Отшумело короткое камчатское лето, отцвели северные цветы — ирисы и пионы. В пурпур оделись ветлы, в золотых накидках стоят березы. Иногда еще выдавались ясные, погожие дни, и ртуть в термометрах поднималась до пятнадцати градусов тепла, но это никого уже не могло обмануть, зима близка. Можно было даже видеть, как она шагала по полуострову. Неделю тому назад вершины далеких отрогов Срединного хребта были зеленовато-серыми, сейчас на них белеют шапки снега. В первые два дня после их появления, когда я садился за стол и смотрел в маленькое окошко на каменистые пики вершин, нижняя линия снегов упиралась в верхний переплет рамы, сейчас она опустилась ниже подоконника. Чтобы видеть долину, еще серую, местами пламенеющую нарядной листвой, мне нужно встать со стула, смотреть через окно вниз: мой домик стоял на возвышении. Скоро, очень скоро снег ляжет в распадках, застелет и реки, и дороги, и холмы.
Я всегда ждал этого дня, как большого праздника. Выйти ранним утром в звенящий от ветра лесок и пойти по свежему следу зайца-беляка, а то и лисицы-огневушки — что может быть отраднее и лучше для охотника! Вокруг нетронутая пороша. Мягко, почти нежно поскрипывает она под ногами. С дерева на дерево перелетают голубые сибирские сороки, красногрудые снегири, черные вороны, вспархивают белые мохноногие куропатки.
«Как долго еще ждать!» — думал я и садился заряжать патроны. Это занятие всегда доставляло мне наслаждение. Расставишь на столе батерею гильз и принимаешься отвешивать на маленьких весах порох, осторожно, по порядку всыпать его в каждый патрон. Потом забиваешь пыжи, всыпаешь дробь, снова пыжуешь. Весь патронташ заполнен. На пыжах химическим карандашом выведены цифры. Это номера дроби и картечи. На глухаря, куропаток, горностая, на зверей — волков, росомах, всякую иную живность, которую можно добывать круглый год. Патрон с жаканом на медведя хранится особо.
И кажется, не порохом, не зеленой ржавчиной медных гильз, а лесным костром, биваком, самой тайгой пахнет в комнате!
Все же еще ждать и ждать.
…Я сидел в небольшом кабинетике лесничества и составлял сводку об отпущенном количестве древесины.
Требовательно позвонил телефон. Я поднял трубку.
Телефонистка сказала, что меня вызывает Паратунка. Я не удивился: идет зима, мало ли кто может звонить? Дрова-то нужны всем.
Но звонил Пестраков. После приветствий и пожеланий всяческого благополучия Николай Сидорович спросил: могу ли я выехать с ним в тайгу на охоту?
— Далеко ли?
— На Пинычеву.
Я пожал плечами. Отказаться было неудобно, но и ехать не хотелось. Отмахать восемьдесят километров за тем, чтобы подстрелить несколько куропаток или глухарей, — не такое уж большое удовольствие. А другого ничего не убьешь. Для охоты на пушного зверя нужен снег, следы и вообще — рано. Перелетная птица уже покинула наши края.
— Когда? — спросил я.
— Надо, чтобы завтра ты был в Елизово, а на другой день в путь.
— Но… Николай Сидорович! Что мы будем промышлять? На зверя — рано, на водоплавающую — поздно.
— Знаю. Прими в расчет другое. На место приедем только послезавтра. Пока палатку установим, дровишек припасем, с местами ознакомимся, и снежок выпадет…
— Передо мной барометр, Николай Сидорович. Никаких перемен погоды не ожидается.
— Барометр! Уж раз я говорю, что выпадет снег, — верь. У меня свой предсказатель есть, лучше твоего. Не выпадет снег — не надо. Удача будет. У меня в кармане три лицензии на отстрел соболей. На лисицу разрешений не требуется. Выдру, росомаху, олешка тоже можно бить, никого не спрашивая.
— Так рано же…
— В хребтах как раз время.
Я промолчал.
— Але! Але! — встревожился Пестраков.
— Я слушаю.
— Так как? Едем?
— Где встретимся?
— В Елизове. У конторы «Заготпушнины».
— Хорошо. Ждите.
На другой день на рассвете выехал с попутной машиной в Елизово. Прибыл на место в двенадцать часов дня. Пестракова нашел на приемном пункте «Заготпушнины», где он о чем-то спорил с приемщиком. Он сразу же поспешил навстречу. Пожал руку, быстрым оценивающим взглядом скользнул по моей одежде: камлейке[7], надетой поверх фуфайки, ватным брюкам, ичигам, — и остался доволен.
— По-охотничьему оделся.
— Пестраков! — окликнул моего товарища приемщик. — Сам едешь — это еще понятно, но людей зачем тащишь на сомнительное дело?
— Забыл тебя спросить, — огрызнулся Николай Сидорович и потянул меня за рукав. — Идем.
— О чем это он? — спросил я.
— A-а, брось… Его послушать, так и в лес не надо ходить.
Я не стал приставать с расспросами, однако замечание приемщика насторожило. В самом деле: сперва Пестраков опроверг показания барометра, а сейчас, оказывается, и пушник в чем-то сомневается. Но отступать поздно. Уж коли пошло на то, пусть мы съездим впустую, пусть ничего не убьем, но… Целую неделю я буду жить на природе, без осточертевших мне цифр и бумаг!
Свернули в узенький переулочек, зашли во двор третьего домика. У небольших яслей стояли три лошади, в стороне, под забором лежала охотничья утварь: кукуль[8], палатка, каминок[9], разобранная нарта, две пары лыж, мешок с продуктами. Здесь же, свернувшись калачиком, спала огромная собака.
— Знаешь что? — сказал Пестраков. — Сейчас полдень. Темнеет в шесть. Если выехать, скажем, через полчаса, то свободно доберемся до места засветло. Всего-то верст тридцать пять. Транспорт у нас хоть куда. Вот они, три рысака. Звери!
— На лошадях в тайгу?
— А что?
— Что мы с ними будем делать? Пасти, поить? Расчесывать хвосты? Какая ж это охота? И зачем три лошади?..
