Прошло несколько дней. Мы с Домной работали не разгибая спины — кормили скотину, стирали, готовили, убирали. Я ходила на уроки к Петру Ивановичу, училась писать и читать, учила географию 19 века и начальную математику.

Жизнь входила в колею. Я почти перестала бояться.

Но однажды, под вечер, в дверь резко и сильно постучали постучали. Николай Иванович открыл. На пороге стоял гонец — загнанный, грязный, с мокрым лицом.

— Вам письмо, — сказал он, протягивая бумагу. — От барина из Заборовки.

Николай Иванович взял письмо, развернул. Читал долго, лицо его темнело с каждой строкой.

— Что там? — спросила Арина, вытирая руки о передник.

Николай Иванович не ответил. Он повернулся к нам с Домной.

— Собирайтесь, — сказал глухо. — Немедленно.

У меня похолодело внутри.

— Что случилось? — спросила Домна.

— Барин пишет, — сказал Николай Иванович, — что торговец тот, Тимофей Павлович, был у него. Предупредил, что за ложь губернатору о том, что ведьм сожгли, да они внезапно нашлись, полагается повешение. И что скоро приедут гонцы от губернатора в Балашейку, искать ведьм.

— Но нас же никто не видел! — воскликнула Домна. — Как торговец мог узнать!

Я сидела опустив голову, — Видел он меня на ярмарке, наверное — тихо проговорила я.

— Да зачем же ты поперлась-то, на ту ярмарку, — Николай Иванович в гневе аж затряс головой.

Арина заплакала и проговорила, — Я ее отправила овощи продавать.— Все бабы дуры! — припечатал он. — Скоро здесь будут гонцы, вас тут не должны найти.

Дети притихли, глядя на нас большими глазами. Самый младший, Ванятка, полез ко мне на руки, я взяла его, прижала.

— Куда нам идти? — спросила я.

— В лес, в Ташань, — ответил Николай Иванович. — Там есть охотничья избушка. Схоронитесь там. А потом двигайтесь в Алакаевку. Тамошний барин, Алакаев, образованный и продвинутый. Он поможет прятаться от гонцов.

Домна уже собирала мешки — наши одеяла, остатки еды с ужина, свои травы. Арина, чувствуя свою вину, рыдала, обнимала нас, крестила. Дети жались к матери.

— Возьмите хлеба, — причитала Арина. — И сала. И соли.

— Хватит, хватит, — остановила её Домна. — Алакаевка недалеко, за день дойдем.

— Может останетесь, — шептала Арина. — Может, пронесёт?

— Не пронесёт, их видели соседи — твёрдо сказал Николай Иванович. — Им надо уходить. Сейчас.

Мы нацепили свои тулупы — старые, уже грязные, но единственно тёплые вещи, так как ночью ещё было зябко, особенно в лесу.Дмитрия отправили проводить нас до лесной избушки.

— Я дорогу знаю, — сказал он. — И Мохту возьму. С собакой в лесу спокойнее.

Мохта — большая черная дворняга — виляла хвостом, будто понимала, что ей предстоит важное дело.

Мы вышли со двора. На крыльце стояла Арина с детьми. Младший Ванятка плакал, тянул ко мне ручонки.

— Прощайте, — сказала я.

— Прощайте, — ответила Арина.

Мы пошли по ночной дороге в лес. Только собаки изредка перебрехивались по деревне.

Дорога в Ташань вела через поле, а потом по лесной тропинке. Дмитрий шёл впереди с Мохтой, мы с Домной — следом. Ночь была тёмная, луна пряталась за тучи. Я смотрела под ноги, но не видела практически ничего, поэтому часто спотыкалась. Шла и думала о том, как быстро всё рушится. Ещё утром было все спокойно, мы работали, учились, жили. А теперь снова бежим.

— Долго ещё? — спросила Домна.

— Скоро, — ответил Дмитрий. — Вон, видите холм?

Мы вышли на холм. Внизу, в низине, раскинулась Балашейка. Огни в окнах почти не горели — деревня спала. Только редкие отблески свечей, да лучин мерцали в некоторых домах.

— Идём, — сказал Дмитрий.

Мы спустились с холма, вошли в лес. Здесь было темнее, пахло сыростью и мхом. Мохта бежала впереди, иногда оглядывалась, будто проверяла, не отстали ли мы.

— Боишься? — спросила я Дмитрия.

— Нет, — ответил он, но голос его дрожал.

Я взяла его за руку. Он не отдернул.

— Не бойся, — сказала я. — Мы вместе.

Мы шли долго. Ноги вязли в прошлогодней листве, ветки хлестали по лицу. Но я не жаловалась и Домна тихо шла следом за нами. Дмитрий молча вёл нас вперёд.

Наконец впереди показалась избушка — маленькая, бревенчатая, с покосившимся крыльцом. Окна тёмные, дым из трубы не идёт — значит пустует.

— Вот, — сказал Дмитрий. — Здесь.

Он открыл дверь — засов был снаружи. Внутри пахло сухой травой и пылью. Печь холодная, на полках — пустые горшки.

— Ночуйте тут, — сказал Дмитрий. — А я побегу обратно, мамка будет волноваться.

— Спасибо тебе, — сказала Домна.

Он кивнул, кликнул Мохту и вышел. Мы остались вдвоём.

Домна зажгла лучину, огляделась.

— Жить можно, — сказала она. — Печь растопим, будет тепло.

Я села на лавку, сняла тулуп. Усталость навалилась сразу, будто только сейчас я позволила себе её почувствовать.

— Домна, — позвала я.

— Мм?

— А мы когда-нибудь перестанем бегать?

Она помолчала, потом ответила:

— Когда найдём место, где нас не будут искать.Домна начала растапливать печь, и нервно ходила из угла в угол. Подметала и переставляла посуду.

Я же легла на лавку и закрыла глаза. За стеной шумел лес. Где-то далеко, в Балашейке, спали Арина и её дети. В Заборовке барин все еще переживал о нашей судьбе. А Тимофей Павлович, наверное, уже ехал с гонцами, чтобы найти нас.

— Спокойной ночи, — прошептала я.

— Спокойной, — ответила Домна.

И я уснула.