Есть у меня друг — Павел Тихонович. Охотник, рыбак, знаток певчих птиц, держит прекрасную легавую собаку по кличке Джек. Умный легаш. Павел Тихонович любит собаку. Если по каким-либо причинам ее приходилось оставлять дома, то мой друг мазал по самой верной цели. Если же с ним был Джек, Павел Тихонович обязательно возвращался с богатой добычей. Я позавидовал другу, попросил достать и мне щенка-легаша. Павел Тихонович пообещал.
Совсем недавно забежал он ко мне с хозяйственной сумкой в руке, улыбаясь и торжествуя, сказал:
— Я тебе зверя привез!
— Щенка-легаша?
— «Легаша…» Тоже нашел мне зверя… Бери рангом повыше. Я тебе кота привез. Понимаешь? Кота! Ну, котенка.
Шутка показалась неумной. В самом деле! Вы просите достать щенка охотничьей собаки, а вам предлагают кошку! Похоже на издевательство. И я сухо сказал:
— Шутить изволите, Павел Тихонович?!
— Ничуть. И не обижайся, и от подарка не отказывайся, пока не увидишь его… — Павел Тихонович торжественно поставил сумку на пол, посмотрел на меня снизу вверх, улыбнулся, артистическим жестом открыл фермуар. — Вот!
Из сумки на меня глянули большие круглые глаза маленького зверька буроватой окраски. Действительно, котенок, но… Дикой камышовой кошки. Это уже настоящий зверь.
— Откуда он у тебя? — удивился я. — Где поймал?
— Не на асфальте же…
— Разумеется.
— В плавнях поймал… Под Кагулом. Мы там такую пальбу по уткам подняли, что его мамаша, видимо, испугалась и убежала… Полез я с Джеком за подранком и наткнулся. Ну и взял. Джек помог.
Я протянул руку к малышу, чтобы погладить. Котенок молниеносно ударил меня лапой по ладони. Острые, как бритва, когти распороли кожу. Выступила кровь.
— Ого! Вот ты какой! Нехорошо начинать знакомство с кровопускания, — сказал я.
— Защищается… Откуда ему знать, зачем ты протягиваешь к нему свою пятерню? — сказал Павел Тихонович. — Привыкнет, ручным станет.
— Камышовый кот — прямая родня рыси… Рысь не поддается ни дрессировке, ни приручению. Во всяком случае, о чьем-либо успехе я ничего нигде никогда не слышал.
— Так то взрослые рыси не приручаются, а если взять с детства? И не рысь, а вот такое премилое создание? Эге! По пятам за тобой будет бегать.
— Нет, не соблазнишь, — сказал я. — Не выйдет. Да и не хочу зря время тратить.
Мой отказ не смутил Павла Тихоновича. Он опрокинул сумку. Очутившись на полу, котенок встал, выгнул дугою спину, сердито зашипел.
— Что, не понравилось, как тебя вытряхнули из сумки? — сказал я. — Или ты по природе своей злее самого кровожадного зверя?
Теперь можно было более внимательно разглядеть котенка. До этого я видел лишь чучело в музее. Голова круглая, уши стоячие, с кисточками на концах, хвост длинный, с темными поперечными кольцами, ноги толстые, мягкие, глядя на них, так и хотелось попросить: «Дружище, дай лапку!» Если бы не было опыта первого знакомства, я не удержался бы от такого искушения.
— Свирепый звереныш, — сказал я. — Что прикажешь делать с ним, Павел Тихонович?
— Покорми. Дай колбасы. Если есть мясо — мяса дай.
— Это еще зачем?
— Для интереса. Возьмет пищу из рук или не возьмет? Только осторожно.
— Да уж теперь не подставлю руку под его когти… Никакого удовольствия. А для интереса… Если ты хочешь его приручить… чтобы этот котенок бегал следом… Начинают воспитывать не с мяса, не с развития кровожадных наклонностей, — наставительно сказал я, но мяса отрезал, бросил на пол. Котенок не проявил к нему внимания.
— Он что, еще и брать корм сам не умеет?
— Не знаю. Вчера вечером поймал… Рыбы давал — съел. Мог селезня отдать, да жалко стало… Не для кота же я по камышам чуть не на пузе ползал!.. Должен бы взять мясо…
— Вот что, Павел. Прячь ты своего зверя в сумку и топай домой… Мне некогда заниматься экспериментами, выяснять, приручаются камышовые коты или нет, научила этого малыша мать добывать пищу или он еще живет на молоке. Добыл зверя — счастливо и воспитывать его!