— Чтоб быстрее. Одна тебе, другая мне, на третьей поедет Митя… Он в комнате сидит. Приедем на место — заберет лошадок назад. А домой выберемся сами: выпадет снежок, соберем нарту, лямки на грудь — и пошел. Дешево и сердито.
— Ну что ж… Ехать, так ехать.
Не буду писать о том, как мы навьючивали наши охотничьи пожитки. Интересного тут мало. Приторочили к седлам свертки, крепко увязали веревками — и караван готов к походу. Дорога — обычный таежный путь, местами пролегал через болотные топи, тянулся по тощим березнякам, а иногда пересекал ольшаники. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за вьюки. Как и предполагал Пестраков, на Пинычеву прибыли засветло. Если бы не собака, прибыли бы еще раньше. Она оказалась совсем дряхлой, все время отставала.
Палатку разбили на пологом склоне холма, густо поросшем старым тополевым лесом. В десяти шагах шумел и плескался приток Пинычевой — Валабрам.
Нарубили дров, приготовили постели, потом уж взялись за ужин. И хотя рядом звенел каменистый Валабрам, вздыхал и шептался лес, фыркали лошади, пасшиеся рядом с нашей палаткой, вокруг стояла удивительная тишина. Было что-то волшебное в этой осенней ночи, в этой ночной тишине, бормотании Валабрама.
Я не пожалел, что поехал с Николаем Сидоровичем в эту глухомань. Общение с тайгой заражает меня бодростью на многие-многие недели. А это что-нибудь да стоит.
Верховье Пинычевой — глухой необжитый край. В летние месяцы сюда почти не наведывается человек. Осенью иногда можно встретить одинокого шишкаря, заготавливающего кедровые орехи. Лишь зимой край оживает. Почти у каждого ручейка стоят палатки звероловов. Через горы, по льду рек — всюду проложены лыжни. В такое же время, как сейчас, здесь ни души. Идите десять, двадцать, сто километров — никого не встретите.
Собрав в обратный путь Митю, оказавшегося воспитанником детского дома, мы привязали собаку в палатке, подвесили продукты на дерево, чтобы случайно не попортили горностаи или бурундуки, и тронулись в путь. Солнце еще не взошло. Иней, толстым слоем укрывавший землю, лежал не тая. Всюду следы землероек и мышей.
— А барометр у меня точный, — сказал я.
— Что? — остановился Пестраков.
— Я говорю: барометр у меня точный. Ни на завтра, ни на будущую неделю не показывает зимы.
— А! — весело рассмеялся Николай Сидорович. — Поясница подвела… Как заболит — перемены погоды жду. Видно, простудился. Однако вернемся с удачей: видишь — инеек. Нападем на переногу[10].
— Может быть. Но… не так-то легко взять соболя в такое время.
— Возьмем. И поищем оленей…
Прошли вверх по реке до Глухого распадка, свернули вправо, в горы. Тропа петляла вдоль сухого русла, по которому весной и после дождей низвергается с высот вода.
На одной из террас вспугнули стаю куропаток: издалека заслышав нас, они снялись и улетели.
Подъем становился все круче. Постепенно менялась растительность. Тополь уступил место каменной березе, береза — кустам кедрача, между которыми то там, то здесь красовались кусты рябины с оранжевыми кистями ягод, затем пошли заросли гибкой ольхи и, наконец, голые камни. Ни травинки, ни былинки. Лишь кое-где зеленели подушечки незнакомого мха.
Иней начал подтаивать. Под лучами поднявшегося над сопками солнца склоны гор блестели, будто сделанные из топаза.
Пестраков быстро и уверенно перепрыгивал с камня на камень, подвигаясь к небольшой расселине в хребте. Сотня-другая шагов — и мы у цели. Усталые, но довольные.
Отсюда открывался вид на узкую долину, вытянувшуюся на много километров с севера на юг. Всюду поднимались покрытые лесом холмы. И было такое впечатление, что они выглядывают друг из-за друга. Дальше высился безымянный хребет — холодный и угрюмый. По прямой до него не более четырех километров.
Прошли дальше. Перед нами открылся кратер, и за ним — пролом.
— Оттуда должен быть лучший обзор долины. Спустимся? — спросил меня Пестраков.
— Почему бы и нет?
И вот он — пролом.
Пестраков поднял бинокль к глазам. То же сделал и я. Мы внимательно осматривали каждую ложбинку, каждый карниз, каждый гребень: всюду только голые камни, снег на вершинах, и ничего живого.
— Ты гляди. И вправду не сегодня-завтра снег выпадет. Это уж совсем плохо, — с горечью воскликнул Пестраков.
— То есть почему плохо? Я тебя не понимаю.
Пестраков сказал:
— А ты посмотри вон туда.
— Что там?
— Вот тот большой тополь видишь? На левом склоне седого холма? Самый высокий?
— Да, да. Вижу.
— Бери через него на хребет. На четверть ниже вершины. Только стань сюда.
Мы поменялись местами. Я направил бинокль на склоны хребта. Шарил по ним долго, но ничего особенно зловещего не находил. Неожиданно в окуляры попало что-то живое. Оно двигалось. Присмотревшись, узнал медведя. Громадный, и по всему видно, старый. Такие исполины, как этот, редко встречаются даже в самых глухих местах. Что высота, что длина — все внушительных размеров.
Не только этим заинтересовал зверь. Сперва я не мог понять, что он делает. Потом уж догадался: роет берлогу. Мощными когтистыми лапами медведь сдирал землю, выворачивал камни, отбрасывал их в сторону.
— Бывает, что медведи за полмесяца до снегопада ложатся в берлоги, — сказал я.
— Бывает, не спорю, — согласился Пестраков. — Но так поступают только самки с детенышами, а одиночные звери за день-два, от силы за три, залегают в спячку.
— С добычей вернемся, — сказал я.
— А то как же! Обязательно.
— И все-таки тебя, Николай Сидорович, я не понимаю. Когда звонил — обещал скорую зиму, теперь ты вроде и не рад зиме, говоришь, что это «совсем плохо».
