БЕРНАР

Ледяной ветер пробивался сквозь узкие щели пещеры, хлёстко хлеща лицо юноши острыми, как иглы, снежинками. Но Бернар не морщился, даже не вздрагивал, лишь неподвижно лежал на голом каменном полу, уставившись в чёрный сырой потолок, где в темноте шевелились и переплетались призраки его собственных мыслей. Некогда живые, яркие глаза теперь окончательно потухли, в них осталась лишь пустота, в которую страшно заглянуть даже ему самому.

Эта пещера стала его добровольной клеткой. Ни один луч солнца не проникал сюда уже много недель, только вечный густой сумрак, завывание ветра в каменных расщелинах и мерное, однообразное капанье талой воды где-то в глубине, отсчитывающее бессмысленные секунды его самовольного наказания. Хоть юноша и перестал чувствовать физический холод, его душа замерзла окончательно, превратившись в глыбу льда, и он знал: оттепели не будет. Никогда.

Он наказывал себя день за днём, без передышки, без пощады, без возможности прощения. Каждый новый восход солнца где-то там, далеко за пределами его каменной тюрьмы, становился для него новой изощрённой пыткой. Он снова и снова, в мельчайших деталях, переживал ту самую секунду, что навсегда рассекла его жизнь на «до» и «после» — тот миг, когда время застыло, остановилось и весь его мир рухнул под тяжестью собственной боли и вины. Он помнил каждый запах, помнил, как тёплая алая кровь струилась по его пальцам, забивалась под ногти, оставляя ржавые, несмываемые следы даже в самых глубоких складках кожи. Он тёр руки о шершавые камни до полной потери чувствительности, пока кожа не начинала сходить клочьями и трескаться до мяса, но это ощущение не уходило. Очиститься было невозможно.

Сегодня — новый день, а он всё ещё здесь. Он сбежал из крепости, от всех глаз и голосов, чтобы больше не слышать эти бесконечные, удушающе надоедливые вопросы, от которых сводило скулы и закипала ярость:«Что случилось? Почему ты стал таким? С тобой всё хорошо?!»Как же ему до боли, до хрипоты в горле хотелось закричать им в ответ:«Нет! Ничего не хорошо! И уже никогда не станет! Вы слышите? Никогда!»

Здесь, в разреженном ледяном горном воздухе, он мог наконец позволить себе рухнуть окончательно. Кричать до кровавой хрипоты, бить кулаками о скалы до переломов, сдирая кожу в месиво. Никто не услышит его стонов. Никто не увидит, как его душа, уже истерзанная до основания, снова и снова ломается на тысячи острых, режущих изнутри осколков. Потому что только здесь, в этом забытом богом, людьми и самой судьбой месте, он мог позволить себе проживать всё заново — каждый мучительный миг, каждую проклятую, застывшую секунду. Здесь он мог страдать без маски, без притворства, без этой дурацкой необходимости говорить «всё хорошо». И если однажды сердце не выдержит и сорвётся, то пусть это произойдёт здесь. Не в шумном, полном жизни городе, не среди ничего не подозревающих, счастливых людей. Чтобы не стать угрозой снова, и чтобы эта история не повторилась.

Астра.

Он звал её имя во снах, шептал в полудрёме, выкрикивал в кошмарах каждый день, каждую ночь. Просыпался посреди темноты в холодном поту, отчаянно хватая ртом сырой воздух — от реальности, где её больше нет и никогда не будет. Ведь он больше никогда не почувствует её запаха, никогда не коснётся мягкой, тёплой линии её губ. Никогда не увидит, как зажигается тысячей искр её улыбка, преображая вокруг всё, даже самое хмурое небо. Она исчезла, растворилась в небытии, как дым, а он остался — сломанный, пустой, никому не нужный сосуд, наполненный до краёв лишь едкой болью и виной. И каждый вдох в этой сырой пещере был отдельным проклятием, которое он добровольно выбрал себе в наказание. Наказание за то, что он всё ещё дышит. За то, что его грудь поднимается и опускается, в то время как её нет. И тогда Бернар закричал. Дикий, горловой, нечеловеческий крик вырвался из самой глубины груди. Он разнёсся по замкнутым каменным стенам пещеры, ударяясь глухим эхом о своды, заставляя воздух вибрировать и дрожать, но, как всегда, стены не рушились и не подавали вида, что слышат. Рушился и трещал по швам, рассыпаясь в прах, только он сам.

