Георгий Спиридонович и Макар Петрович люди разные и по увлечениям, и по характеру. Георгий Спиридонович вспыльчив, бывает грубоват, Макар Петрович покладист, добродушен. Возможно, это несходство характеров влекло их друг к другу. Обоим за пятьдесят, у обоих одинаковая профессия: шоферы. Почти десять лет проездили на одной машине. Посменно.

Георгий Спиридонович — охотник-спортсмен. Для него самый лучший отдых — побродить с ружьем в поле и в лесу. Макар Петрович — рыбак. Прибежит с ночного дежурства, перехватит чего-нибудь на ходу, а то просто сунет в карман кусок хлеба и — на реку. Жди только к вечеру. Какие уловки применял там, на рыбалке, никто не знал, но возвращался Макар Петрович всегда с рыбой. Идет, сумкой размахивает. Любопытные всегда находились.

— Ну, что, Макар Петрович, неудача?

— Почти что так, — степенно отвечал рыбак, не спеша раскрывал старую, видавшую виды кошелку. — Вот.

А в кошелке, на влажных листьях лопуха, с пяток красноперок.

— Поздравляю…

— «Поздравляю, поздравляю…» Два во-от таких судака сорвалось.

— Да? Обидно, конечно…

— Не за себя обидно, за друга моего обидно, Георгия Спиридоновича. Он страсть обожает судака. Другую рыбу ему и на глаза не кажи. Все-таки занесу ему парочку этих. Пусть ушицу заварит…

Георгий Спиридонович не оставался в долгу. Добудет что на охоте — куропатку, зайца, утку, — обязательно с другом поделится, с Макаром Петровичем.

По выходным дням друзья обязательно встречались, подолгу сидели на завалинке, мирно беседуя.

А потом что-то между ними произошло. Мы не сразу заметили это. Подумаешь, неделю Макар Петрович не навещал друга. На работе каждый день видятся.

Как-то раз я зашел к Георгию Спиридоновичу по делу. Стоим на дворе, беседуем. Скрипнула калитка. Георгий Спиридонович даже в лице переменился. Я оглянулся. У входа стоял Макар Петрович и виновато улыбался.

— Можно?

— Можно, — сухо ответил Георгий Спиридонович.

Макар Петрович поздоровался за руку со мной, со своим другом, с минуту постоял, переминаясь с ноги на ногу, спросил:

— Георгий Спиридонович! Может быть, ты погорячился, будем и дальше ездить на пару?

— Я-то при чем? — хмуро ответил Георгий Спиридонович. — Начальство переводит. Ему, как говорится, с горы виднее… Кому и с кем в паре работать.

— Ну, смотри, а только зря… И на начальство нечего кивать, — сказал Макар Петрович и пошел к выходу. — До свидания.

— До свидания.

Ничего не понимая, я долго смотрел вслед Макару Петровичу, потом перевел взгляд на Георгия Спиридоновича. Но тот не был склонен давать объяснения. Сославшись на занятость, он ушел домой.

«Странно, очень странно, — думал я. — Десять лет дружбы и вдруг — разрыв. Будем надеяться, что все наладится».

Не наладилось. Встречаю как-то Макара Петровича. Он шел с рыбалки.

— Неудача?

— Почему неудача? Два десятка карасей выхватил… Вот думаю: куда мне столько? Жена из дому гонит… Весь дом рыбой пропах… Занес бы дружку бывшему, да ведь не возьмет. Может быть, вы возьмете на ушицу? Карасики чудесные, все с икрой…

— Да какая кошка между вами пробежала? Если не секрет, конечно.

— Какой там секрет? Нехорошо вышло, это точно, а секрета нет. Только не виновен я в этой беде, — и Макар Петрович поведал мне грустную историю, происшедшую на его усадьбе.

Живет Макар Петрович в пригороде. Домик старый, крытый камышом, достался ему от родителей. Наверное, еще дед Макара Петровича затащил на конек крыши старое колесо, и там поселились аисты. Сколько помнит себя Макар Петрович, аисты ежегодно возвращались к гнездовью, выводили птенцов. Птицы так привыкли к своему жилью, что на людей не обращали никакого внимания.

Однажды ураган сорвал угол крыши. Макар Петрович позвал мастеров. Чтобы починили крышу. И что же? Рядом с аистами люди возились часа три, но те не проявили никакой тревоги. Люди своим делом занимались, а птицы своим.

И вот нынешней весной, а вернее, с месяц тому назад, случилась беда.