— Знаешь что? Потерпи денька два… Потом уж я тебе все расскажу.
Мне стало ясно, что не за соболями потянул меня в тайгу Николай Сидорович. Я ему просто для чего-то нужен здесь. Что ж, ладно.
Зверь продолжал рыть берлогу. Горка из камней и земли быстро росла. Примерно полчаса мы наблюдали за тем, как трудился великан. Но вскоре что-то произошло. Медведь забеспокоился: отбежал в сторону, взобрался выше, обнюхивая каждую пядь, снова возвратился на старое место.
— Бросит рыть, — сказал Пестраков.
— Почему?
Николай Сидорович дернул плечом.
— Что пришло время рыть берлогу, он знает, а вот выбрать удачное место… Не дадено ему. Копнет, а там, глядишь, сплошной камень, плита. Яма мелка. Переходит на другое место.
— А-а-а…
Медведь начинал рыть в шести местах, но только на седьмой раз его старания увенчались успехом. Выкопав довольно глубокую яму, он скрылся в ней. Почти час мы простояли на юру, но медведь так больше и не показался. Видно, остался доволен своим жильем.
— Идем назад, а то морозец схватит росу на камнях, тогда нам не спуститься. Расшибемся, — сказал я.
Пестраков словно не слышал. С напряженным вниманием он вглядывался куда-то вправо, где между лесом и хребтом виднелась тундра. Посмотрел туда и я. По тундре медленно двигалось стадо оленей в несколько сот голов.
Буквально каждая жилка затрепетала во мне. Охота на оленей одна из самых увлекательных. Я тронул Пестракова за плечо.
— Давай возвращаться, а завтра их встретим…
— Да, да… Сейчас, сейчас… — машинально ответил Николай Сидорович и вдруг обрадованно воскликнул: — Они! Они!
— Конечно, они, олени!
— Олени-то олени. Но это особенные: не дикие, а камчатторговские.
— То есть как это не дикие? — опешил я и снова поднял бинокль к глазам.
В конце стада обнаружил две человеческих фигуры, а возле них — трех собак. И в голове стада люди. Пастухи! Радость померкла. Пестраков радостно улыбался.
— Не понимаю, чему тут радоваться? Дикие бы — другое дело, — сухо сказал я.
— Э-ге-ге! Да этих-то и надо нам. Теперь все у нас будет. С олениной вернемся. И соболей добудем.
Я внимательно посмотрел на Пестракова: неужто он в самом деле собирается стрелять оленей, принадлежавших государству? Это же совсем на него не похоже.
— На какую такую богатую добычу надеешься, черт возьми?..
— Я же говорил тебе… потерпи денек-другой… Все расскажу… А ведь мы с тобой зазевались… Ты гляди! — обеспокоенно сказал Николай Сидорович.
Мы повернули назад. Ледок звучно хрустел под ногами. Мой спутник посматривал на горы, на солнце, то сбивая шапку на затылок, то вновь натягивая ее на самые глаза.
Камни, по которым мы спустились сюда, в кратер потухшего вулкана, покрылись тонким, как слюда, ледком. Пестраков поправил на себе ружье, сдвинул за спину бинокль.
— А дело-то скверное, — тихо произнес он.
— Может, выберемся?
— Надо. Не зимовать же нам здесь.
Он первым начал взбираться по камням вверх. Шел тихо, осторожно, прежде, чем переступить с камня на камень, долго выискивал неровности, за которые можно было ухватиться руками, поставить ногу. Поднявшись метров на десять, остановился.
— Что такое? — спросил я.
— Все словно из стекла.
— А если взять левее?
— Один черт. И не перебраться туда. Попробую…
Пестраков стал боком к скале, прыгнул на карниз, но не удержался: ноги соскользнули, и мой спутник покатился вниз. Звонко ударилось о камень ружье. Я бросился наперерез, намереваясь помочь Пестракову, но сделал только хуже для себя и для него. Пестраков сбил меня с ног, мы оба упали на камни.
— Я попробую, может, мне повезет, — сказал я. — Дотемна надо выбраться из кратера. Любой ценой.
— Лезь…
Охотничьим ножом разрыл верхний мерзлый слой земли, докопался до сухого песка, натер им подошвы ичигов, набрал песку в карманы. Последовал моему примеру и Николай Сидорович.
— Это ты хорошо придумал, — сказал он.
Подниматься стало легче. Песок делал поверхность льда шероховатой. Можно было смелее ставить ногу. Шаг за шагом карабкались вверх. Осталось пройти между двумя глыбами, а там уже можно считать — мы победили! Увы! Это оказалось самым трудным. И песок не помогал: обувь сползала.
— Знаешь что? — сказал Пестраков. — Придется отступить. Стемнеет — и вниз не спустимся. Ночь придется провести здесь…
— Другого ничего не остается, — согласился я.
— Солнце скрылось за горизонтом. В кратере стало темно. От скал потянуло леденящим холодом. Я подумал: если завтра выпадет снег, тогда нам никогда не выбраться отсюда. Искать нас не будут. Ведь мы взяли с собой нарту, чтобы после охоты самим выйти из тайги. Впрочем, недели через две нас хватятся. Но мы не продержимся столько времени. Продуктов у нас всего на один день. Растянем на пять, а дальше?
Пестраков похлопал меня по плечу.
— Ладно. Давай устраиваться на ночь.
«Устраиваться на ночь» — это, значит, хоть какой-нибудь ветоши надо набрать для костра.
Солнце выкатилось из-за зубчатых краев кратера, заглянуло внутрь чаши. Скалы заслезились. Часам к одиннадцати ветерок вылизал влагу, и мы выбрались из кратера. Не скажу, что взобраться на гребень было так уж легко, но и не очень трудно.
Наверху Пестраков снял шапку, вытер ладонью пот на лбу, присел на камень.
— Давай покурим.
Я молча протянул ему портсигар.
— Нет, я своего задымлю. Самосад, он, знаешь, лучше. Хватишь затяжку — в пятках отдает, — Николай Сидорович достал сатиновый, обшитый кружевом кисет, свернул цигарку, неожиданно сказал: — Махнем-ка сейчас в долину, а? К олешкам. Чего зря время терять?