Вскоре, как ответ, из самых глубин пещеры, из той чёрной, живой вуали мрака, что клубилась в дальних углах, поднялся смех. Холодный, тягучий, лишённый всякой теплоты и смысла. Он скользил по воздуху, как змея, обвиваясь вокруг его позвоночника, оставляя после себя мерзкий след страха и глухого отвращения.

— Пришёл… — глухо, почти беззвучно прошептал Бернар.

Он резко вскинул голову, впиваясь воспалённым, безумным взглядом в пустоту перед собой, и сжал виски обеими руками так, что костяшки пальцев побелели, пытаясь выдавить этот навязчивый, отвратительный звук из своего сознания. Он пришёл. Опять. Тот самый голос, что вечно шептал на самой грани рассудка, тень, которая не просто преследовала, а питалась его болью.

Хаос.

— Убийца… — зашелестело у самого уха, и голос проскользнул по влажным, холодным стенам, будто сам ветер в расщелинах ожил, наполняясь злобной, человеческой издёвкой. — Ты насквозь пропитан её кровью, до самого нутра, и это… прекрасно. Такой насыщенный, густой аромат отчаяния.

— Уходи!

Его собственный крик был слабым, бессильным. Смех, доносившийся из темноты, лишь усилился, множась в сотне эхо. Он уже не звучал где-то далеко — он был везде. Сочился из каждой щели скалы, пульсировал в каждой тени. Он стал неотъемлемой частью этого места и, что страшнее, частью его самого.

— Куда нам уйти? — с притворной, сладкой и ядовитой нежностью прошептал голос, обволакивая его сознание. — Мы не гости, которых можно вежливо выпроводить за дверь. Мы — это ты. И ты — это мы. Мы в твоих костях, в твоей крови, в каждом шраме на твоей коже и в каждом кошмаре за твоими веками. Мы дышим, когда ты засыпаешь. Мы шепчем, когда ты пытаешься молчать. Мы любим эту боль, особенно когда ты пытаешься её ненавидеть. Мы часть тебя, Бернар, и всегда ею будем.

Мышцы на его скулах вздулись буграми, зубы с сухим, скрежещущим звуком сжались так, что, казалось, вот-вот раскрошатся. Он не хотел этого слышать, не сейчас, не снова, не после той короткой, мучительной тишины. Подогнув ноги к груди, он прижал голову к коленям, сжав затылок, пальцы впились в кожу и побелели от напряжения. Дыхание сбилось в прерывистые, судорожные всхлипы, всё тело сотрясала мелкая дрожь.

— Ты злишься?

Бернар не ответил. Он никогда не отвечал напрямую, наивно надеясь, что молчание, игнорирование ослабит хватку этого голоса, заставит его замолчать. Но тот, наоборот, только крепче, глубже врастал в его плоть и разум.

Хаос низко, с наслаждением, как гурман, смакующий изысканное блюдо, рассмеялся.

— Злишься… Потому что один. Потому что сам себя изгнал в эту каменную могилу. Ты сбежал от них, от себя, от неё… Но ведь это ты выбрал этот путь. Ты сам принёс её в жертву.

Наконец он открыл глаза. Острый, почти животный взгляд прорезал тьму, и Хаос где-то в глубинах этого места понял: они дошли до самой сути. До того единственного имени, той единственной картинки в голове, что всегда делала юношу уязвимым. До той боли, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не зарастёт и не затянется.