Павел Тихонович опустился на стул.
— Нет, так не пойдет. Давай выясним одно обстоятельство. Тебе нужен этот звереныш?
— Нет.
— Прекрасно. Мне тоже. У меня четверо детей… Меньшой — ползунок. Котенок тоже вроде ползунка. Встретятся они на полу… Можешь ты мне сказать, в чью пользу закончится поединок?
— Могу. Не в пользу сына.
— То-то и оно. Значит, вход этому зверю в мои хоромы заказан. У тебя три комнаты на трех человек. В двух комнатах втроем свободно разместитесь, а эту отведешь в полное владение зверя…
— У меня тут книги, служебные и деловые бумаги… Все порвет, все перевернет…
— Не успеет… Только на одни сутки, а там…
— А там?
— В Москву отвезу. Сын уже махнул в Кишинев, билет на самолет выправить… Сдадим в зоопарк. Редкий зверь, малыш… Думаю, вернут расходы по доставке, десятку-другую подбросят на мороженое детям, с меня и хватит… Вообще, зря я его взял, да что теперь делать? Назад не повезешь… Кто знает, куда его мать забежала, сам же он себя не пропитает.
— Ладно, — сказал я. — Если на сутки — пусть остается… Как-нибудь управлюсь.
Павел Тихонович ушел, а я остался посреди комнаты. Стоял и не знал, что делать дальше. То ли разговаривать с этим дикарем, чтобы к моему голосу начал привыкать, то ли оставить его в покое. Пусть сам осваивается с обстановкой, пусть думает, как быть ему в этом не понятном для него мире. Решил, что лучше не обращать на зверька никакого внимания. Захочет есть — найдет способ чем-нибудь заявить об этом, тут и я заявлю о себе.
Сел за стол, посматриваю на котенка, котенок на меня. Глаза у него желтоватые, смотрят не мигая. И так пронзительно, остро, что невольно начинаешь понимать: перед тобой не простой родственник домашних кошек, а собрат диких и свирепых тигров и лесных рысей.
В комнате тихо. Отсчитывает секунды будильник. Котенок прислушивается. И я вижу, что прислушивается он именно к этому размеренному, тикающему звуку. Стоял долго, изредка озираясь по сторонам. Потом, мягко ступая, прошел к двери, потрогал лапой, вернулся назад. Я молчал. Даже отвернулся, чтобы не смущать звереныша своим взглядом. Животные тонко чувствуют, когда за ними наблюдают, а когда нет.
Котенок забрался под диван. Оттуда выкатился белый теннисный шарик. Следом за ним из-под дивана пулей выскочил котенок, догнал шарик, схватил в зубы, с треском раскусил и выплюнул. Потом долго обнюхивал скорлупки. Он словно недоумевал: похоже на птичье яйцо, а совсем несъедобное.
А я про себя подумал, что это как раз тот момент, когда нужно начать разговаривать со зверем, все его внимание обратить не на поиски пищи, а на мой голос, после чего, как по мановению волшебной палочки, появится еда… Именно такую связь нужно дать зверенышу: «Мягкий человеческий голос — его внимание к этому голосу — еда».
Вышел я из-за стола, остановился над котенком, сказал:
— Ну, вот что, дружище… Среди людей так принято: попал зверь в руки — обязательно дается ему имя. Давай думать, как назовем тебя, как я и все другие должны обращаться к тебе. Пуфик… Сентиментально, старо, неоригинально. Дикарь… Оскорбительно. Скажем, попал бы я на Марс, и марсиане дали бы мне имя не Землянин, а Дикарь, мне было бы обидно. Ты обидеться не можешь, как бы тебя не назвали, но… Мне неприятно величать тебя Дикарем. Понимаешь?
Котенок не понимал, но с интересом вслушивался в интонацию моего голоса, смотрел мне в глаза и, когда я подходил к нему поближе, оскаливал зубы.
— Ну, зачем же злиться? Я не собираюсь тебя обижать. Ты мой гость. Пойдем далее… Васька. В нашей стране больше полумиллиона сел, деревень и хуторов… И в каждом селе десятки котов носят имя Васька. Как видишь, тоже не годится. Поэтому я нарекаю тебя именем Кока. Ко-ка. Сокращенное от Кот камышовый. Понимаешь? Ко-ка. Мало выдумки, но зато в этих двух слогах твоя родословная. Ко-ка! Кока, Ко-ка! Кот камышовый!
