Мы работали два дня. Я сидела на лавке, терла ложки шкуркой, пока они не становились гладкими. Домна сначала вырезала в недоделанных ложках углубление, отдавала их мне и после шлифовки макала их в льняное масло, сушила у печи. К выходным у нас было пять хороших ложек — чистых, светлых, пахнущих деревом и маслом.

— На базар пойдёшь, — сказала Домна. — Сама. Я травы свои отдельно разложу. Чтобы не связывали нас. Нечего тебе моей славой мараться.

Я кивнула. Она дала мне наставления: цену назвать чуть выше, чем брал Игнат, но не нахальничать. Смотреть в глаза покупателю, улыбаться, но рта не открывать. Ни слова.

— А если спро-сят, по-че-му мол-чу? — шепнула я.

— Кивай и улыбайся, — ответила Домна. — Ты немая. Это все знают. Так что молчи.

---

В воскресенье мы пришли на базар затемно. Домна заняла своё место в травяном ряду, а я пошла к хозяйственным лавкам, туда, где обычно торговал Игнат. Место оказалось на самой границе между пищевыми и хозяйственными рядами. С одной стороны — короба с гвоздями, топоры, серпы. С другой — рыба, мясо, репа.

Я разложила ложки на чистой тряпице, села на лавку, опустила голову. Ждала.

Народ потянулся не сразу. Сначала пришли торговцы, расставили свои товары, задымили самовары. Потом потянулись покупатели. Я смотрела на проходящих, старалась не глазеть по сторонам, но краем уха слышала, как переговариваются соседи.

И тут набежали мальчишки. Те самые, что когда-то кидались в меня песком. Трое, а может, четверо, чумазые, в дырявых замызганных тулупчиках.

— Гляньте, гляньте! — заорал старший. — Акула-дура торгует!

— За певуна замуж вышла, да и убила его! — подхватил другой. — Заморозила мужика!

Я вжала голову в плечи, сжала руки в рукавах тулупа. Ложки лежали передо мной ровным рядком. Я смотрела на них, стараясь не слушать.

— Эй, дура! Сколько за ложку?

— Поди, денег не считает, всё равно дура!

Они хохотали, тыкали пальцами, топтались вокруг. Я переживала за ложки, потом подняла глаза, посмотрела на их лица — детские, злые, перекошенные гневом и чувством собственного превосходства. В теплых вязаных шапчонках, в латаных валенках. Откуда в маленьких человечках столько жестокости?

К мальчишкам стали оборачиваться взрослые. Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой. Но народ подходил. Сначала из любопытства, потом — смотреть на меня и ложки.

— А ну брысь, окаянные! — рявкнул какой-то мужик из соседнего ряда, и мальчишки с визгом разбежались.

Мужик подошёл, взял ложку, повертел.

— Игнатова? — спросил.

Я кивнула.

— Цена?

Я подняла три пальца. Домна велела просить три копейки, Игнат брал две.

— Дорого, — сказал мужик, но ложку не положил.

Я изобразила самое смиренное выражение лица, затем опустила голову. Мужик хмыкнул, бросил монету.

— Ладно, бери. Памяти Игната.

Я поклонилась. Дальше пошло легче. Люди подходили, брали ложки, смотрели, торговались. Я держала цену, уступала только копейку, если брали две. К обеду все пять ложек разошлись.

В кошельке зазвенело. Я пересчитала: двенадцать копеек. Домна велела купить снеди на неделю, остальное отдать ей на чёрный день.

Я огляделась. В соседнем ряду, в рыбном, сидел торговец. Я его виидела один раз — когда пасла гусей у речки, он проезжал мимо с телегой, полной рыбы. Высокий, плечистый, с чёрной бородой, глаза светлые, очень внимательные. Я подошла к его прилавку.

Рыба лежала рядами — свежая, серебристая, пахла рекой. Караси, плотва, пара щук.

— Что надо? — спросил он, глядя на меня.

Я показала на плотву, потом подняла два пальца.

— Две штуки?

Я кивнула. Он взвесил, завернул в тряпицу. Я протянула монеты. И тут он замер, глядя мне в лицо.

— Постой, — сказал он. — Ты не из усадьбы ли Заплатиных? Не Ольга ли тебя зовут? Выросла то как!

Я замотала головой, отступила на шаг.

— Нет? — он нахмурился. — А очень похожа. Глаза, черты лица очень своеобразные... Ты точно не оттуда?

Я молчала, опустив голову. Сердце заколотилось. Вдруг из-за спин вынырнула Домна — как всегда, неожиданно, будто из-под земли._________________________________________Девочки, пишите в комментариях, как вам развитие сюжета?