Дорожки между домиками петляли. Старый асфальт растрескался и сквозь трещины стала прорастать трава. Я шла по дорожке медленным шагом, перепрыгивала через вылезшие корни, пригибалась под низко свисающими ветками. Дома приближались. Несмотря на сумерки я различала каждую трещинку в краске на стенах, каждую щель в рассохшихся досках.

Заиграла музыка. Не такая как вчера. Эта была медленная, напевная, тягучая. Она тянула к себе, манила вглубь лагеря. Я подходила всё ближе к домам и только теперь заметила, что в окнах жилых корпусов мерцал свет, будто от свечей. Эти огоньки светили так ярко, что их было видно даже сквозь шторы. Но почему же они трепетали? Ведь они внутри — там, где не может быть ветра. И окна с дверьми наглухо закрыты, а значит даже сквозняка не могло быть в маленьких домиках.

Я подошла к ближайшему дому, потянула дверь, но она не подалась. Тогда я прислонилась ухом к деревянной поверхности и прислушалась. Мне казалось, что я слышу голоса, но они как будто шли откуда-то издалека. Словно между нами была не обычная деревянная дверь, а толща воды.

Не выдержав, я постучала. Сначала тихонько, но вскоре поняла, что тарабаню в дощатую дверь изо всех сил. Вздрогнув, я отступила от двери и огляделась по сторонам. Лагерь оставался пустым. Только ветер едва заметно шевелил листьями на деревьях.

Я спустилась с крыльца и подошла к окну дома, прислонилась к нему практически вплотную в попытке разглядеть что внутри. Только увидеть я смогла я всё те же огоньки, которые трепетали в глубине комнаты. Я насчитала пять огоньков и отступила от окна. Но отойти не успела — увидела как один из огней приблизился к стеклу и на него легли детские ладошки.

Я бы закричала, если бы смогла, но дыхание исчезло. Я стояла, открывая и закрывая рот и не могла выдавить из себя ни звука.

Ладони исчезли, а с меня словно спало наваждение. Я с ужасом осмотрелась по сторонам. Из всех окон на меня смотрели десятки огоньков. При этом тени между домиками сгустились, а на небо выкатилась серебристая луна. Но её свет почему-то освещал лишь дорожки, абсолютно игнорируя как крыши домов, так и все пространства, где не был проложен асфальт.

Ветер стал сильнее. Его порывы рвали волосы, свистели в ушах и хлопали листвой. Я отпрянула от домика, вернулась на подсвеченную луной дорожку и побежала.

Домики, домики, домики. Тёмные окна, несмотря на десятки огоньков в них. Облезлые стены и заросшие клумбы. Неожиданно я выскочила на танцпол и остановилась. Вокруг не было ни души. «Ни души» — удивилась я привычной формулировке. «Души» — смысл цеплялся за сознание, но я не могла его определить.

Музыка играла из огромных колонок, стоящих под небольшим навесом. Там же стоял стол и несколько стульев, но людей нигде не было видно. Только тогда я поняла, что бежала не из лагеря, а в его глубь. Сердце билось в груди, трепетало огромной птицей.

От стены под навесом отделилась тень, шагнула навстречу. Я попятилась. Силуэт подошёл к краю тьмы — ещё шаг и я бы смогла его разглядеть, но тело отреагировало само. Я развернулась и побежала быстрее ветра, скользнула в тень между домиками — туда, где должна была быть дорожка теперь ничем не освещённая, ведь стоило мне сойти с танцпола, как луна скрылась за облаком. Ветки хлестали меня по лицу, но я не останавливалась до тех пор, пока не скользнула в дыру между ржавыми прутьями. Отбежав несколько шагов от лагеря, я оглянулась и…

Проснулась в собственной спальне под неугомонное пение птиц. Внизу играла та самая музыка с бобины, мама, судя по запаху, что-то готовила. Несколько минут я лежала, успокаиваясь. «Это всего лишь сон.» — думала я, ворочаясь в постели. «Дурацкий сон.» — решила для себя я и подошла к окну. Лагерь молча наблюдал за мной из-за ограды, ничем не выдавая причин, по которым проник в мой сон. Сколько я не вглядывалась в него, он оставался всё таким же неприступным и мёртвым.

