Резкий порыв ветра качнул ветви деревьев, поднял пыль с аллеи. Мы отшатнулись от лагеря вглубь сада бабы Люси. Ветер подгонял нас в спину, подталкивал к домику с призывно горящей лампочкой над входом. Я обернулась, но за спиной зловеще темнели глаза-окна лагеря и от того, что в них не горел свет, становилось ещё страшнее.

Мы подошли к двери и неловко остановились. Никто не хотел стучать. Наконец, Мишка вздохнул, закатил глаза и занёс руку над дверью. Стук поглотил новый порыв ветра.

— Может домой? — спросила Настя. — Вдруг сейчас гроза начнётся?

— Надо узнать, что ещё было написано в тетради. — упрямо ответил ей Мишка и снова постучал.

Ответа мы не услышали. Постучав ещё раз, Мишка дёрнул на себя дверь. Она приоткрылась с протяжным скрипом. Друг удивлённо обернулся на нас и вошёл внутрь. Мы переглянулись и зашли вслед за Мишкой.

Баба Люся сидела в том же старом продавленном кресле, что и утром. Глаза её были закрыты и только неровное дыхание выдавало, что старушка жива. Выцветший платок свисал с подлокотника, обнажив седые длинные волосы.

В небе сверкнуло и практически сразу же прогрохотал гром. Мы с Настей взвизгнули от неожиданности и прыгнули поближе к спящей старушке. Мальчишки, наоборот, обернулись к двери и в этот момент с неба полилась вода.

— Дверь закройте, дует. — проворчала проснувшаяся баба Люся. — Пришли-таки. — она подслеповато прищурилась спросонок.

Я облегчённо улыбнулась и кивнула старушке.

— Поставьте чай. — скомандовала хозяйка и потянулась в кресле.

Настя молча поставила чайник, после чего мы снова расселись на стульях вокруг бабы Люси и молча переглянулись. Тетрадь уже лежала у неё на коленях.

— Ну чего молчите-то? Будто языки проглотили. — старушка покачала головой.

— Вы хорошо себя чувствуете? — вежливо спросила я. — Мы можем завтра прийти.

За окном снова раскатился грохотом гром.

— Завтра может быть поздно. — баба Люся открыла тетрадь. — У вас сейчас каждый день на счету, а может и каждый час. Следите друг за другом и держитесь вместе.

— Хорошо, баба Люся. — ответила Настя.

— Родители вам не поверят. — продолжила бабуля. — Уж я-то знаю. Не зря меня сумасшедшей считают — поначалу пыталась доказать, что Сашенька мой что-то в лагере видел и слышал.

— Мы родителям ничего не рассказывали. — ответил за всех Вова.

— И правильно, деточки. — кивнула баба Люся.

Старушка нашла в тетради место, на котором остановилась утром и снова начала читать.

Я думал, что мне конец. Что сейчас Он возьмёт меня за шкирку, как провинившегося котёнка и утащит за собой туда, откуда до сих пор не вернулся никто из детей, что уходили с ним. Весь лагерь замер, глядя на меня, а я застыл, не в силах пошевелиться и никак не мог отвести взгляда от чёрных глаз незнакомца. Они были такими тёмными и глубокими, что мне казалось, будто я смотрю не в глаза, а в глубокие ямы.

Не знаю сколько я пролежал перед ним, может быть минуту, а может и час. Ужас сковал меня. А когда незнакомец присел на корточки и коснулся своими ледяными пальцами моего плеча, я перестал дышать. Его рука была холоднее самой холодной воды. От места, которого коснулись пальцы по всему телу стал расползаться холод. Я не выдержал и попытался отползти, но незнакомец внезапно улыбнулся, и я увидел его зубы, больше похожие на акульи, чем на человеческие.

Незнакомец встал и, не глядя на меня, прошёл к охраннику, который переминался с ноги на ногу поодаль. Я так и остался лежать, пока незнакомец вместе с охранником не скрылись в длинном корпусе, а ко мне не подбежали ребята из моей комнаты.

— Дурак! — сказал мне Ваня. — Он же уведёт тебя и всё.

— Куда? — переспросил я, потирая леденеющее плечо.

— Никто не знает. — ответил Дима.

