В глубине лесной дачи стоял рубленый пятистенок. Жил в нем лесник Тихон Иванович Торпан. Старый, давно собирающийся уйти на пенсию. Лес вокруг кордона тоже старый. Дубы такие толстые, что три человека, взявшись за руки, не могли обнять их. Говорили, что лес этот заповедный. Каждому дереву не меньше трехсот лет: появились они в то далекое время, когда еще даже дедов наших прадедов и на свете не было.

Один раз я отдыхал здесь. Приехал к Тихону Ивановичу, устроился в сарае. Постель моя — из свежего душистого сена. Спишь и чувствуешь все запахи разнотравья — чабреца, шалфея, медуницы, медвежьего уха. А еще пахло горьковатым молочком осота и полыни.

Встанешь утром — все пронизано золотом солнечных лучей. Трава, кусты, вода тихого, поросшего кувшинками пруда, ломкая крушина на его берегах и на старой замшелой плотине тонко окрашены в оранжевый колер.

Вставал я рано. Брал удочку, шел на пруд, садился под старой плакучей ивой и ловил карасиков. Уха из них синяя, вкус — тоже похвалиться нечем, а все-таки ловил каждый день.

Когда клев прекращался, относил корзинку с рыбой хозяйке, а сам брел в лес. Собирал землянику, малину, костянику. У меня и корзинка была такая, с тремя ячейками. Всегда строго следил, чтоб не перепутать, но когда возвращался назад, хозяйка руками всплескивала:

— И зачем вам такая посудина? Все равно перебирать надо. В каждом отделении мешанина.

Я только пожимал плечами: сам не знаю, как получается!

Был воскресный день. Я немного посидел на берегу прудика, а потом пошел по лесу. Просто так. Иду, прислушиваюсь к звукам. Кричит иволга, стрекочет сорока, тенькают синицы, робко подает голос дрозд. Сел под дубом, раскрыл книгу. Да как ты будешь читать, когда все в лесу таинственно шепчется, весело переговаривается, песни поет. Одинокий кузнечик и тот завел свою шарманку. Даже старые дубы шепчутся о чем-то старом и забытом.

— Тук-тук! Тук-тук! — доносится до моего слуха откуда-то со стороны.

Я замер. Звук этот я всегда отличил бы из тысячи других. Такие звуки издает еж, когда сердится, когда чует опасность.

Осторожно оглядываюсь. Вправо, влево. Поодаль из-за пенька выглянула серая мордочка. Глаза маленькие. В них любопытство и тревога.

— Вот ты-то мне и нужен! — сказал я и побежал к пеньку.

Еж тотчас свернулся в клубок. Я перевернул свою находку на спину. Брюшко с рыжеватой шерсткой. Значит, зверек старый. Молодые ежи сворачиваются в тугой шар, старые сделать это не могут. Потому-то они и становятся добычей лисиц. Лисица вообще на редкость изобретательна. Если очень голодная, то и молодые становятся ее жертвами. Встретит в лесу колючий шар, катит его к реке или пруду. Столкнет в воду, ежик распрямится — кому же хочется утонуть! — лиса не зевает: хватает ежа за живот — и тому конец. Поэтому-то ежи и не селятся вблизи большой воды.

Я присел, почесал ему животик. Еж чуточку раскрылся. На меня глянули маленькие, острые глазки. Только на мгновение. Но я успел разглядеть их цвет. Глаза у ежа были карими. Еще заметил оттянутый сосок.

— Ежиха, кормящая, — подумал я вслух без всякого восторга; у кого хватит духу взять кормящего зверя, осиротить его детей! Для ежат это верная гибель.

Погладил ежиху по колючим иголкам, вздохнул. Ежиха два раза сердито вскинулась, больно уколов меня в ладонь. Я не обиделся. Так уж заведено в лесу среди животных: каждый защищается самым грозным и сильным оружием, дарованным ему природой.

Постоял-постоял над ежихой, а потом пошел на кордон — было время завтрака. После завтрака я подумал:

«Я сыт. Ежи — ночные животные, промышляют пищу по ночам. А раз вышла на охоту днем, то значит она голодная. И ее дети тоже».

Вышел во двор, отыскал старый черепок, налил в него молока, прихватил кусок хлеба, пошагал в лес, к тому пеньку, где оставил старую ежиху. Остановился, громко сказал:

— Вот тебе еда. Хлеб, молоко. Съешь это — принесу еще! — хотя ежихи у пенька уже не было. Но я знал, что далеко уйти она не могла, где-то скрывается в кустах. И, конечно, меня услышит.

