Утро встретило нас птичьим гомоном. Я открыла глаза — за окном избушки уже светало, сквозь мутное стекло пробивались первые лучи солнца. Домна спала рядом, свернувшись калачиком под одеялом и тулупом. Я не стала её будить, вышла на крыльцо.
Лес просыпался. Где-то стучал дятел, перекликались синицы, ветер шевелил молодую листву. Воздух был свежим, пахло мокрой корой и прошлогодними листьями, а также молодой листвой и первыми цветами. Я глубоко вдохнула и почувствовала, как страх отступает.
— Выспалась? — раздался голос Домны за спиной.
— Выспалась, — ответила я.
Она вышла, потянулась, огляделась.
— Идти надо. До Алакаевки путь неблизкий.
Мы собрали мешки, проверили, ничего ли не забыли. Домна приоткрыла ворот тулупа, достала из-за пазухи два сложенных листа бумаги.
— Вот, — сказала она. — Письмо от Николая Ивановича и от барина нашего из Заборовки. Николай Иванович сказал передать барину Алакаеву, он сам прочитает и разберётся.
— А если прочитает, да побоится? — спросила я, и мой голос помимо воли дрогнул — у нас есть запасной план?
Домна помолчала, потом ответила:
— Тогда будем искать другое место. Или вернемся в эту избушку. Лес большой, можно найти такую избушку подальше, чтобы никто не нашёл.
Я кивнула. Мысль о том, чтобы жить в лесу, не пугала меня так, как раньше. Я уже привыкла к трудностям. Но всё равно хотелось верить, что Алакаев окажется добрым человеком и примет нас в свою деревню.
— Пошли, — сказала Домна.
Мы закрыли дверь избушки и двинулись на север.
---
Лес постепенно редел. Дорога пошла под уклон, и вскоре мы вышли на большую поляну. Я замерла.
Поляна была залита солнцем. Трава — яркая, зелёная, только-только пробившаяся после зимы. Кое-где уже цвели первые цветы — жёлтые головки мать-и-мачехи, синие перелески, белые звёздочки ветрениц. Пчёлы гудели над ними, собирая первый нектар.
— Красота-то какая, — выдохнула Домна. — Присядем?
Мы скинули тулупы, расстелили их на траве. Солнце припекало по-настоящему — первый раз за эту весну. Я легла на спину, закрыла глаза. Тепло разливалось по телу, усталость уходила.
Домна достала хлеб, сало, репу
— Ешь, — сказала она.
Мы ели молча, да и не о чем было разговаривать. Птицы пели, ветер шумел в вершинах деревьев. Я чувствовала себя почти счастливой — несмотря на всё, что случилось.
— Хорошо, — прошептала я.
— Хорошо, — согласилась Домна.
Мы полежали еще немного. Солнце поднялось выше, стало жарко. Я скинула платок, подставила лицо ветру.
— Акулька, — позвала Домна.
— Мм?
— А что, если мы не пойдём к барину Алакаеву?
Я приподнялась на локте.
— А куда?
— Помнишь, тот торговец, Тимофей Павлович, говорил про усадьбу Заплатиных? Про Ольгу? Недаром он тогда упомянул. Может, там нам лучше попытаться спрятаться?
Я села. Сердце от чего-то забилось быстрее.
— Домна, ты предлагаешь найти имение Ольги?
— А почему нет? — она смотрела на меня спокойно. — Тот купец говорил, что ты похожа на неё. Может, и правда есть какая-то связь. И потом, если мы найдем ту усадьбу, там могут знать что-то о потерянной Ольге, а если признают тебя, то и твоих корнях.
— Но где искать? — спросила я, — Я понятия не имею где находится усадьба Ольги.
— Я знаю, примерно — ответила Домна. — Слышала, что две небольшие деревеньки — Ерёмкино и Алешкино — располагаются недалеко от Алакаевки, на берегу Усы. А усадьба Заплатиных, говорят, где-то между ними. Если не найдём, мы ничего не потеряем, просто пойдём к барину Алакаеву.
Я смотрела на неё, и внутри росла надежда, что удастся начать жить по настоящему. Может нас Ольга Заплатина примет и мы будем работать и жить у нее. Я могу учить деревенских детей грамоте, а Домна травами лечить.
— Идём, — сказала я.
Мы поднялись, накинули тулупы. Солнце уже припекало, но в лесу ещё было прохладно.
— Домна, — позвала я, когда мы снова двинулись в путь.
— Что?
— А ты не боишься, что нас в усадьбе совсем там не ждут, и увидев, таких красивых, погонят прочь!
Она усмехнулась.
— Боюсь, Акулька. Но мы с тобой уже столько прошли — и ничего. Пройдем и это.
Я взяла её за руку. Мы шли по лесной тропе, и настроение было прекрасное. Я даже вспомнила какую-то песню из моего будущего и теперь тихонько напевала: — Забирай меня скорей, увози за сто морей….
— Акулька, — сказала Домна.
— Мм?
— А ты чего это бормочешь там?
Я остановилась.
— Песню пою! — улыбнулась я.
— А спой мне эту песню, — Домна тоже остановилась, посмотрела на меня. — Что мы все молча и молча идем, будто в похоронной процессии? Давай песни петь будем.
Я замолчала. Я не смогу спеть сейчас Домне песню из репертуара двухтысячных годов. Я стала вспоминать русские народные песни, но как назло текст ни одной не лез в голову.Домна увидев как я судорожно пытаюсь припомнить, сказала: — Тогда спой мне ту песню, которую поют там, откуда ты пришла.И тут мне в голову пришла песня которую пела еще моя мама, когда мы с ней по вечерам засиживались, после ужина, в нашей светлой кухне. Пела ее Людмила Зыкина и мне показалось, что для Домны проблемы середины двадцатого века будут ближе, чем песня про побег девки из дома в 18 лет, от группы с названием “Руки вверх”.
— Хорошо, — сказала я, — слушай тогда.
“Что стоишь качаясь, тонкая рябинаГоловой склоняясь до самого тына?
А через дорогу, за рекой широкой,
Так же одиноко дуб стоит высокий.
Как бы мне, рябине, к дубу перебраться?
Я б тогда не стала гнуться и качаться.
Тонкими ветвями я б к нему прижалась
И с его листвою день и ночь шепталась.
Но нельзя рябине к дубу перебраться.
Знать, ей, сиротине, век одной качаться,
Знать, ей, сиротине, век одной качаться.”*
— Акулька, — вдруг окликнула Домна, — Песня как будто о тебе, сиротинушке, что не у места родилась. Потом добавила: — Но ты не рябина, корней не отрастила, переберешься куда захочешь.
Я посмотрела на Домну, на ее задумчивый взгляд и посмотрела вперед, на дорогу, уходящую в лес.
— Идём, Домна — сказала я. — Мы обе свое место найдем.
Мы пошли дальше. Солнце поднималось всё выше, птицы пели, и в лесу было тепло и спокойно. Впервые за долгое время я почувствовала, что мое счастливое будущее возможно, несмотря на то, что сейчас нам нет места в этом времени._______________________________________Иван Захарович Суриков (1841–1880) — автор слов стихотворения «Тонкая рябина» («Что стоишь, качаясь…») Стихотворение написано в 1864 году. Впервые напечатано в издании «Стихи И. З. Сурикова» (1865).
Автор мелодии не установлен, песня считается народной. В процессе исполнения в народе немного изменились слова, сократилось количество куплетов, в результате напев стал чище.