Мальчишки помогли мне встать, и мы вместе побежали к нашему домику. Вернее, мальчишки побежали, а я поковылял, растирая плечо. В домике мы заперлись, задёрнули шторы, как будто это могло кого-то спасти. Ведь Он знал, что я здесь.

Даже завернувшись в одеяло с головой, я не мог согреться. Меня била крупная дрожь. Друзья сели рядом, обняли.

— Сашка, ты должен вспоминать. — сказал Ваня.

— Что? — не понял я.

— Если хочешь согреться, то должен вспомнить дом. Маму с папой. Будет больно, но иначе совсем замёрзнешь.

— Может лучше огонь развести? — спросил я.

Я представил себе маму, но стало так больно, что я не смог сдержать стон.

— Нам запрещено разводить огонь. — прошептал Дима. — Во всём лагере нет ни одной спички.

— Почему? — мои зубы стучали друг об друга.

— Потому что Он боится огня. — прошептал Дима.

— Он ничего не боится. — возразил Ваня. — Думаю, что огонь мог бы нас освободить.

— Ты давай вспоминай. — Дима толкнул меня. — Иначе совсем промёрзнешь.

Я сжал зубы так сильно, что челюсть свело и представил себе маму. В груди, будто открылась рана. Я вспомнил, как она ругалась на меня из-за почерка и как смеялась над моими чудачествами. Рана в груди кровоточила, саднила. Мне казалось, что все мои внутренности горят. Но я продолжал вспоминать наши игры. Как мама сидела возле моей кровати, когда я болел и как она по ночам шила мне костюм для школьного спектакля. Постепенно боль стала проходить, а вместе с ней исчезал и холод.

До самого ужина мы просидели в комнате, боясь выйти наружу. Мы не знали ушёл или нет незнакомец и как меня накажет охранник за эту выходку. Все понимали, что он из страха перед Ним показательно накажет меня. Но даже страх перед наказанием не был таким сильным, как боязнь снова увидеть Его глаза.

Баба Люся перевернула последнюю страницу. Я протяжно вздохнула, увидев, что дневник заканчивается.

Несколько дней после моего столкновения с Ним охранник не спускал с меня глаз. Ходил за мной по пятам и даже обыскивал комнату. Хорошо, что я стал прятать тетрадь под половицу. Но тетрадь придётся перепрятать, вдруг он догадается?

Я несколько дней размышлял о незнакомце, но свободного времени оставалось немного. Мы готовились к ночи на Ивана-купала. Она будет особенной. Все дети об этом знают, но мне не рассказывают почему. Только говорят, что после неё я многое пойму. Лагерь отмечает эту ночь и после неё те, кто повзрослел исчезают навсегда.

А ещё Незнакомец всегда приходит в лагерь в эту ночь. Жаль, что костры разводить не разрешают. Здесь вообще запрещено не только разводить огонь, но и разговаривать о нём.

Мне кажется, что Он боится огня. А может быть Ваня прав и огонь может нас освободить. Как же его разжечь, чтобы проверить?

Дальше следовало несколько пустых строк и на последней Саша написал простое:

Мама, я скучаю по тебе.

Губы бабы Люси дрогнули, а по щеке скользнула неполушная

слеза. Настя встала и, налив воды в стакан, подала его старушке. Несколько минут мы молчали. В попытке скрасить неловкость, я встала и налила всем чай.

— Баб Люсь, мы должны были сразу вам сказать. — я посмотрела на старушку и замолчала.

— О чём, деточка?

— Мы видели вашего Сашу. Он просил передать вам, что очень вас любит и скучает. — тихо проговорила я.

Комната наполнилась тяжёлой, как свинцовая плита, тишиной.

— А когда будет ночь на Ивана-купала? — прервал молчание Вовка.

— Шестого июля. — сказала баба Люся.

— Через три дня. — добавила Настя.

— Значит у нас есть два дня, чтобы подготовиться к празднику. — сказала я. — Родители будут на смене.

— А как мы будем к нему готовиться? — спросил Вовка. — Что вообще на него делают?

— Через костёр прыгают, венки плетут, травы собирают. — начала перечислять баба Люся.

— Костры в лагере запрещены. — нахмурился Мишка.