— Продукты на исходе. И собака в палатке одна. Ее накормить надо.
— Тогда сделаем так: я пойду в долину к пастухам, а ты — к палатке. Захватишь еды, и по следу за мной.
— Да ведь следов-то не будет.
— Куда они денутся? Это здесь, на ветру, иней смахнуло, а там весь день продержится. Морозец, хоть маленький, а есть.
— С собакой что делать?
— Не с собакой. У нее кличка есть. Красавчик.
— Хорошо. Что с Красавчиком делать?
— Выпусти на полчасика, пусть побегает. Потом привяжи.
— Может, на свободе оставить?
— Нет. Пес хоть и старый, а нюх не потерял. Увяжется за нами. У оленных пастухов тоже собаки. Разорвут.
Мы разошлись. Я направился к биваку, Пестраков по берегу безымянного ручейка — на запад. Иней в лесу даже не думал таять.
У палатки задержался недолго. Пока Красавчик прогуливался, я нарубил немного дров — это на тот случай, если припозднимся и надо будет развести костер. Потом нагрузил рюкзак продуктами, привязал собаку и вышел.
Хорошо идти по скованной морозцем таежной земле. Почва будто звенит. Вокруг стоит угрюмая, непроницаемая стена леса, лежат замшелые, вывороченные ветром колодины столетних тополей. Но биение жизни всюду: и в воздухе, и на земле, и под землей. То замлеройка покажется из-под корней, то защебечет в ветвях ивы снегирь, то вдруг с обрыва бросится в студеную воду выдра.
Километрах в трех вверх по ручью тропку, проложенную Пестраковым, пересек соболиный след.
«Неужто не заметил? Почему прошел, даже не остановился?» — подумал я, нагнулся, пальцем потрогал отпечатки лапок. След был покрыт нежной корочкой льда. Значит, зверек прошел здесь не больше чем дня два назад.
— Добре, — сказал я вслух.
Раз есть след — будет и соболь. Никуда не уйдет. Зверек всю зиму держится одного района охоты, такова уж у него привычка.
Иду редким, низкорослым лесом, насквозь просвечиваемым солнцем. Следы Пестракова потерялись. Побрел напрямик.
Запахло дымком. Вначале только чуть-чуть, а потом уже явственно вкусно запахло свежим вареным мясом. Где-то поблизости люди. Кто они? Охотники или оленные пастухи, к которым пошел Пестраков?..
Поднявшись на невысокий холмик, я очутился перед огромной в сотни гектаров тундрой. Западный ее край примыкал к подножью хребта, восточный — к лесу, из которого я вышел. В дальнем углу бродило стадо оленей. В полукилометре справа стоял чум. Сизый дымок вился над ним.
Возле чума ни души. Осторожно стучу. Внутри послышался шорох, потом дрогнула оленья шкура, приоткрылся вход. На пороге стоял низенького роста человек, одетый в новую малицу. Лицо круглое и плоское, как блин. Нос крохотный, похожий на пуговку. Массивные скулы, над ними две узенькие щелки — глаза. Возраст незнакомца трудно было определить. Ему можно было дать и двадцать, и сорок лет.
С минуту мы молча разглядывали друг друга. Наконец, незнакомец улыбнулся. Глаза совсем спрятались в щелочках.
— Ты свой друг искаишь? Николав?
— Да, — кивнул я.
— Першу.
Я не понял. И только когда человек отодвинулся в сторону, давая мне дорогу, я догадался, что «першу» означало «прошу».
Чум довольно вместительный. В центре горел костер, на треногом тагане стоял большой котел, прикрытый деревянной доской. Вокруг костра оленьи шкуры. На одной из них восседал Пестраков.
— Василий, — обратился он к хозяину чума, — познакомься. Это мой товарищ. Друг.
Василий дощечкой сунул мне руку, спросил:
— Мало-мало хочешь мяса кушить?
— Хочет, хочет, — за меня ответил Пестраков. — Чего тут спрашивать?
Хозяин поддел ножом несколько увесистых кусков мяса, сложил на деревянный поднос, извлеченный откуда-то из-под шкур, и поставил передо мной. По понятиям Василия, вполне возможно, он подал мяса «мало-мало», что касается меня, думаю, его хватило бы на три дня.
— Ну, бригадир, продолжим наш разговор, — сказал Пестраков.
— Я твоя слушай, — отозвался Василий и присел на корточки у костра.
— Гм… Он слушает! Ты скажи: согласен на мои условия или нет?
— Я сказал: пять!
— Да пойми ты: больше потеряешь. Вот спроси моего друга. Когда снег выпадет?
— Через неделю или полторы. Это в лучшем случае.
— Я тоже так думай. Однако так тоже ладно: пять олешек.
— Я же не говорю, что пять совсем плохо. Но ты должен понять, что мне для дела нужен шестой олень. Всего один. Пусть самый маленький, тощий, больной, — все равно. И, кроме того, если он останется жив, я не возьму его себе, отдам назад.
Василий задумался. Я смотрел на него, ждал, что он скажет.
— Хорошо. Я согласен. Я давай тебе шестой олешек. Василий и Пестраков пожали друг другу руки в знак скрепления договора.
— Купил оленей или что? — спросил я Николая Сидоровича.
— Нет. Награда за труд.
— Может, и мне уже пора узнать, в чем дело?
— Конечно. Где Эссовский район знаешь? Это тысяча километров. Живут там эвены, оленеводы, или, как они о себе говорят, — «оленные людишки». Каждый год торговые организации Петропавловска закупают у них оленей, потом гоном доставляют их сюда, здесь забивают. Когда Василий со своими помощниками начал перегон, за ними увязалась семья волков: двое старых и четверо молодых. За две недели волки отбили у них тридцать шесть голов. Здесь они стоят четыре дня… И хотя волкам стало труднее нападать, а все-таки они сумели еще двух оленей разорвать. Я решил помочь эвенам… Две недели надо ждать забоя… Волки могут натворить бед.
