда зачем всё это? — прошептала почти беззвучно. — Зачем держать то, что убивает нас? Зачем я должна… продолжать?

Сицилия наклонилась вперёд. Дневной свет упал ей на лицо, обострив скулы, вытянув тени под глазами в тёмные провалы. В её взгляде будто жила усталость столетий.

— Потому что если не ты… то кто? — прошептала она, и в этом дрожащем, но твёрдом голосе звучала вся тяжесть долга. — Если никто не станет держать эту боль… она поглотит всё. И не останется ни королевства, ни дорог, ни скал, только хаос.

— Но… разве никто не пытался закрыть Грань навсегда? — Взгляд Мелиссы, устремлённый на неё, был полон мольбы. — Раз и навсегда.

Сицилия горько усмехнулась.

— Я каждый раз забываю, что ты ещё дитя…

— Я не дитя! — резко перебила девушка, и её голос прозвучал оглушительно громко. — Я просто хочу понять.

— Понять? — Королева медленно подалась вперёд, и её бледное лицо оказалось так близко, что Мелисса увидела тонкую сетку морщин вокруг глаз. — Тогда слушай. Хаос — не рана, которую можно зашить. Он будет всегда. Переживёт тебя, меня, твоих внуков. Это не болезнь, а сама природа. Мы пытались, пыталась и я, и не одна. А он только смеялся своим ледяным, безликим смехом. Он вечная часть этого мира, его тёмная изнанка. И лишь мы стоим между ним и мирными жителями, не позволяя поглотить всё.

Пальцы её начали непроизвольно дрожать, а голос зазвучал с какой-то странной, проникающей в самую душу силой.

— Главный вопрос не «почему», а «кто». Кто, если не мы? Ты можешь отказаться, имеешь право. Но знай: когда отвернёшься, настанет время, и Звери Хаоса выйдут в наш мир. Они сожгут всё дотла. Не остановятся, как тогда, а разрушат каждую пядь земли на своём пути.

Мелисса стояла безмолвно, впитывая каждое слово.

— Наша жизнь, — продолжила Сицилия, — не жертва. Это плата, валюта, которую мы кладём на чашу весов, чтобы другие могли дышать, спать, любить, мечтать.

— Но… — голос девушки сорвался, став хриплым. — Я с ним говорила…

Королева резко подняла взгляд, и в её глазах вспыхнула тревога.

— Ты говорила с ним?

Мелисса кивнула медленно, почти с чувством вины.

Сицилия покачала головой.

— Тогда ты уже должна понимать, что с ним нельзя договориться. Всё, что он говорит, — это ложь. Прекрасная, пленительная ложь. Он говорит так, чтобы ты захотела отдать ключ от тюрьмы добровольно. Он совращает, я знаю, ведь я была под его контролем. Часы, может, больше… И я думала, что справлюсь, ведь я сильна, умна, но всё, что осталось после, это лишь пустота и ни капли былой уверенности.

Она замолчала. Грудь тяжело вздымалась. Пальцы дрожали, будто удерживали в себе нечто куда страшнее слов.

— Хаос не может быть другом, — прошептала наконец. — У него нет сердца. Нет формы, цели, мотива. Он хочет только свободы. И если мы дадим её ему… всё закончится.

Мелисса смотрела на неё, не моргая. Слова матери тяжело легли на сердце и не отпускали. В голове шумело, горечь и безысходность смешались в одно целое. Она хотела закричать, ударить, что-то сломать — хоть что-то, чтобы вернуть контроль, но тело не слушалось. Только пальцы предательски дрожали, и она сжала их так сильно, что побелели костяшки.

— И это всё?.. — наконец произнесла. — Всё, что у нас есть? Терпеть, держать, платить, как будто… я не человек и у меня нет выбора?

Она сделала шаг назад, и каблук ударился о каменный пол. Лёгкий, сухой щелчок разнёсся по комнате. Сердце бешено заколотилось. Гнев, обида, боль — всё взвилось в груди, словно нарастающая буря.