— Нет! Это не я! — выкрикнул он, срываясь в хрип. — Это ты! Ты вселился в меня! Ты заставил мои руки сделать это! Это ты убил её, а не я! Я бы никогда… никогда…

Смех. Теперь совсем близко, прямо за спиной, будто кто-то встал вплотную. Ледяное, влажное дыхание коснулось мочки уха, и шёпот прозвучал почти ласково, по-дружески:

— Разве?

Он попытался отшатнуться, но тело не слушалось, или не хотело слушаться.

— Слабый… слабый… слабый, — зашипел голос уже внутри его черепа. — Ты сам желал этого. Мы всегда были едины, наши желания — одно целое. Ты сам позвал нас в тот самый миг, когда впервые по-настоящему возненавидел себя и весь этот мир. Мы — твои верные, преданные слуги, исполнители самых сокровенных, самых тёмных желаний. Ты жаждал боли? Получай её сполна. Ты молил о силе, чтобы ни от кого не зависеть? Она теперь твоя. Ты захотел крови… И пролил её целой рекой. И ты наслаждался этим, помнишь? В тот самый миг, когда её жизнь угасала у тебя на руках, ты чувствовал не ужас… ты чувствовал ликование.

— Нет! — взревел он, и вскочил на ноги, ослеплённый яростью и отчаянием, готовый разорвать что угодно, даже собственное тело, лишь бы заглушить эти слова.

Бернар бросился вглубь пещеры, в самую густую темноту, не видя дороги, спотыкаясь о острые выступы скал и разбивая колени. Он метался, как загнанное животное, размахивая кулаками, которые со свистом рассекали воздух. Он бил по холодным камням, по скользящим теням, по самому мраку, но темнота лишь молча поглощала его бессильную силу, отвечая на каждый удар всё тем же многоголосым смехом. Он в ярости бился о шершавую стену, пока костяшки его пальцев не превратились в кровавое, липкое месиво, смешиваясь с каменной пылью.

— Мы можем помочь тебе… — голос внезапно стал мягким, обволакивающим, как шёлк. Он не угрожал теперь, а манил, обещал покой и забвение. — Просто пусти нас внутрь, полностью, без сопротивления, и мы избавим тебя от всей этой боли. Ведь она тебе больше не нужна, правда?

Юноша остановился, едва держась на слабых, подкашивающихся ногах. Руки бессильно опустились вдоль тела, дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь усталость.

— Нет… — выдохнул он почти беззвучно.

— Ты один. — Голос вновь зазвучал, но теперь с мнимой, ядовитой жалостью. — Ты сам отвернулся от друзей, от семьи, что так тебя любила. Ты сбежал от них, как жалкий, затравленный пёс, который боится даже собственной тени. У тебя больше никого нет. Ради чего ты продолжаешь дышать этот холодный воздух? Для чего ты живёшь? Что ты ещё можешь дать этому миру, кроме собственного страдания?

— Н…нет… — снова вырвался сдавленный, надрывный выдох, словно даже его собственный голос окончательно предал его, отказавшись служить хоть какой-то опорой.

Каждое слово Хаоса било точно в самую незащищённую цель, той горькой правды, которую Бернар отчаянно не хотел признавать даже в своих самых тёмных мыслях. Он и правда был абсолютно один. Это одиночество давно вытравило все краски из мира, сделав каждый новый день одинаково серым и бессмысленным. Даже боль — единственное, что он ещё по-настоящему чувствовал — уже не приносила ни очищения, ни злости, только усталость, опустошающую душу до самого дна.

— Слабый… — прошипел голос. — Ты даже не смог отомстить. Все, кто действительно виноваты в её смерти, живы. Они пьют вино за полными столами, спят в своих тёплых постелях под шёлковыми одеялами. А ты… ты гниёшь заживо в этой каменной дыре, терзаясь лишь собственными страхами. Ты — ничтожество, жалкая, беспомощная тень, которая даже не смогла стать по-настоящему страшным монстром. Ты даже этого не заслужил.

