---

После смерти Игната в доме стало пусто. Не то, чтобы он много места занимал — так, сидел в углу, молчал, иногда играл на гармони. Но без него будто ветер задувал в щели сильнее, и печь грела хуже.

— Что делать будем? — спросила я Домну на третий день, когда смогла уже вставать с лавки.

Домна помешивала отвар, хмурилась.

— Ложки, — сказала она. — Игнат в сарае ложки строгал. Много их там осталось, недоделанных. Если довести до ума, можно на ярмарке продать и купить еды. Закончатся ложки будем думать дальше.

Я пошла в сарай. Внутри было холодно, пахло стружкой и сухим деревом.В углу валялся какой-то старый комок серой шерсти. Я сначала даже не обратила на него внимание, но мне краем глаза показалось, что шерсть пошевелилась. Ветер, что ли в щели задувает - думала я.На верстаке лежали ложки — десятка полтора, разной степени готовности. Некоторые уже имели форму, другие только начинались. Я взяла одну в руки, провела пальцем по выемке. Игнат делал их грубовато, но крепко. Такие ложки не сломаются, не расколются.

— Доведём до ума, — сказала Домна, появившись на пороге. — Ты шкурить будешь, я маслом пропитывать.

Мы принялись за работу. Я тёрла ложки шкуркой, сидя на поломанном табурете. Домна на верстаке маслом их обрабатывала.

— Холодно, — сказала Домна. — Пошли в дом, греться.

И тут кто-то еле слышно чихнул. Я вздрогнула и обернулась на источник шума. Серый комок в углу часто дышал.

— А-а-а, — выдохнула я. — Кот...

— Это тот облезлый кот, что залез к нам в дом, пока ты болела, — сказала Домна. — Мы его гоняли втроём, но он невероятно ловкий. А потом к тебе запрыгнул на кровать, и мы уже хотели его сорвать с тебя и лопатой прихлопнуть, но ты обняла его и задышала ровнее. — Она покачала головой. — Мы с Маврой и старухой решили его оставить пока. Он полежал с тобой какое-то время и, видимо, больной он был — подыхать сюда приполз. — У-у-ух, разбойник соседский, поди, нашими мышами пришел кормиться.

Я снова посмотрела в угол на свалявшуюся шерсть, на старого кота. Он лежал, свернувшись клубком, дышал тяжело, хрипло. Шерсть висела клочьями, на боку — засохшая рана. Глаза прикрыты, но одно ухо повёрнуто в нашу сторону — слушает.

И внезапно жалость и сочувствие накрыло меня. Я подошла к нему, присела на корточки.

— Не трогай, — предостерегла Домна. — Может бешеный, укусит еще.

Кот открыл глаза. Один был мутный, второй — жёлтый, с вертикальным зрачком. Он посмотрел на меня долгим, усталым взглядом. И тихо, еле слышно, мурлыкнул.

Я протянула руку, не обращая внимания на окрик Домны. Кот не отодвинулся, не зашипел. Только прикрыл глаза снова. Я погладила его по свалявшейся шерсти — она была жёсткая, колючая.

— Он бо-лен, — умоляюще прошептала я. — Дом-на, да-вай его поле-чим.

Домна вздохнула, подошла, наклонилась.

— Давно бы сдох, да вот, видно, не судьба. Ладно, — махнула она рукой. — Занесем в дом, отогреем. А там — как Бог даст.

Она нашла тряпицу, осторожно в нее завернула кота, и понесла в избу. Я шла следом, придерживая дверь.

Кота уложили на тряпку у печки. Домна дала ему молока в плошке — он пил жадно, давясь, вылизывая до дна. Потом свернулся калачиком и заснул.

— Не жилец, — сказала Домна, глядя на него. — Но хоть не в сарае сдохнет, а в тепле.

Я села рядом, погладила кота по голове. Он не просыпался, только мурлыкнул во сне.

— Как его зовут? — спросила я.

— Никак, — ответила Домна. — Дворовый — он и есть дворовый.

— Васька, — сказала я. — Пусть будет Васька.

Кот приоткрыл один глаз и укоризненно посмотрел им на меня.

Домна усмехнулась, покачала головой.

— Васька, так Васька.

Мы вернулись к ложкам, что принесли с собой из сарая. Я продолжила шкурить, Домна маслом натирала. Кот спал у теплого бока печки, изредка вздыхал во сне.

— Смотри, — сказала Домна, показывая на ложку. — Если завтра продадим, купим муки, масла. И рыбы возьмём — Ваське твоему на бульон.

Я улыбнулась. Мне снова стало тепло. Не столько от печи, сколько от того, что мы были вместе. Я, Домна и этот облезлый кот, который пришёл умирать, а остался жить.