— А мы как готовиться будем? Венки плести? — спросила я.

— Можно в чудищ морских нарядиться. — нервно хихикнул Вовка.

— Костры…

— Идите пока домой ребятки. — обратилась к нам хозяйка дома. — А я пока подумаю, повспоминаю. Травы-то не всякие подойдут. — старушка вытерла лицо выцветшим платком. — Только не вздумайте в лагерь соваться! Не выберетесь. Лучше бы вам не оставаться поодиночке пока.

Мы попрощались и вышли из дома. Гроза миновала и даже дождь уже стал слабым. Едва заметной взвесью он висел в воздухе. Окна в лагере снова зажглись и теперь следили за нами светящимися квадратами, пока мы не дошли до моего домика. Там мы заперлись и, поставив чайник, расселись за столом.

Насте пришло сообщение от мамы с предложением переночевать нам сегодня у них, но мы отказались. Было страшно, но не хотелось терять свободу действий.

— Итак, что мы имеем. — по-взрослому начал Мишка.

— Зануда. — шепнул Вовка.

Мы с Настей рассмеялись, и даже Мишка улыбнулся, поставив щелбан брату.

— У Катьки волшебный амулет, защищающий от проклятия. — Продолжил Мишка. — Он когда-то принадлежал некоему стражу, защищающему мир от тьмы, что выходит из подземелья.

— При этом сам он умер непонятно от чего. Возможно, от той самой тьмы. — проворчала Настя.

— Интересно, кто его похоронил? — задал вопрос Вовка.

— Об этом мы никогда не узнаем. — остудил пыл брата Мишка.

— Как работает амулет мы тоже не знаем. — вставила Настя.

— По записям Саши получается, что в лагерь периодически выходит некто. — добавила я.

— Интересно, зачем? — снова поставил нас в ступор вопросом Вовка.

— И у него какие-то дела с охранником. — добавил Мишка.

— И, если верить записям, получается, что охранник как будто сам его побаивается. — задумчиво сказала я.

Мы замолчали. У Мишки пиликнул телефон, и он вздохнул, посмотрев на Вовку.

— Нам домой пора. Мама зовёт. — сказал он. — Завтра встречаемся в шалаше.

Попрощавшись с мальчишками, мы с Настей поднялись наверх и встали около окна, приглядываясь к пустующему лагерю. Пустующему лишь на первый взгляд — мы знали это. В окнах горел свет, но больше ничего не напоминало о том, что в лагере до сих пор живут десятки детей, запертых как в стенах, так и во времени.

Я долго лежала в кровати, глядя в тёмный квадрат окна. Рядом на раскладушке ворочалась Настя. Я сначала подумала, что она тоже не может уснуть, но дыхание подруги было ровным.

Тишина давила. Стоило мне закрыть глаза, как перед ними появлялся череп с тёмными, как две глубокие ямы глазницами. Приглушённый любопытством ужас от находки накатил вместе с глухой тишиной.

— Нашла моего бывшего хозяина. Молодец. — сказала рысь.

Я резко села на кровати и увидела кошку, которая сидела возле окна и смотрела на меня своими жёлтыми глазами.

— Нашла. — ответила я. — От чего он умер?

— От слабости. — ответила кошка. — От старости. От холода.

— От того холода, который полз из-под земли?

— Да.

— Значит, от этого холода ты не сможешь защитить?

— Смогу.

— А его…

— Мой прошлый хозяин стал слабым. Век людей короток. Со временем вы угасаете сами собой. — раздражённо повторила рысь. — Я не могла сделать всё вместо него. Не смогу и вместо тебя.

— Вместо нас. — поправила я. — Моих друзей тоже надо защитить.

— Вас много. — кошка шевельнула ушами.

— Но сильные мы только вместе. — возразила я.

— Я попробую. — ответила рысь и раздражённо дёрнула ушами.

— Мы нашли шкатулку, в которой лежал листок с записями твоего прошлого хозяина. — сказала я. — Он сказал, что оберег ему сделал брат.

— Сделал. — кивнула рысь и подошла ближе.

— Значит его брат был колдуном?

— Нет. — рысь наклонила голову и посмотрела на меня с хитринкой. — Он был шаманом.