Его кулаки сжались до болезненного хруста, пальцы впились в изодранные, залитые кровью ладони, но он уже почти не чувствовал боли. Астра… Перед внутренним взором всплыло её лицо в последний миг: бледное, с тёмными тенями под закрытыми глазами, которые угасли, глядя прямо на него, полные непонимания. Он снова почувствовал под коленями липкую, тёплую лужу, уловил тот сладковато-медный, тошнотворный запах. Вспомнил, как её губы дрогнули в последний раз, пытаясь что-то прошептать, и навсегда замерли.

— Нет! — выкрикнул он хрипло, с отчаянием. — Я ничего не мог сделать! Они бы не позволили!

— Мы можем помочь тебе… — голос Хаоса стал нежным. — Мы дадим тебе настоящую силу. Ту, перед которой они все будут бессильны.

Пауза, полная манящей, звенящей тишины, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание Бернара.

— Кровь за кровь. Мы дадим тебе всё, чего ты так слепо, так отчаянно жаждал в ту ночь. Всё, чего боялся даже в мыслях попросить. Просто пусти нас… открой дверь до конца… и не останется ни одного виновного. Ни одного. Ты сможешь всё исправить.

Мир вокруг словно замер, затаив дыхание, выжидая. Тишина давила на уши, оглушая, и только бешеный, неровный пульс гремел в висках, отбивая дробь его собственной судьбы. А этот шёпот тянулся к нему, как шёлковая, смертельно нежная петля, предлагая надеть её на шею самому. Бернар медленно, почти безвольно опустился на колени на холодный камень. Всё тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Потухшие глаза уставились в шершавый, мокрый пол, но видели не его. Глубоко внутри, в самых потаённых уголках того, что когда-то было его волей, проползла тень сомнения и соблазна.

«Может… может, он прав?... Я не справляюсь… Я сломался. Слишком слаб.»

Он стиснул зубы до боли, пытаясь раздавить эти предательские, сладкие мысли, но они уже разлились по нему, как жгучий яд, отравляя каждую клетку. Его взгляд упал на руки — на окровавленные, изуродованные до неузнаваемости костяшки, на свежие сочащиеся раны и старые шрамы. Каждая боль была якорем, цеплявшимся за остатки его человечности, за то, что когда-то звалось душой. Каждая капля крови, медленно застывающая на коже, хрупким доказательством того, что он всё ещё жив. Всё ещё человек, пусть и сломанный, а не бесчувственное орудие или чудовище. Но стоила ли эта нескончаемая агония той крошечной, угасающей искры, что ещё теплилась где-то на самом дне, под грудой холодного пепла?

«Что я сделал после того дня? После того, как сбежал? Когда позволил себя увести, оставив её… оставив всё, что было дорого?»

Ответ был горьким.

«Ничего.»

Он спрятался в горах, как жалкий трус, лишь методично, день за днём изводя себя самоистязанием, но не сделал ровным счётом ничего, чтобы хоть что-то исправить, чтобы наказать виновных. Хаос был прав, и от этой правды скрутило живот. Он оставил тех, кто был истинно виновен в её смерти, жить и процветать, пировать на её костях. И за это одно он не заслуживал ни прощения, ни покоя, ни даже права дышать этим же воздухом. Грудь обжёг вдох, полный такого стыда, что хотелось вырвать себе горло.

«Я оставил тебя там совсем одну... Астра…»

Белая, слепая пелена застлала взгляд. Горячая слеза скатилась по грязной, запачканной кровью щеке, оставив след. Он яростно, с ненавистью вытер её тыльной стороной ладони, но было уже поздно — внутренняя плотина прорвалась. Плечи затряслись, и гробовую тишину пещеры разорвали сдавленные, хриплые рыдания, отразившись жутким, насмешливым эхом от стен. Бернар сжался в комок на полу, пытаясь спрятаться, исчезнуть, но бежал только от самого себя.