— Почему именно две недели?
— Как же! Сейчас забивать нельзя. Ночью мороз, днем оттепель. Мясо испортится. Надо ждать, пока напрочно установится зима.
— Ах, вот в чем дело! Но позвольте… Василий и его товарищи сами охотники. Неужели не могут справиться? Нам же некогда, надо собольков добывать.
Василий отрицательно мотнул головой.
— Моя никак не моги. Шибко лукавый зверь. Я капканы ставил, отравленное мясо бросал. Волки ничего не возьми, никуда не попади. Они только приходи, кругом наследи и опять уходи. Я дома много добывал всякий звери: и волк, и соболь, и выдра, и горностай. Этот волки старый, понимай все-все.
— Так что задача не из легких. Еще не знаю, удачно ли у меня получится, — сказал Пестраков, придвинулся ко мне. — Но ты не будешь в обиде. Все три лицензии твои. Будем в расчете. Пять оленей стоят полторы тысячи рублей, столько же, а то и чуть больше стоят три соболя.
— Насколько мне известно, за соболей, которые бегают в тайге, ничего не дают.
Пестраков сделал вид, что не понял, повернулся к Василию.
— Так вот, бригадир, мы сейчас пойдем к своей палатке, снимемся и перекочуем поближе к вам. На это уйдет не меньше трех часов. Так что вернемся сюда только к закату. Ты за это время поймай, пожалуйста, олешка и приведи его сюда. Очень прошу тебя. Пусть привязанный постоит, ничего ему не сделается.
— Хорошо. Я сделай.
По дороге на наш бивак я спросил Пестракова: откуда он узнал о том, что волки преследуют оленей?
— Перегонщики сообщили Елизовскому отделению Камчатторга. Там решили немедленно принять меры и объявили охотникам: кто уничтожит выводок — премия… Пять олешек. Конечно, могли бы больше дать… Прямой расчет. Желающих нашлось бы больше. В прошлом году поскупились и потеряли семьдесят четыре головы.
— Не одна и та же семья волков преследует стадо?
— Думаю, одна. Гонят стадо через ущелья, через хребты… Взять оленя нетрудно. Ну и привыкли… В прошлом году двое волчатников пробовали их убить. Не вышло. Самые хитрые уловки волки разгадывали и не попадались.
— Ты как намереваешься перехитрить?
— Не знаю. Думаю.
— Хорошо. Еще один вопрос. Николай Сидорович, почему ты сразу не сказал мне об этом?
Пестраков смущенно улыбнулся.
— Честно? Не люблю один в тайге охотиться. Вечером даже словом перекинуться не с кем. Было бы близко село… Наскучило — рюкзак за спину и пошагал домой. Попарился в баньке, потом назад.
— Да-а, — протянул я.
— Не сокрушайся. Я же все три лицензии для тебя достал… И Красавчика вел…
— За лицензии благодарю, — перебил я своего спутника. — Но ведь разрешения так и останутся только разрешениями.
— Почему?
— Хотя бы потому… Зимой соболь спит глубоко под снегом, легко подойти к убежищу. Не услышит. Сейчас он днюет наверху. Я буду еще где — соболь заслышит и был таков.
— А Красавчик для чего? Он же непременно посадит его на дерево. Остальное за тобой… Промахнешься, Красавчик опять задержит.
— На Красавчика плохая надежда. Больно стар.
— Старый, — согласился Пестраков. — Верно. Но все-таки он сослужит тебе службу…
Итак, все стало на свои места, все разъяснилось. И почему раньше срока выехали в тайгу, и для чего взяли нарту. Стали понятны и слова приемщика «Заготпушнины». Значит, из опытных охотников никто не захотел ехать, чтобы не потратить время зря. У меня не укладывалось в голове: как мог Пестраков так поступить со мной. Я решил узнать: поделится ли он со мной оленями и, словно между прочим, сказал:
— Не добудем соболей — олешки-то наверняка наши.
Пестраков остановился, растерянно посмотрел на меня. Краска смущения медленно разлилась по лицу.
— Знаешь, я в пай на оленей не могу тебя взять. Ну, понимаешь, это никак нельзя. Очень прошу. Добудь собольков, и квиты. Красавчик тебе поможет.
— Понимаю, понимаю, — сухо ответил я. — Постараюсь.
— Ты не обижайся. Сезон только начался. Не выйдет у тебя сейчас, я помогу. Только пусть олешки остаются за мной. У меня же ребятишки. Ты понимаешь это? Ребятишки.
Этот довод обезоружил меня.
Николай Сидорович — человек трагической судьбы. Десять лет назад он был рыбаком, руководил бригадой ставного невода. Ребята подобрались дружные. О бригаде Пестракова слава гремела по всему полуострову. Почти каждый год он со своими друзьями занимал первое место по добыче лосося, сельди, частика. Всех рыбаков наградили. Для торжественного вручения наград всех вызвали в Петропавловск. Снарядили катер. Пестраков взял с собой жену и двоих ребятишек. По пути мотор катера отказал. Налетел ураган. Суденышко унесло в открытый океан. Чуть ли не месяц его носило по волнам. Съели даже ремни. Жена и дети Пестракова не выдержали испытаний, умерли. Их похоронили в море, как хоронят всех, кто скончался вдали от земли.
После этого случая Пестраков навсегда оставил профессию рыбака, попросился на работу в детдом.
— Они же сироты… Я тоже осиротел… Вот и будем теперь вместе жизнь строить, — сказал он своим товарищам.
Его не уговаривали остаться. Дети в нем души не чают. Они так и называют его: отец. И в глаза, и за глаза. И когда он сказал: «У меня же детки», — я был обезоружен. Нет, я просто был сражен. Я растерянно похлопал его по плечу, сказал:
— Ладно. Идем… Ты уж меня прости… Совсем из памяти вышибло.
Николай Сидорович кивнул.
Палатку разобрали быстро. Немного времени заняла и увязка вещей.