Был воскресный день. Накрапывал дождик. Мелкий, тихий. В такую погоду рыба здорово клюет. Успевай только удочку забрасывать. Но Макар Петрович остался дома. Надо было кое-что сделать по хозяйству: почистить погребок, помыть бочки из-под солений, вставить сетки в окна.

Поднялся Макар Петрович рано, сел завтракать. Орудует ложкой, а сам прислушивается к тому, что делается на дворе. Аисты все чаще и чаще тревожно стучали клювами.

«С чего бы это? — недоумевал Макар Петрович. — Может быть, аистята выводятся? Так аисты в такое время ведут себя тихо, спокойно, а тут шум подняли…»

Макар Петрович отложил ложку в сторону, вышел во двор. На крыше стояли оба аиста. Аистиха чуть в стороне, а аист прямо над гнездом. Склонив голову, он что-то рассматривал в своем просторном гнезде. Вид напряженный, даже испуганный.

Прислушался Макар Петрович, а из гнезда странный писк:

— Сяв, сяв, сяв, сяв…

«Что за оказия? — удивился Макар Петрович. — Аист — птица от природы немая, а тут голосами маленьких гусят заговорила».

Макар Петрович выглянул за ворота, — может быть, на улице чьи-то гусята пасутся и сявкают? — но улица была пуста, только куры по́рхались в дорожной пыли. Макар Петрович присел на завалинку, закурил. Сявканье продолжало тревожить его слух. Ему надо было полезть на крышу, посмотреть, что там делается, тогда, возможно, и не случилось бы беды, а он только озадаченно передергивал плечами.

Аист снялся, улетел на болото. Макар Петрович и вовсе успокоился. Вскоре над подворьем появилась целая стая аистов. Летели они строем — один другому в хвост. Аистиха вытянула им навстречу голову и крылья распахнула…

Аисты сделали несколько кругов над гнездом. В этом кружении было что-то упрямое и грозное. Один аист сложил крылья, стремительно понесся на аистиху, ударил клювом в грудь. Макар Петрович не сразу сообразил, что произошло. Он видел только, что аистиха присела, но затем, пошатываясь, вновь встала на ноги. Другой аист сложил крылья, подлетел к аистихе и тоже ударил в грудь. Брызнула кровь.

— Да они убивают ее! — воскликнул Макар Петрович, бросился в сарай, схватил лестницу, приставил к стрехе, полез на крышу.

А там шла жестокая расправа. Стая убивала аистиху.

До гнезда рукой подать. Еще секунда, и птица будет в руках Макара Петровича. Не успел. Последний аист нанес удар клювом, аистиха не устояла на ногах, свалилась с гнезда, покатилась вниз. Следом за ней скатился вниз и Макар Петрович. Аистиха лежала у завалинки. Макар Петрович бережно поднял ее на руки. Из раны на груди сочилась кровь, окрашивая белые перья в ярко-красный цвет.

— Что случилось?

Макар Петрович оглянулся. Во двор входил Георгий Спиридонович.

— Не знаю, — ответил Макар Петрович, встал, отряхнул пыль с брюк. — Ничего не знаю, ничего не понимаю… Еще вчера жили дружно. И вот…

Георгий Спиридонович, не говоря ни слова, забрался на крышу и в ту же минуту спустился назад. В руках у него было два гусенка.

— Да ты что же? Дикую птицу приспособил гусят высиживать? Как ты смел? Аист такого подвоха не прощает, — взвился Георгий Спиридонович, ожег испепеляющим взглядом Макара Петровича, сунул ему гусят в руки, опрометью выскочил со двора на улицу. Макар, Петрович хотел окликнуть его, мол, обожди, давай разберемся, и не смог — перехватило голос.

Сидит Макар Петрович на завалинке, в руках гусята сявкают… Что с ними делать, откуда они взялись, кто подсунул аистам гусиные яйца — ничего не может понять. Встал, побрел в комнату, разбудил сына.

— Твоя работа?

Увидев гусят, тот весь засветился:

— Угу… Мы с ребятами ради интересу…

Макар Петрович не стал наказывать сына. Ведь ничего уже нельзя поделать, хотя птиц, столько проживших на дворе, было жалко.

Тут и мне пришлось вмешаться. Будто между прочим, я рассказал Георгию Спиридоновичу о том, что и как случилось.

— Я уже знаю… И заявление забрал… Да не знаю, склею ли дружбу с Макаром-то… Так погорячиться!

Друзья продолжали ездить на одной машине.

А теперь читатель вправе спросить: а что же сталось с аистихой? Выходил. Только зимовать не улетала на юг. Все холодное время прожила в курятнике, а по весне взлетела на свое гнездо.