Повторяя подряд десяток раз эти два слога, я пристроил на кончике своей мохнатой тапочки кружочек колбасы, осторожно подвинул ногу под нос котенку.
Обоняние у представителей семейства кошачьих поразительное, камышовые коты — не исключение. Кока потянул воздух, завертел головой, я еще ближе подвинул ногу… Кока схватил колбасу, проглотил, почти не жуя.
— Значит, тебе знакомо понятие «охота», знаешь ты и вкус живой добычи, — сказал я и снова пристроил на носок тапочки кружок колбасы. Кока не заставил меня подвигать ногу поближе к его морде: он немедленно накрыл тапочку лапами, из-под лап выхватил добычу, быстро разжевал и съел.
— Вот так и начинается приручение, Кока, — усмехнулся я, сел к столу и начал уже основательно кормить котенка чайной колбасой: отрежу кусочек, пристрою на носке тапочки, спускаю ногу на пол. Пока Кока жует, я на носок другой тапочки пристраиваю новый кружок колбасы… Малыш оказался прожорливым, съел чуть не полкило. Возможно, что и еще ел бы, да я больше не дал, побоялся, что объестся и ему плохо станет.
— Что дальше будем делать? — спросил я Коку. — Не знаю, как тебе, а мне надоело быть все время в напряжении. Утомительное ты существо. Поел, иди-ка ты в угол и ложись отдыхать, а я своими делами займусь. И не когти ты мои тапочки, пусть и они отдохнут.
Как ни был занятен камышовый котенок, часов через пять я уже ненавидел его. Просто какое-то наказание. В разное время у меня были на воспитании волчонок, лисенок, сердитая харза, не менее сердитый кидус, но ни одно животное не проявляло такой враждебности и непримиримости в отношениях со мной, как этот плавневый звереныш, ни одно животное не чуралось ласки, во всяком случае, хотя бы намеком понимало человека, когда тот подходил к нему с добрыми намерениями. О таких животных, как медвежата, я уж не говорю. То по-настоящему добродушные, смышленые звери, и к человеку чуть не с первого дня относятся если и не с дружбой, то обязательно с любопытством. А Кока… В некотором роде это сплав злобы, ярости, недоверчивости, вооруженный острыми когтями и острыми зубами, готовыми в любую минуту впиться в твое тело.
«Ничего, Павел Тихонович! Я, кажется, уже придумал тебе казнь. По воскресеньям ты любишь возиться с пчелами. Рамки осматривать, гнезда лишних маток вырезать… Приду-ка я к тебе в гости, захвачу с собой флакон духов. Незаметно побрызгаю твою „пасечную“ одежку, а то и сетку… А то еще прихвачу с собой некоторую толику нюхательного табаку и попудрю тебя… Пчелы тебя так искусают, так изжалят, что твое лицо вспухнет, глаза заплывут, и ты целую неделю не сможешь смотреть на этот расчудесный мир!» — мстительно думал я, но… Опять «но». И от этого намерения пришлось отказаться. Нечестный ход. Павел Тихонович действовал открыто. Принес котенка, попросил до утра подержать… Что за зверь — мне известно было. А я что хочу учинить? Зверство какое-то.
«Нет, так не пойдет, все не годится. Надо что-то другое придумать. Чтоб и оригинально было, и в шутку легко обращалось, а беспокойство причиняло только ему одному», — рассуждал я, посматривая на Коку, сидевшего в углу между печкой и шкафом и свирепо таращившего на меня свои рыжие камышовые глаза.
— А вообще, Кока, почему я невзлюбил тебя? Давай разберемся, восстановим весь ход наших отношений, — обратился я к котенку и задумался: — Как же все происходило? Павел Тихонович ушел домой, а я начал с Кокой разговаривать насчет имени, потом… Потом начал кормить. Чтоб снова не цапнул он меня своими острыми когтями, я кормил Коку с тапочек. Тапочки местпромовские, из козлиной кожи, мехом наружу… Если Кока и ударит по ним раскрытой лапой, до тела не достанет. Скормил колбасы с полкило. Потом я сказал: «Хватит», — и опустил ноги под стол. Кока какое-то время возился возле моих ног, затем улегся на них и уснул.