— Если бы не нарта и лыжи, мы бы свободно за один раз все забрали, — сказал я. — А так придется еще раз…
— Эти штуки и здесь полежат. Для них еще время не настало. — И Николай Сидорович забросил нарту и лыжи в кусты.
Пестраков торопился. Широко шагая, он перепрыгивал через буреломины, встречавшиеся на пути, нырял под ветви, загораживавшие дорогу. Красавчик, получив свободу, рыскал вокруг. Он то удалялся в глубину леса, то подбегал к нам. Его глаза возбужденно блестели. Собака нетерпеливо полаивала, видимо, не понимая, почему мы проходим мимо следов.
Палатку решили разбить на берегу ручейка, в километре от чума. Пестраков сбросил с себя поклажу и заторопился к эвенам.
— Ты уже сам тут управляйся, а я побегу, — кинул он на ходу.
Установка палатки несложное дело. Но возился я все-таки долго. Пока вырубал колья, пока натягивал брезент, наступила ночь. Хотелось узнать, что предпринимает Николай Сидорович, но усталость взяла свое. Я разделся, забрался в кукуль и уснул.
Утром вскипятил чайник, наскоро позавтракал, вышел в лес.
Красавчик бежал впереди «челноком», обследуя местность на пятьдесят — семьдесят метров с обеих сторон от меня.
И здесь я убедился, что собака у Пестракова действительно настоящая соболятница. В старой березовой роще мы пересекли продолжение того соболиного следа, что я вчера видел.
— Иси! — приказал я.
Красавчик послушно и охотно взял след, но вскоре остановился, озадаченно посмотрел на меня. Весь его вид выражал недоумение.
— Вперед! — скомандовал я.
Собака вторично взяла след, прошла по нему несколько метров и остановилась, как бы показывая этим, что соболь пробежал здесь давно и преследовать его безнадежно.
Принуждать Красавчика дальше было рискованно: можно сбить с толку.
У ключа Светлого, притока Пинычевой, я перебрался через болото, углубился опять в лес, который на языке лесоводов называется согрой. Обычно летом согра бедна: очень сыро. Только одни мелкие птицы вьют гнезда. А как только мороз скует землю, сюда бегут полакомиться осокой землеройки и мыши. Ну, а там где они, наверняка встретите и мелких хищников: горностая, соболя, ласку.
Красавчик оторвался от меня и скрылся из глаз. Он долго не подавал голоса. Я держался взятого направления на северо-запад, намереваясь дойти до отрогов хребта и уже оттуда повернуть к палатке.
Жду полчаса, час, а Красавчик все не подает голоса. Я уже начал беспокоиться: не заблудился ли мой старичок? Вдруг далеко-далеко, как мне показалось, я услышал его полайку.
Пришлось поспешить. Нетрудно было догадаться, что лаял Красавчик не попусту, а на что-то живое. А на что? Соболя? Горностая? Лисицу?
Согра кончилась. Я поднялся на холм, спустился в глубокий лог. И здесь увидел Красавчика. Он метался возле свалившегося на землю дуплистого дерева, сторожа входное отверстие.
— Сейчас, сейчас, Красавчик. В один момент сцапаем, — сказал я.
Быстро достал капканы, два установил в дупле, а два рядом с торцом. Дупло было небольшого размера. Как бы ни был осторожен зверек, он обязательно должен попасть в ловушку.
Потом отозвал Красавчика в сторону, постучал с другого конца по бревну. Оно глухо зазвенело. Внутри что-то заскреблось, и в ту же секунду послышался пронзительный визг. Я бросился к выходному отверстию. В капкане извивалась… Право же, я был разочарован. Вместо ожидаемого соболя мне попалась ласка — белый, похожий на горностая маленький зверек.
Я схватил ласку за загривок. Зверек злобно оскалил зубы и попытался укусить меня в руку.
Конечно, ласка — это не добыча, а так, пустячок. И цена ей — грош. Я посадил ее в кармашек рюкзака. Мол, покажу Николаю Сидоровичу, а потом выпущу. Пусть живет.
Потом обследовал пространство до хребта, но ничего не обнаружил. Пришлось возвращаться к палатке. Да и тянуло меня туда: хотелось узнать, как дела у Николая Сидоровича.
Пестраков сидел в палатке. Он был задумчив, даже хмур. Я поздоровался.
— Ну, как у тебя? — спросил он.
— С добычей, — ответил я и вытащил ласку. Он так и впился в нее глазами.
— Живая?
— Как видишь.
— Что ты с ней хочешь делать?
— Как что? Выпущу.
— Слушай. Подари ее мне. Ну что тебе стоит?
Я промолчал.
— Не хочешь подарить — давай обменяемся. Я тебе оленя, а ты мне ласку.
— Разве уже добыл волков?
— Эге! Какой ты скорый, повозиться придется. Но от меня они не уйдут.
— Уверен?
— А чего ж… конечно. Думаю, что доконаю я их. Продумал все как следует. А ты что, не веришь?
— Не то что не верю. Я же вообще не знаю, как и что ты там предпринимаешь.
Пестраков рассказал. Волки, преследуя оленя, стараются его остановить. Как только олень повернется к ним рогами, вожак, самый старый и опытный, кидается ему на грудь. Борьба продолжается недолго. Через секунду несчастный олень уже бьется с разорванным горлом. Остальные набрасываются на поверженное животное, вспарывают ему живот. Вот Пестраков и решил в шерсти оленя, выторгованного у эвена Василия, искусно запрятать ампулы с ядом. В пылу борьбы звери раздавят ампулы. А яд сильнейший. Достаточно одной капле яда попасть на язык — и хищник немедленно погибает.
— Ну и что, не пришли волки?
— Почему не пришли? Пришли. Но оленя не взяли. — То есть как это не взяли?
— А так. Волки вплотную подошли к оленю и всю ночь прямо рядышком просидели возле него, а напасть так и не решились.
— Неужели почувствовали запах яда?
— Нет, не то. Я привязал оленя цепью. Олень волновался, прыгал, цепь звенела… Звери опытные, стреляные и травленые не раз… Поняли, что раз звенит металл, тут что-то неладное… Ну, и не решились напасть.