— С бубном? — зачем-то спросила я.

Кошка весело рассмеялась.

— А как же.

— А написано было, что брат нашёл старого шамана.

— О, это просто. Брат не хотел, чтобы страж знал о сути своего брата-шамана.

Я нащупала на груди оберег и нахмурилась.

— Тебе не грустно сидеть внутри этого камня? — спросила я.

Рысь долго смотрела на меня задумчивым взглядом, после чего всё-таки ответила.

— Я не нахожусь внутри этого камушка.

— А как же…

— Но я привязана к нему. — перебила меня рысь. — Я должна оберегать того, кому принадлежит оберег.

— Ты знаешь того, кто живёт за той дверью? — тихо-тихо спросила я.

— Знаю. — просто ответила рысь.

— Мы сможем Его победить?

— Так ты хочешь не спастись от Него, а победить Его? — кошка подошла ко мне вплотную и села, заглянув в мои глаза. — Похвальное желание.

— Так сможем? — нетерпеливо переспросила я.

— Нет.

От прямолинейности рыси сердце пропустило удар.

— Значит надежды нет? — я почувствовала, как начинают дрожать губы.

— Есть. — рысь всё так же смотрела мне в глаза. — Тот, о ком ты говоришь стар. Ему тысячи тысяч лет, и он видел на своём веку многое. — нараспев начала рассказывать рысь. — Зачем вам Его побеждать?

— Чтобы освободить детей, которые застряли в лагере. — едва слышно ответила я.

— В Его власти ночь и холод, тьма и смерть. — проговорила кошка. — Вы не сможете Его победить, но вырвать лагерь из его лап… — рысь помолчала, но после паузы продолжила. — Вырвать лагерь из Его лап вы сможете, но только вместе со своей жизнью.

— Как это? — испугалась я.

— Огнём тьма очистится. — ответила кошка.

Я вздрогнула, вспомнив слова из записей стража.

— Охранник. Он же как-то связан с тем, кто приходит снизу, да? — спросила я.

— Связан. — рысь кивнула. — Это из-за него лагерь оказался в лапах тьмы.

— Как это?

— Старый слабый человек. Ему оставалось недолго жить, болезнь точила его сердце. Но он не хотел умирать. Поэтому тьма нашла путь к нему.

— Значит тьма обманула и его?

— Нет. Он сам открыл тьме путь. Ведь зло приходит только к тем, кто открывает ему своё сердце.

Рысь отошла к окну и исчезла в тени.

Утро разбудило нас птичьим гомоном. Когда мы встали, родители уже спали после смены. Настя убежала сразу после завтрака, пообещав через час прийти в шалаш. Я вышла на улицу, обошла огород по кругу и, не найдя в нём ничего интересного, пошла к шалашу.

На сердце было тревожно, мысли о детях, застрявших в лагере, тянули душу. Внезапно, я опомнилась, стоя возле железного забора. Ржавые прутья царапали кожу, а я прижималась к ним всем телом, вглядываясь в тёмные провалы окон заброшенных домиков.

Только осознав, что я не помню как и зачем подошла к забору, я вздрогнула и отшатнулась от лагеря. Медленно отошла от ржавых прутьев и побежала к шалашу.

Не только я с самого утра пришла в наше убежище. Братья сидели возле столика, под которым скрывался вход в тоннель и спорили, что-то разглядывая. В шалаше было прохладно.

— Вы чего? — удивилась я.

— И тебе привет. — буркнул Миша.

— Часть фотографий пропала. — ответил мне Вовка. — Остались только те, на которых есть мы.

— Может Настя забрала? — я подошла к мальчишкам и посмотрела на заметно похудевшую стопку.

— Настя не могла. Она до смерти боится сюда одна приходить, вдруг из подземелья тьма полезет. — ответил мне Вовка.

— А вы как будто не боитесь. — ответила из-за спины подруга. — Чего я не могла?

— Фотографии домой унести. — Вовка хмуро посмотрел на подругу.

Настя подошла к нам и взяла часть фотографий. Мы перебрали всю стопку и всё-же признали очевидное, фотографии кто-то унёс. Но вот куда и зачем?