Сегодня у родителей снова совпадали смены и на сегодня же мы запланировали новую вылазку в лагерь. Я ковыряла омлет и никак не могла понять, что же чувствую по этому поводу — страх или предвкушение? А, может быть, всё вместе?

Мама напевала себе под нос песню со вчерашней бобины. Папа уехал на работу рано утром, а Настя должна была прийти только ближе к вечеру. «Стоило ли рассказывать друзьям про сон?» — спрашивала я у кусочка сосиски, притаившегося в омлете. «Нет. Лучше не стоит.» — тут же отвечала сама себе. «Мишка вон и так считает, что это я всё подстроила.» — кусочек сосиски отправился в рот и не мог ни подтвердить, ни опровергнуть мои доводы.

— Ты сегодня какая-то хмурая. — мама поставила на стол маленький чайник с заваренными в нём травками. — Не выспалась?

— Сон дурацкий приснился. — нехотя буркнула я.

— Скоро забудется. — пообещала мама.

До маминого отъезда на работу мы успели сходить на пляж, где я осталась вместе с ребятами. Ближе к вечеру я вернулась в уже пустой дом, прошлась по комнатам, касаясь деревянных стен. Невольно задумалась о людях, которые жили здесь до нас. Были ли у них дети? А может они держали кошек или собак? Какими они были и о чём мечтали? Эти мысли немного отвлекли меня от тревог, и я вышла во двор. Настя обещала прийти чуть позже.

Выйдя на аллею, я увидела баб Люсю, которая шла вдоль лагерного забора. Вслед за ней шёл задумчивый дед Сёма. Он отстукивал по прутьям забора какой-то деревяшкой и, как будто что-то шептал.

Я не стала ждать когда они меня заметят, и подошла к своей клумбе. Папа обещал привести покрышку, а пока я начала выкладывать округлыми камнями внешнюю границу клумбы. Работа шла быстро — камни укладывались легко, выстраивались в мозаику так, будто изначально их кто-то подогнал друг под друга. К приходу подруги я успела выложить примерно две трети окружности.

— Красиво. — сказала Настя, едва появившись в калитке. — Где ты столько камней набрала?

— Возле пляжа. В лесу. — я улыбнулась довольная собой.

Мы занесли в дом вещи, поужинали мамиными котлетами с картошкой и написали мальчишкам, чтоб подходили ко мне. Первым появился Вовка, который не стал заморачиваться обходом через калитку и просто протиснулся на огород, отжав сетку, натянутую между участками. Мишка пришёл через несколько минут.

— Мама если увидит, как ты забор портишь — ругаться будет. — пообещал он брату.

— Если ты ей не скажешь, то она и не узнает. — заговорчески улыбнулся Вовка.

— Я-то не скажу, но она и сама увидеть может.

— Я слежу, чтобы она не узнала. — серьёзно ответил младший брат. — Сегодня всё в силе? — спросил он у нас со всей серьёзностью.

— Конечно. — важно кивнула я.

— Только не забудьте звук на телефонах выключить. — напомнила Настя.

— Мы будем ориентироваться на вас. Нам-то сегодня выйти никто не помешает. — сказала я.

Весь вечер мы играли в карты. Мишка вспомнил, как в лагере играл в короля-отброса и сначала долго объяснял нам правила, а потом решил учить на практике. На взрывы хохота даже заглянул папа братьев, но убедившись, что у нас всё в порядке ушёл, насвистывая какую-то песню из репертуара загадочной бобины.

В одиннадцать мы разошлись, условившись о том, что как только мальчишки смогут выйти из дома — сразу же напишут нам и мы будем ждать их в кустах по ту сторону аллеи. Музыка из лагеря заиграла сразу же, как только братья вышли из нашей калитки. Мы немного постояли на крыльце, провожая братьев взглядом, после чего вернулись в дом.