Утром, когда солнце только начало всходить, я был возле пенька. Ни молока, ни хлеба. Черепок вылизан досуха. А вокруг — отпечатки лапок. И больших, и маленьких.

Вечером я выпросил у хозяйки молока и хлеба, снова отнес ежам. Но теперь все это богатство оставил не у пенька, а метров на десять ближе к кордону. И на этот раз ежиное семейство приняло подачку. Я торжествовал. Если каждый день подманивать ежиху с ежатами на такое расстояние, то через неделю или полторы ежи будут трапезовать у стен моего временного жилья. Тогда можно будет понаблюдать за лесной семейкой с близкого расстояния, не утруждая сильно себя и не причиняя беспокойства зверюшкам.

Носил еду ежам десять дней и приманил выводок к самой сараюшке. В сараюшке было окошко. Пристроил рядом с ним лампу, зажег. Желтый снопик света падал прямо на черепок. Встал я у окошечка, смотрю на улицу, и мне все хорошо видно. Дуб, под ним еда. Наблюдай, примечай, записывай.

От рыбалки осталось десятка два дождевых червей в консервной баночке. Я их вынес, пусть старая побалуется. Для ежа дождевой червь — большое лакомство.

Стоял у окошка долго. Наверное, с час. А гостей все нет и нет. Неужто побоятся? Жаль. Так все хитро придумал — и напрасно.

— Тук-тук! Тук-тук! — послышалось знакомое бормотание.

Я приник к стеклу. Даже дышать опасаюсь. Чтоб не вспугнуть. Еж — зверек довольно чуткий.

Первой показалась ежиха. Постояла, понюхала воздух, выкатилась на поляну. За ней высыпали и ежата. Четыре штуки. Маленькие, в седенькой без иголок одежке, жуют хлеб. Вернее, пытаются жевать хлеб. Ежиха же первым делом опрокинула банку с дождевыми червями, разгребла носом землю, выбрала червя, который пожирнее. Ела неторопливо, с достоинством.

Я забыл о времени. Смотрел на смешную возню малышей, и мне казалось, что я присутствую при каком-то таинстве.

Молоко выпито, хлеб съеден, черви тоже. По-моему, ни один не уполз. Ежиха и ежата всю траву вокруг дуба обшарили носами.

С этого дня семейка ежей была моими постоянными ночными гостями. Я щедро угощал их всем, что имелось у меня в запасе, что мог купить в небольшом ларечке хутора, приютившегося на опушке леса, в двух километрах от кордона. Покупал печенье, пряники, бублики, все это крошил, сдабривал молоком и выносил в пяти плошках. Чтоб у каждого было свое блюдо. Ежата не поняли меня или плохо были воспитаны мамашей, но они навалом очищали одну плошку, потом вторую, затем остальные. Возможно, им казалось, что так, в толчее, когда каждая крошка добывается с бою, еда вкуснее? Их ведь не спросишь. Две недели я наблюдал за своими питомцами. На моих глазах зверята сменили цвет одежек. Сперва шерстка потемнела, потом появились первые иголочки. Тоненькие, отливающие вороненой сталью. И ушки вроде стали длиннее.

Перед тем как уехать домой, я вынес для ежей особенно щедрое угощение. Червей, несколько кузнечиков, ловя которых облазил весь берег пруда, несколько бабочек. Ну, конечно, и хлеб, и печенье, и молоко. Наблюдал за ежами до самого рассвета, а утром, не ложась спать, собрал свои пожитки, пошел прощаться с хозяевами. Поблагодарил за хлеб-соль, за кров, за гостеприимство и внимание, пригласил стариков в гости к себе.

— А ежиху с ежатами не обижайте, — сказал я. — Занятные звери. Выберите время и покормите. Хотя бы через день.

— Да кто же их обидит? — усмехнулся Тихон Иванович. — Ежиха-то не чужая. Пять годов живет с нами. В лес уходит только весной, когда ждет маленьких.

Я глаза раскрыл от удивления.

— Как «пять годов»? Что значит «не чужая»?

— А так. Привыкла к нам. Я ее совсем крохотной на кордон принес. Мышей в доме ловила. Зимовала всегда в чулане, в рукаве старого кожуха. А вот детишек ни разу не доверила нам…

— Чего же вы сразу не сказали? А я-то старался…

— И хорошо, что старался, — заметила хозяйка. — Тебе интересно, и нам, глядя на тебя, тоже интересно.

Я посмотрел на старуху, на Тихона Ивановича, улыбнулся. В самом деле, что плохого в том, что я подкармливал ежат не дикой лесной ежихи, а прирученной?!