— Может снова в лагере посмотрим? — с надеждой спросил Вовка.

Я почувствовала, как ёкнуло сердце. В лагерь тянуло нестерпимо, будто там ждало меня что-то чудесное. На короткое мгновение показалось, что моё место там — среди домиков, а не здесь, в шалаше, которым мы прикрыли вход в тоннель.

— Нет. В лагерь пока нельзя. — я тряхнула головой.

— Надо бы дверь ещё раз осмотреть. — осторожно сказал Мишка. — А потом можно и в лагерь попробовать. Только я боюсь, что мы там и останемся. Уж больно сильно лагерь тянет.

Я проверила телефон, отправила маме сообщение, что мы с друзьями играем в прятки и первая юркнула в тёмный провал, скрытый под столом. На лестнице меня передёрнуло от холода, но предусмотрительный Мишка спустился вслед за мной и накинул мне тёплый свитер на плечи.

На полу тоннеля блестела изморозь. Лучи фонариков отражались от промёрзших стен. Мы пошли в сторону двери. Ни единого звука не было слышно, ни эха от шагов, ни дыхания. Как будто все звуки почему-то глохли в этой тьме. Я вспомнила написанное неизвестным стражем и поёжилась. Запоздалый страх накинул свои сети на моё сердце, но останавливаться было стыдно.

Чем ближе мы подходили к лестнице, ведущей вниз, тем толще становился слой льда на полу и стенах. Лестница же полностью утопала в снегу. Наступив на снег, я удивилась тому, что скользко не было. Мы осторожно спустились и замерли перед дверью.

Перед приоткрытой дверью.

Из небольшой щели тянуло таким жутким холодом, что стало трудно дышать. А в тьме за дверью лучи фонарей вязли, как в сиропе. Казалось, что эту черноту можно зачерпнуть рукой и положить в карман.

Мишка опасливо подошёл к двери и попытался заглянуть внутрь.

— Что там? — шёпотом спросил Вовка.

— Не ходи туда. — пискнула Настя.

Я заглянула через Мишкину плечо во тьму, но ничего не увидела.

— Не видно ничего. — ворчливо ответил Мишка и толкнул дверь.

Она подалась без скрипа, распахнувшись практически полностью. За дверью стеной стояла непроглядная тьма. Сначала ничего не произошло, но спустя несколько секунд мы увидели, как тьма поползла из дверного проёма, заполняя собой маленькую площадку перед дверью. Холод стал нестерпимым и мы, не сговариваясь, побежали наверх. Когда я обернулась площадки перед дверью, как и самой двери уже не было видно.

Мальчишки первыми выскочили с заснеженной лестницы и остановились как вкопанные. Мы с Настей с разбега столкнулись с ними и все вместе мы повалились на ледяной пол.

— Чего встали-то? — зло спросила Настя.

Барахтаясь и отпихивая друг друга, мы поднялись и только тогда я увидела Его. Он шёл к нам медленным и ровным шагом, будто не шагал, а плыл по воздуху, едва касаясь земли. Головой в низко опущенном капюшоне, Он едва не касался заиндевевшего свода тоннеля. Я не видела его глаз, но взгляд чувствовала всем своим существом.

Мальчишки сместились, загораживая нас с Настей. Я подумала о том, что надо бежать, но ноги не слушались. Даже язык будто прирос к нёбу. Мы молча ждали, когда Он подойдёт.

Чем ближе подходил незнакомец, тем сильнее нагревалась рысь у меня на груди. Стало так больно, что я вытащила кулон из-под футболки и, держа за верёвку, отодвинула от себя. Незнакомец остановился в двух метрах от нас. Приподнял капюшон. Его чёрные, как сама тьма глаза смотрели прямо на меня. Он вытянул руку, и каменная рысь взорвалась с громким хлопком, оставшись висеть пылью в лучах наших фонарей.

Это стало спусковым крючком. Мы синхронно охнули, развернулись и побежали. Фонарики на телефонах мельтешили по стенам, превращая тоннель в какое-то нелепое подобие дискотеки. Дыхание жгло горло. Возле лестницы я обернулась. Он стоял возле спуска к двери, и тьма клубилась под его ногами, словно живое существо.

Он улыбнулся.