Когда Мишка с Вовкой ушли мы с Настей достали свечи и зажгли их, погасив основной свет. Гадать мы не собирались, но сидеть при свечах нам было намного интереснее, чем без них. Карты убирать не стали — теперь мы по очереди раскладывали все пасьянсы, какие могли вспомнить.

Спустя час мы погасили свечи и поднялись наверх. Лагерь ждал нас — я чувствовала это глядя туда, где он прятался в кромешной тьме. Раздеваться не стали, чтобы в случае чего долго не собираться, но долго ждать не пришлось. Заветное сообщение пришло спустя всего двадцать минут.

Мы тихонько выбрались из дома и, заперев его, выскользнули на улицу. Через аллею перебежали пригнувшись, чтобы снизить вероятность обнаружения. Мишка и Вова уже ждали нас.

— Идём. — сразу же скомандовал Миша.

Уговаривать нас не пришлось. Медленно — насколько позволяла темнота и заросли, мы пробрались к забору и, как и в прошлый раз пошли вдоль него, касаясь ржавых прутьев.

— Кстати, — вспомнила я. — сегодня здесь баб Люся с дед Сёмой ходили.

— Зачем? — обернулся ко мне Вовка.

— Не знаю. Я следить не стала — боялась, что заметят.

— Зря. Надо было посмотреть, что они тут делали. — сказал Мишка.

— А что они ещё делали? Просто шли? — взволнованно поинтересовалась Настя.

— Нет. То есть баба Люся просто шла, а дед Сёма стукал по забору и что-то говорил как будто.

— Может они колдовали? — зловеще прошептала подруга.

— Ага. Или духов вызывали. — зло ответил Мишка. — Пришли. Теперь давайте тихо.

Мы замерли перед проёмом в заборе.

— Идём. — грубовато шепнул Мишка и первым нырнул на ту сторону.

Внутри музыка, как и вчера, сразу же стала намного громче. Мы медленно пошли между деревьев. Иногда кто-нибудь ненадолго включал фонарик, чтобы подсветить дорогу, но выйдя на залитые лунным светом дорожки мы выключили свет. Я поёжилась, обстановка в лагере так сильно напоминала сегодняшний сон, что стало не по себе.

Мы вышли на асфальт и пошли навстречу музыке. На этот раз подниматься на крылечки никто не стал. Я напряжённо вглядывалась в окна, одновременно боясь и ожидая, что увижу в них огоньки из сна. Но в окнах не было даже намёков на них. И я не знала радоваться мне этому или огорчаться. Но потом я вспомнила детские ладошки на той стороне стекла и мне стало по-настоящему страшно.

Ветер шелестел листьями, но это скорее ощущалось затылком, чем слышалось — ведь музыка играла громко, почти оглушительно. Мы шли между домиками, пока не нашли тот длинный корпус, что отгораживал нас от танцпола. Переглянувшись, мы двинулись к углу корпуса, но перед ним остановились. Я посмотрела в небо и удивилась тому, как много на нём звёзд. Они сияли и переливались так ярко, что на мгновение я забыла, где и зачем нахожусь.

— Не спи. — толкнул меня в бок Вовка.

Мы подошли к углу длинного здания. Первым выглянул Мишка. Замер на несколько секунд, после чего спокойно зашёл за него. Мы, переглянувшись вышли следом.

Танцпол был пуст. Широкая площадка освещалась луной так, что на ней можно было бы разглядеть даже обронённую монетку. Но под навесом для аппаратуры клубилась тьма. Мишка остановился прямо по центру площадки и теперь стоял, глядя под навес.

— Там кто-то есть. — прошептал он.

— С чего ты взял? — так же едва слышно спросила Настя.

— Видел. Там шевелится кто-то.

— Может уйдём отсюда? — шепнула мне на ухо Настя.

— Поздно. Нас уже увидели. — рассудительно ответил, услышавший Вова.