— Да-а… Привяжите вы его веревкой — и все было бы в порядке. Но… знаете Николай Сидорович, мне, по правде говоря, жаль оленя.
— Гм… — усмехнулся Пестраков. — А мне думаешь, не жаль?
— Ничего не понимаю, — откровенно признался я.
— Потом, потом… Все разъяснится, — ответил Пестраков. — А что страху олень натерпелся. Что ж… Чтобы спасти стадо, пусть потерпит. Зато жить будет. Должен бы остаться живым… Так я думаю.
— А ласка для чего?
— Ласка вот как нужна! — и Пестраков провел рукой поперек горла. — Для обмана волков… Неудачи никак не должно быть.
— Ну что ж, возьми, — сказал я.
После обеда Пестраков побежал к чуму. Туда же отправился и я, предварительно смастерив для ласки клетку из прутьев — нечто похожее на вершу, которой рыбу ловят.
Николай Сидорович опять ворожил над оленем. Ампулы с ядом пристроил не только на шее и на животе, но и на спине, и в паху. Даже в шерсть коротенького хвостика пристроил ампулу.
Перед сумерками Николай Сидорович отвел оленя в лес. К себе мы не пошли, решили провести ночь в чуме Василия, около костра.
В полночь послышалось завывание волка. Робкое, тихое, словно зверь пробовал — не потерял ли голос. Мы насторожились. Но дальше, как ни напрягали слух, ничего расслышать не могли.
Пестраков часто выбегал из чума, подолгу стоял на ветру, ловя звуки.
Тайга молчала. Только в горах вздыхал и ухал ветер.
Перед рассветом раздался крик оленя, полный смертельного ужаса, тоски и отчаяния. Он повторялся раз за разом, то поднимаясь до высоких, душераздирающих нот, то падая до низкого хрипения, словно животному кто-то жесткой хваткой сдавливал горло.
Я сидел перед костром, прикрыв уши ладонями, и смотрел на Пестракова. Лицо его менялось ежесекундно: то принимало выражение откровенной радости, когда олень трубил, то становилось озабоченным и злым, когда животное молчало.
Олень протрубил еще раз и смолк. Наступила тишина. Слышно было, как посапывал под шкурами Василий.
— Бежим! — Пестраков вскочил на ноги, перекинул через голову ремешок от ружья, устремился к выходу. Я последовал за ним.
Рассвет только занимался. Серебрились пики хребта. Мы бежали к подножью старого вулкана. Несмотря на свои годы, Пестраков был легок в беге. Я едва поспевал за ним. Перемахнув через ручеек, взяли влево. Еще немного пробежали, и я увидел оленя. Он стоял между двух березок. Когда мы приблизились, олень поднял голову, жалобно замычал. В глазах его заблестели слезы. Он с таким доверием и радостью смотрел на нас, что я не выдержал и отвернулся.
— Николай Сидорович, надо это кончать. Это не охота, а зверство.
— Думаешь, мне не жалко, — сердито глянул на меня Пестраков. — Что ж я, по-твоему, сердца не имею? Вот и цепь для того, чтобы они его не тронули. А страх… Чего же? Страху, конечно, олень натерпелся.
Возвращались молча. Пестраков угрюмо смотрел себе под ноги. Я пытался заговорить с ним, он отвечал нехотя, односложно: да или нет.
После завтрака я спросил:
— Николай Сидорович, может, пойдем за соболями? Ты в один конец, я — в другой. Глядишь, и повезет.
— Сегодня последний день… Я должен их потравить…
— Опять оленя вязать?
— Нет…
— Твое дело, — сказал я. — А то, может, все-таки пойдем?
— Нет.
Весь день я бродил по тайге. Поднимался на холмы, спускался в распадки, обшаривал чащи.
Легкие струи испарений поднимались над рекой, оседая кристаллами инея на ветвях деревьев. В заводи резвилась стайка гольцов в осеннем ярко-красном наряде. Они ныряли на дно, что-то там подбирали, потом снова поднимались к поверхности, выставляя оранжевые плавники.
Я зарядил крупной дробью правый ствол и, когда стайка рыб всплыла, выстрелил в самую гущу. Несколько гольцов перевернулись брюхом вверх и, тихо покачиваясь, поплыли вниз по течению. Нужно было поспешить, чтобы на перекате перехватить их.
В тот самый момент, когда я уже готов был спрыгнуть с берега в воду, на камни буквально из-под ног выскочил… соболь. Где он был, я и сейчас не могу сказать. Возможно, спал прямо на открытом месте, а может, караулил рыб, притаившись за камнем.
В мгновение ока соболь махнул на дерево, перепрыгнул на соседнее. И могло статься, что он ушел бы. Но тут залаял Красавчик. Соболь спрятался в развилке и затаился. Виден был только кончик хвоста. В хвост не убьешь, надо искать голову. А где она? Как ни вглядывался — обнаружить не мог. Стучал по дереву, кричал — соболь не шевелился.
Тогда я отошел в сторону и стал внимательно осматривать сучок за сучком. На одном из них притаился зверек. Он вытянулся вдоль ветки так, что снизу его ни за что нельзя увидеть.
Я прицелился и выстрелил. Звереныш неестественно вскинулся, потом обмяк, медленно свалился набок, соскользнув с ветки. Тело его ударилось о нижний сук и упало в траву. В ту же секунду Красавчик схватил его за шею, сжал челюсти.
— Брось, брось, шельмец, — испуганно закричал я. — Шкурку попортишь.
Красавчик послушно выпустил добычу. Мне попался хороший соболь. Не головка[11], у которого и хребтина, и брюшко одинакового черного цвета с красивым темным подшерстком, но и не рыжий — последнего сорта. Я был несказанно доволен. Пусть теперь Пестраков и ласку берет, и оленей, и оставшиеся лицензии. Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Ведь это мой первый соболь! До этого я только видел их шкурки на приемном пункте.
Гольцы, конечно, уплыли. Стрелять вторично я не стал, спрятал соболя за пазуху и зашагал к палатке. Дороге, казалось, не будет конца, столь велико было мое желание похвалиться добычей перед другом.