— Мы поможем тебе… — голос прозвучал вновь, с противоестественной, обволакивающей нежностью, словно убаюкивающий шёпот матери у постели больного ребёнка. — Мы разберёмся со всеми, кто причинил тебе эту боль. Сотрём их с лица земли. Ты больше никогда не будешь страдать. Просто позволь нам войти…

Это казалось таким простым, таким очевидным решением. Единственным выходом из бесконечного лабиринта собственных страданий. Он больше не видел никакого смысла в борьбе. Все мечты, ради которых он когда-то так жаждал стать сильным, рассыпались в прах. Что осталось? Пустота. И он сам, своими же руками, разрушил всё, к чему прикасался. Он медленно, с усилием приоткрыл пересохшие, потрескавшиеся губы. Одно слово. Всего одно короткое слово — «да» — и всё это закончится. Один шаг вперёд, и тьма примет его в свои безмятежные объятия, смоет всю боль.

Но…

Перед его внутренним взором, сквозь туман отчаяния, вспыхнул её образ. Не искажённый мукой последних мгновений, а тот, настоящий, что хранился в самой защищённой глубине памяти: ясный, живой взгляд, полный доверия, лёгкая, озорная улыбка, от которой светлело вокруг. А затем то, что он сделал — как она лежала бездыханная в его дрожащих, окровавленных руках.

— Нет! — хрипло, с надрывом выдохнул он, едва переводя дух. — Я не позволю… чтобы из-за меня это повторилось с кем-то ещё. Даже если мне суждено сгореть заживо, сгнить в этой яме… я не дам вам использовать меня снова.

Тьма вокруг вздрогнула, сжалась, как живое, оскорблённое существо, почувствовавшее неожиданную угрозу. Воздух зашипел, наполнившись напряжением.

— Глупец… — прошипел голос, и в нём не осталось и тени прежней сладкой убедительности, лишь холодная злоба. — Ты сам выбрал путь вечного страдания, и ты утонешь в нём, захлёбываясь собственной болью и беспомощностью. Но мы будем ждать, Бернар… Мы подождём. Мы ведь никуда не торопимся… У нас впереди вечность. Скоро увидимся. Очень скоро.

Голос исчез, растаял в темноте так же внезапно и бесследно, как и появился, но его ядовитое эхо ещё долго витало в спёртом воздухе пещеры, напоминая, что это не конец.

Бернар хрипло, безрадостно рассмеялся. Даже здесь, в самом заброшенном сердце гор, он не нашёл покоя. Он думал, что сбежал от всего мира, наивно надеялся, что тишина древних скал заглушит навсегда голос в его голове. Но понял теперь ясно: пока он жив, дышит, чувствует — покоя не видать. Однако теперь в этой самой безысходности родилось нечто новое, чужеродное. Цель. Она зажгла в его потухших глазах холодный огонь решимости кровавой мести.

«Пора возвращаться. Скоро Коронация.»

Его губы дрогнули, сложившись в безрадостную, кривую усмешку. Он слышал об этом даже в своём добровольном забвении. Знала каждая клетка, насквозь пропитанная магией этого мира: Мелисса готовится надеть корону, древняя Грань, которую должна удерживать королевская кровь, ослабла до предела и трещит по швам. Он не хотел этого слышать, отгораживался, но знания находили его сами — через случайные обрывки разговоров путников в долине, через эхо, доносившееся по скалам, через само тревожное, учащённое биение мира.

Юноша медленно, со стонами, поднялся на ноги. Тело ныло от старых и свежих ран, душа была изранена вдребезги, но внутри, впервые за долгие дни и недели, воцарилась тишина. Порыв ледяного ветра ворвался в пещеру, сорвав с камней хрупкие кружева инея и смешавшись с запахом крови и отчаяния. Бернар вышел в узкий проход и замер на самом краю, глядя на зарю, разгоравшуюся над зубчатыми, заснеженными вершинами. Алый, кровавый свет яростно окрашивал белизну, и это зрелище было одновременно пугающим и прекрасным.

«Грань едва держится».

— Я всё исправлю, Астра, — прошептал он в ледяной ветер. — Я отомщу, и присоединюсь к тебе.

И с этими словами, не оглядываясь на своё мрачное, временное убежище, он шагнул вперёд навстречу кровавому рассвету и тому, что он теперь должен был сделать.