В лесхозе была автомашина. Старенькая, много повидавшая на своем веку. Появилась она у нас, «незаконно». Когда Советская Армия разгромила ясско-кишиневскую группировку фашистских войск и пошла дальше, на запад, один из наших сотрудников обнаружил ее в груде разбитой немецкой техники. Привезли машину на лесхозный двор, отремонтировали, и она начала служить нам. Кряхтела, дребезжала, кашляла, но старалась не огорчать новых владельцев капризами. Случалось, иногда мотор отказывал, но ненадолго. Покопается шофер под капотом, поворожит ключами, и наша «антилопка» бежала дальше. Когда пришла пора регистрировать ее, то оказалось: мы — нарушители закона. Но все закончилось благополучно, ее оставили нам.

Как-то выскочили мы из Котовска, одолели длинный, затяжной подъем, дальше покатили легко и споро.

Вот и Лапушна, вот и поворот на Софию. Проскочили село, мотор вдруг поперхнулся, выстрелил и заглох. Машина остановилась.

Мы вышли поразмять ноги. У шофера что-то сразу не заладилось. И он по своей привычке начал ругать и себя, и машину, и того «умника», которому взбрело в голову приволочь развалину с кладбища немецкой военной техники…

К воркотне шофера я привык, моих попутчиков это вообще не трогало. Ходили взад-вперед, разговаривали, а я все время посматривал на заболоченную равнину. Вчера, когда мы ехали в Кишинев, заросли камыша подступали к самой дороге, а сейчас они отодвинулись метров на сто. Это колхоз для чего-то выкосил.

Остановился, чтобы прикурить потухшую папиросу, еще раз внимательно оглядел все выкошенное пространство, пробежал взглядом по далекой камышово-тростниковой стене, и показалось мне, что там что-то живое сделало движение: с чистого места шагнуло в камыш и замерло. Я напрягаю зрение и вижу совершенно отчетливо неподвижный столбик, очертанием, цветом напоминающий пучок старых сухих стеблей тростника.

— А ведь это птица, товарищи, — сказал я своим попутчикам. — По-моему, это очень редкая для здешних мест птица… Выпь…

— Где? Интересно…

Взял я три стебелька, воткнул их в землю так, чтобы они точно указывали направление на рыжий столбик. Мои попутчики охотно присаживались на корточки, подолгу «целились», но выпи так и не находили.

— Слушай, Петя, — сказал один другому. — Он нас просто дурачит…

— А ведь и правда, — согласился Петя. — А я то… Брюки даже выпачкал.

Оба обиделись.

— Вот же она… Рыжий столбик видите? Это и есть выпь.

— Кочка это, — в один голос сказали мои попутчики торжественно и, повеселев, добавили: — Конечно, если спьяна или, скажем, объелся чего… Тогда и кочку можно принять за живую душу… У нас вот друг был… Принял однажды корову за ворону. Выстрелил, а потом оказалось — все-таки это была корова.

Настала моя очередь обижаться. И я обиделся. Только не вслух. Просто молча сел, снял сапоги, закатал брюки выше колен и побрел к кочке.

Был конец марта. Топь хотя и оттаяла, но вода была такой холодной, что у меня внутри все вздрагивало. Что-то острое больно впивалось в подошвы, царапало щиколотки, а я шел и шел.

Когда до стены растительности осталось метров десять, я остановился. Не кочку, не пучок сухих листьев тростника увидел я: это была выпь. Она стояла столбиком, вытянув клюв и шею вверх… На шее — от подклювья до груди — четыре темно-рыжих полоски по белому. Точь-в-точь — стебли тростника. Где уж тут разглядеть птицу издалека, да еще людям, никогда, возможно, не видевшим выпи даже на картинках. Выпь стояла, как изваяние, не шелохнувшись, не моргнув большим круглым глазом.

Я внимательно обшариваю все пространство вокруг выпи. Неспроста же она стоит здесь в этой позе! И не ошибся. В метре от выпи было гнездо, и в нем трое совсем беспомощных птенцов.

«Так вот почему ты не улетела, не испугалась моего соседства… Детки твои здесь. Что ж, стой, а я пойду назад», — и, повернувшись, той же дорогой возвратился к машине.

В лужице вымыл ноги, вытер досуха портянками, надел носки, обулся, сделал две пробежки — метров пятьдесят туда и столько же назад. Чтобы согреться. Мои спутники ни о чем не спрашивали. Видимо, на моем лице было написано что-то такое, что они и без слов поняли: там была птица. Чуткая, осторожная, предпочитающая глухие, недоступные камышовые крепи, разве она могла знать, что кому-то потребуется камыш?

Заворчал мотор. Мы сели в машину. Когда тронулись, я спросил своих товарищей:

— Как будет, если выпь ласково назвать, уменьшительно?

Все стали думать вслух. Выпьючка. Выпьечка. Выпьюшка. Выпочка. Выпка. Выпонька.

Так мы ничего и не нашли.

Приехал я домой, пообедал, потом еще что-то мастерил для ульев, а у самого голова занята выпью. Не знаю, как оно получилось, а из какого-то укромного тайничка выпорхнуло слово «выпушка». Оно сразу понравилось мне. И сейчас тоже нравится. С легким сердцем я и выношу его в заголовок.