Чтобы не тревожить звереныша, я больше часа просидел неподвижно, хотя это было самой настоящей пыткой. Сперва ноги начали гореть, потом по ним поползли мурашки, затем я перестал чувствовать их.
Я попытался осторожно, даже очень осторожно, выпростать ноги из-под Коки, но… Коку почему-то возмутило мое движение, он сердито зашипел, больно царапнул по голени. Я не выдержал: как ошпаренный, выдернул ногу, вскочил на диван. Кока выгнул дугою спину и… замяукал. Что это был за голос? Даже мороз пошел по коже. Будто Коку душили, и он в агонии, напрягая голосовые связки, провыл в последний раз:
— А-а-о-о-у!
— Замолчи! — гаркнул я и выбежал на кухню. За колбасой.
Колбасу есть Кока отказался. Даже вроде возмутился. Кинул я ему кусочек, он отвернулся, полез в угол, снова затянул свое противное «а-ао-о-у!»
— Вот что, Кока! Ты не очень-то капризничай… В конце концов я тебе не нянька… Вот… Лови колбасу, ешь и ложись отдыхать, — сказал я, острожно протянув Коке колбасу.
Кока или не понял меня, или обиделся, или ему показалось, что протянутая к нему рука таит страшную угрозу, но он взмахнул лапой… Я отдернул руку. Коготок лишь прикоснулся к подушечке моего пальца, а кровь все-таки выступила.
Я с возмущением плюнул, отошел к столу.
— Ну и шут с тобой, — вслух выругался я. — За одну ночь ничего тебе не сделается… Сиди, вой, мяукай, шипи, выгибай дугою спину, стучи по полу хвостом, а мне наплевать! А вот на твоего хозяина мне не наплевать. Пусть только покажется! Я ему такую головомойку задам, такой кошачий концерт устрою, что он никогда больше не станет ловить камышовых котов. Ясно тебе, зверюга? То-то и есть, что тебе ничего не ясно. Мне тоже… Взял бы твой хозяин и пришел сюда. Ведь он целую ночь возился с тобой. Значит, накопил какой-то опыт. Пусть маленький, с ноготок, а опыт. Вот и подсказал бы, как мне обходиться с твоим благородием.
Я сел на стул, вытянул ноги под стол. Кока приподнялся, крадучись, пополз ко мне. И вот я слышу, как он укладывается на моих ногах.
— Ладно, спи, — сказал я вслух. — Страдать так страдать.
Ночь. Я сижу за столом, Кока безмятежно спит.
Уже больше часа. Ног не чувствую. Они онемели. Самочувствие самое скверное. Выдернуть ноги опасаюсь. Кока может исцарапать меня. Каждое мое движение он принимает с настороженностью. Скрипнет стул, он приподнимает голову, подозрительно смотрит вверх. Знает, что где-то там, вверху, мое обличье, мои глаза. Только глядя в них, Кока своим взглядом мог сказать мне: «Не тревожь меня!» Но я упорно прячу глаза.
На улице начал накрапывать дождь. Мелкий, тихий, он поверг меня в отчаяние. Если завтра погода окажется нелетной, мне придется еще одни сутки мучиться. А то и двое. С ума можно сойти.
«Выдернуть бы ноги… Но ведь мяукать начнет! А голосок у него. Б-р-р-р!»
Сижу, страдаю, злюсь.
Пододвинул к себе книгу, начал читать. А не читается. Я подумал:
— Как мало надо человеку для полного счастья! Если бы выпростать ноги, растянуться на диване… Ничего больше мне не надо! А впрочем… Что, если выдернуть ноги, быстро вскочить на диван? Выть начнет? Пусть воет. Хоть лопнет. Ногу поранит? Заживет.
За окном послышались шаги. Я обрадовался.
«Наверное, жена с дочкой. Кока проснется, обратит на них внимание и… Свобода!»
Открылась наружная дверь, потом комнатная. На порог собственной персоной ступил Павел Тихонович. Я сделал вид, что большей радости, чем возня с камышовым котенком, большего удовольствия, чем чувствовать на своих ногах тепло Коки, в мире нет и быть не может.
— Добрый вечер!
— Добрый… Что, дома не сидится?