— А ты знаешь, каково это — чувствовать, как он зовёт? — прошептала она, глядя в пустоту за окном. — Как он говорит не голосом, а шепчет внутри. Мягко, убедительно, как будто… понимает. Видит меня такой, какая я есть. Единственный, кто видит. — Она глухо рассмеялась. — Я почти поверила. Почти. И знаешь, что страшнее всего? Я ведь хотела поверить.

Опустила голову, позволив белоснежным прядям упасть на лицо, скрывая от матери своё искажённое болью лицо.

— Я знаю, каково это, Мелисса, — голос Сицилии впервые прозвучал не как приказ или упрёк. — Он этого и хочет. Хочет сломать, внести смуту во всё, во что ты веришь, поставить под сомнение каждый шаг, каждую мысль. Тебе нельзя поддаваться.

Королева сглотнула, и в её глазах мелькнула тень давней боли.

— Дальше будет только сложнее. Когда ты примешь мою силу, он будет везде, словно ветер, шептать сквозь стены, звучать в звоне колоколов, в дыхании огня и шелесте деревьев. Он будет внутри тебя. Но он — не ты. Запомни это.

Белая пелена застлала глаза Мелиссы. Слёзы вырвались внезапно, будто сломалась плотина, хранившая горечь всех одиноких ночей. Она всхлипнула, потеряла равновесие и почти упала на колени, но голос Сицилии мягко остановил её:

— Ну что ты… Иди ко мне.

Голос её был тёплым и хрупким, как у той женщины, что когда-то держала её за руку в детстве, пела колыбельные по ночам. Внезапно исчезли расстояние, титулы, страх. Осталась только дочь и мать. Девушка сорвалась с места, как ребёнок, уставший от долгого пути, и обняла её. Пальцы впились в тонкую рубаху, слёзы оставляли мокрые следы на вороте. Хрупкие плечи принцессы сотрясались от беззвучных рыданий.

— Я разрешаю тебе плакать… лишь сейчас, — прошептала Сицилия, гладя её по голове. — А потом… мы снова станем сильными. Ты слышишь? Мы вновь станем сильными.

Мелисса кивала, прижимаясь крепче, словно в этих словах можно было спрятаться от ужаса будущего.

Тишина между ними была почти священной. Лишь редкие всхлипы да лёгкое постукивание капель дождя по камню снаружи нарушали её, будто природа тоже оплакивала непростой выбор. Королева прижала дочь крепче, как будто в последний раз, и закрыла глаза. Её сухая, но всё ещё сильная рука гладила белые волосы, стараясь разгладить не только пряди, но и шрамы, навсегда оставшиеся на душе.

Стук.

Негромкий, но в этой тишине он прозвучал как раскат грома. Дважды. Затем дверь чуть приоткрылась, и в проёме появился Лестар.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — сказал он, понизив голос, заметив объятие. — Равия уже прибыла. Ждёт вас в южной галерее. Мы… немного задержались.

Сицилия, всё ещё держа Мелиссу, медленно выдохнула, будто с этим дыханием уходила часть её самой, и отстранилась.

— Хорошо, — спокойно произнесла она, и только лёгкая дрожь в пальцах выдавала накопившуюся усталость.

Мелисса подняла голову. Глаза покраснели, но в них уже не было прежней пустоты, только тяжёлое, зрелое молчание. Она не пыталась удержать мать, лишь склонила голову в знак понимания. Королева наклонилась, ещё раз коснулась губами её лба.

— Мы не закончили, — тихо сказала она, и в голосе не было угрозы, только обещание. — Завтра утром, у алтаря. И ты обещала быть сильной.

Сицилия склонила голову набок, уголки губ дрогнули в почти невидимой, уставшей улыбке. Затем медленно кивнула Лестару. Мужчина бесшумно вошёл, аккуратно взял коляску за ручки и с прежней осторожностью развернул её к двери. Колёса заскрипели по каменному полу, напоминая о каждом шаге времени, что неумолимо уходит. Королева не оглянулась, только гордо держала голову.

Когда дверь мягко закрылась, воздух словно опустел. Остались лишь тишина и лёгкая дрожь, бегущая по пальцам Мелиссы. Она стояла в одиночестве посреди комнаты, где только что рушился и заново строился её мир.