С равнодушным видом зашел я в палатку, бросил рюкзак, умылся и только тогда вытащил соболя. При этом сделал такой вид, будто не соболя, а дохлого кота держу в руках.
— Ба! И взаправду добыл! — воскликнул Пестраков. — Поздравляю. От души поздравляю.
— Спасибо. Вот попался небольшой.
— А их с медведя и не бывает, — усмехнулся Пестраков. — Где взял?
— На Пинычевой, за Светлым ключом.
— Ну вот, видишь. А ты сомневался. Пинычева — это, брат, богатое угодье. Сам шкуру умеешь снимать?
— Не приходилось еще, но, наверное, сумею.
— Ну, попробуй, а я пойду, поброжу по лесу.
— Давно бы так.
Пестраков усмехнулся, вскинул на плечо ружье и вышел, позвав за собой Красавчика. А я занялся обработкой соболя.
Есть несколько способов снимания шкур. Пластом снимают с медведя, волка, сусликов, кротов, чулком — с лисиц, горностаев, а вот с соболя — рукавицей. При этом ни в одном месте целость шкурки не нарушается. Вначале подрезаются губы, шкура снимается с головы, с туловища, с огузка. Снятую шкурку еще надо «посадить», как говорят охотники. Сырая соболья шкурка имеет около тридцати сантиметров длины. И нужно сделать так, чтобы она укоротилась почти вдвое и точно равнялась длине хвоста.
Обработка шкурки заняла довольно много времени. Когда я подвесил «рукавичку» к перекладине, уже была ночь. Я вышел из палатки, прислушался. Лес молчал. Не доносился и голос Красавчика.
«У эвенов, наверное», — решил я и лег спать.
После того как находишься по лесу, спишь без сновидений. Отдых на открытом воздухе по-настоящему здоров. К рассвету силы полностью восстанавливаются. Заснул я крепко. Чуть свет Пестраков разбудил меня.
— Идем. Поможешь… Олешки-то мои теперь…
— Убили волка?
— Волка? Я думаю, всем им каюк.
Сон как рукой сняло. Я поспешно оделся, схватил ружье:
— Идем, я готов.
Пестраков повел меня в сторону старого вулкана. Здесь, среди группы высоких тополей, он остановился. Я кинул взгляд вокруг. Всюду земля изрыта, валяются клочья шерсти, алеют капли крови. На мой недоуменный вопрос: «Что это значит?» — Пестраков показал вверх. На нижних сучьях дерева была укреплена клетка с лаской.)
— Как она очутилась здесь?
— Я туда подвесил ее.
— Зачем?
— Да видишь, какое тут дело. Я взял оленя только для приманки. И вязал к дереву цепью, чтоб не тронули его звери.
— Погоди же. Ампулы тогда для чего?
— На всякий случай. А вдруг они цепи не испугаются и бросятся все-таки на оленя? Без ампул зря погубил бы животное, а так волки могли поплатиться жизнью…
— Ну, ну, слушаю.
— Да что ж тут слушать? Раз звери пришли второй раз, должны были наведаться и в третий. Вечером мы с Василием закололи олешка, сняли шкуру… Сгустки крови я по снегу разбросал, а шкуру под деревом положил… Внутрь шерстью. На ней цепи не было… пахла она свежатиной.
— А в шерсти ампулы с ядом запрятали?
— Не только в шерсти. Шкуру-то мы сняли с большими кусками мяса… В них тоже яд запрятал…
— А клетку с лаской для чего подвесили на дерево?
— Чутье-то у волков отличное. Они, конечно, сразу услышат ласку на дереве. А раз здесь ласка, значит, человека поблизости нет. Значит, она лакомилась свежатиной… Так должны были думать волки, если они вообще умеют думать. А дальнейшее завершил яд.
— А вдруг шкуру погубили, а волки целы?
— Быть этого не может. Пройдемся?
— Пройдемся.
Мы отыскали след старого волка, прошли по нему метров сто. Здесь нашли хищника. Он уткнулся головой под камень и так, в этой позе, и дух испустил. Оскаленные зубы говорили о мучительной смерти зверя.
Потом нашли еще два трупа: старой волчицы и молодого волчонка.
— Олени мои. Старых волков нет, а молодые разбегутся. А может, и те погибли. Искать некогда. Пусть Василий займется этим.
— Да, интересно получилось, — сказал я. — Как в пословице: и олени целы, и волки сыты.
— Выходит так, — рассмеялся Николай Сидорович.
Утром следующего дня Пестраков сложил на траву три волчьи шкуры, туши трех забитых оленей, впряг двух рогачей в постромки, и мы тронулись в обратный путь, в Елизово. Вез нарту и тот олень, которого Николай Сидорович вязал в лесу. Вот почему он говорил: «Зато жить будет»…
Олени хорошо слушались хорея[12], быстро бежали, километр за километром унося нас от глухого верховья Пинычевой.
— Николай Сидорович! Этих оленей дома забьешь?
— Зачем? Жить будут. Они же ездовые, ребятам кататься оставлю. Вот радости будет. Плохо, что ты одного соболя добыл… Ну, от нас это никуда не уйдет… Да и олениной награжу тебя.
Но мне больше не пришлось охотиться с Пестраковым. В лесничестве меня ждал сюрприз: приказ о переводе в долину реки Камчатки на новую должность — начальником лесозаготовительного участка. Чтобы не пропали лицензии, я отправил их в Паратунку Пестракову.
И вдруг через неделю, за полчаса до посадки на пароход, прибежал в порт Пестраков и вручил мне небольшой сверточек.
— Что это? — поинтересовался я.
— Рукавички… На память…
Я поблагодарил и хотел сразу же развязать сверток, чтобы посмотреть подарок. Но Пестраков запротестовал.
— Очень прошу, не развязывай здесь. Выйдешь в море — тогда…
Мне ничего другого не оставалось, как уступить его просьбе. Как только отчалил пароход, я развернул сверток и ахнул: две собольи шкурки и в каждой из них по лицензии…
Больше мы с Николаем Сидоровичем не встречались.