— И что теперь? — спросила я и то ли увидела, то ли почувствовала, как во тьме кто-то шевельнулся.

Сон ожил в реальности и моё тело сковал ужас. Когда тот, кто находился внутри, шагнул к самому краю тьмы, тело отреагировало так же, как и во сне. Я успела испугаться насмешек, когда увидела, что остальные сиганули вместе со мной.

Стоило нам сбежать с танцпола, как лунный свет скрылся. За спиной послышались тяжёлые шаги. Останавливаться, чтобы включить фонарик никто не стал, поэтому бежали мы, получая оплеухи от низко свисающих веток и царапаясь об разросшиеся кусты. Шаги за спиной не приближались, но и не отставали.

Домики остались за спиной, и я решилась обернуться, но во тьме смогла увидеть лишь неясный силуэт с чем-то продолговатым в руках. Забор вынырнул внезапно, и мы друг за дружкой скользнули в проём.

Отбежав несколько метров от забора, мы остановились и замерли в недоумении. Силуэт остался стоять среди деревьев, но удивило нас не это.

В одном из домиков горел свет в окне. Несколько минут мы смотрели в это окно, не шевелясь, а потом осторожно и очень тихо прокрались до аллеи.

— Вы видели? — спросила я, когда до дома братьев осталось лишь перебежать через аллею.

— Свет загорелся. — кивнул Мишка. — Завтра обсудим.

Мальчишки практически ползком пересекли аллею и осторожно вошли в калитку. Затем они на корточках доползли до яблони и полезли на неё. Лишь когда они скрылись в окне мы с Настей тоже скользнули домой.

— Как думаешь — кто нас преследовал? — спросила подруга, как только мы вошли в дом и заперли дверь.

— А кто свет зажёг? — в недоумении прошептала я. — Может показалось?

— Всем? — хмыкнула Настя.

Мы, не сговариваясь, рванули наверх. Нет, сомнений не оставалось — в одном из домиков лагеря светилось окно, а мы стояли не в силах оторвать от него взгляда.

— Может его зажёг тот, кто бежал за нами? — спросила Настя и её голос дрогнул.

— Нет. Не мог. Он же за нами бежал и остановился недалеко от забора, и свет никак не мог включить.

— Значит в лагере был кто-то ещё? Тогда почему не вышел?

— Не хотел, чтобы мы его видели? — спросила я.

Настя не ответила. Она отвернулась от окна и молча пошла умываться. Я, подумав немного, последовала её примеру.

— Зря мы туда полезли. — сказала она, когда мы уже легли в кровати. — Вдруг теперь проклятье перейдёт на нас?

— Ты веришь в него? — удивилась я.

— Не знаю. — с сомнением ответила девочка. — Раньше не верила, а теперь всё непонятно стало.

— Узнать бы что на самом деле там произошло.

— Сегодня?

— И сегодня тоже. Но главное — что произошло тогда?

— Этого мы никогда не узнаем. — протянула Настя.

— Неужели здесь нет тех, кто жил тогда, когда лагерь работал? Если в интернете ничего нет, то может быть люди знают?

— Не знаю. Может и были, но как мы их искать будем? Если начнём про лагерь спрашивать — нам точно влетит.

— Тогда надо подумать. — не унималась я.

— Думай не думай, а сейчас надо спать. — вздохнула Настя.

— Спокойной ночи. — прошептала я.

— Спокойной. — ответила подруга.

Я ещё долго лежала, глядя на звёзды в квадрате окна. По дыханию слышала, что Настя тоже не спит, но разговор не начинала — нутром чуяла, что нам обеим стоило переварить произошедшее. Хорошенько обдумать и осознать.

Звёзды медленно перемещались по небосводу, а я всё лежала, обдумывая связь между сном и реальностью. «Мне никогда не снились вещие сны.» — думала я. Но вчерашний определённо был вещим. А папа говорит, что сны — это всего лишь игра подсознания и основаны они на том, что уже произошло. Потихоньку я уснула, так и не придя ни к какому однозначному выводу.