— Не то чтобы не сидится… Из кино идем. Женщины ко мне завернули. Моя супруга где-то раздобыла банку какого-то особенного варенья. Пошли пробу снимать. Я вот к тебе…
— А-а-а…
— Сейчас они здесь будут.
— Тоже с чего-то пробу снимать?
— Угадал. Твоя тоже где-то банку какого-то сока купила.
Павел Тихонович нагнулся, взглянул на Коку, удобно устроившегося на моих ногах, озадаченно присвистнул.
— Ф-ю-и-ть! И давно изволят почивать?
— Да уже часа два… Ночь.
— Ночь. Он же ноги тебе отлежал.
— Приходится терпеть.
— Ну и глупо. На вот… Держи линейку.
— Зачем она мне? Я не собираюсь чертежными делами заниматься.
— Держи. Концом линейки надави на задник тапочки, а ногу потяни к себе… Потом вторую высвободишь…
— Он царапаться начнет.
— Делай, что тебе велят. Вчера он тоже норовил выспаться на моих ногах… Я ему тапочки подсунул. Они у меня такие же… Козловые… Райпромкомбинатовские, шерстью наружу… Может быть, эти тапочки ему мать напоминают, а ты вместе с ними ноги тычешь ему под бока. Тоже мне… Не сообразить такой мелочи! «Зверей, птиц… Не счесть числа, сколько прошло их через мои руки!»
— Я никогда не хвастался, — обиделся я.
— Высвобождайся. Не всю же ночь ты будешь караулить его!
Линейка помогла. Кока настороженно следил за каждым моим движением, но когтей своих в ход не пускал. Это, видимо, потому, что ноги мои сами уползали, не захватывая с собой тапочек.
Освободившись, я облегченно вздохнул, готов был обнять Павла. Ни о какой головомойке даже не думал. Просто, такой я человек. Обижусь на кого, заглазно столько наговорю ему, а увижу… Самого безобидного упрека не выскажу.
Тут и женщины пришли. Мы с Павлом Тихоновичем тоже захотели отведать сока. А Кока спал. И до утра ни разу не побеспокоил меня. Ну, а утром… Утром были проводы. В Москву. На постоянное жительство в зоопарке.
Москва оплатила расходы по доставке камышового котенка, выдала сыну Павла Тихоновича и на мороженое. Забыли о Коке скоро, но все-таки мне еще раз довелось увидеть его.
Года через три мы поехали в гости к старикам. В Арзамас. Недельки две погостили, потом назад поехали. Арзамасский поезд прибывает в Москву рано утром, а кишиневский отбывает поздно вечером. Мы сразу же поехали в зоопарк. Все вольеры, все клетки обошли. Дольше всего стояли возле клеток с обезьянами. Что они выделывали! Можно сутками наблюдать и не надоест. Дочку удивила антилопа гну. Спереди — корова, сзади — лошадь. А глаза… До чего же свирепые. Наконец, увидели клетку, на которой красовалась табличка: «Камышовый кот». А внизу по латыни «felis chaus».
«Да не Кока ли это?» — подумал я, а через минуту все сомнения исчезли: в углу я увидел тапочки. Местпромовские, из козловой кожи, мехом наружу… Когда Коку посадили в клетку, он так дико начал орать, что Павел взял мои тапочки, сунул Коке. И тот замолчал.
Сын Павла Тихоновича обещал привезти тапочки обратно, но они так и остались у Коки в клетке.
Мне вспомнились те несколько неприятных часов, которые я провел три года назад с Кокой, я решил подкинуть шутку и Павлу Тихоновичу. Нашли магазин живой природы, и я купил черепаху. Приехали домой, я сразу же побежал к другу. Вот, мол, дорогой Паша, тебе подарочек. Лучшего занятия для детей не найдешь, но первое время корми сам. Строго в определенные часы и обязательно три раза в день. Потом уж дети могут…
Павел Тихонович принял мои советы на веру и три дня буквально мучился. Черепаха ничего не брала, даже воды не пила. И только после этого я сжалился, сунул другу под нос книгу, в которой черным по белому было написано: при перемене места обитания черепаха может не есть по полгода без вреда для своего организма.
— Зачем же ты меня заставил кормить ее каждый день? — возмутился Павел.
Я строго и торжественно спросил:
— А Коку помнишь? Где мои козлиные райпромкомбинатовские тапочки?
Павел Тихонович руками развел, а я… Я был удовлетворен своей выдумкой.