Градову позвонил дежурный по части:

— Владимир, к тебе пришли. Подойди на КПП.

— Кто?

— Не представлялся. Божий одуванчик, не тронь — рассыплется. Эдакий библейский старец.

Чей-нибудь дед. Нашел когда заявиться! Не мог зимой приехать. Командир взвода к визитам родных и близких своих солдат относился неодобрительно, — они нарушали привычный ритм жизни, так или иначе влияли на бойцов. Тот, к кому приезжали, ходил именинником, по традиции его полагалось «не перегружать». Счастливчику все завидовали и втихомолку писали домой, прозрачно намекая на возможность приезда в часть.

Слегка огорченный, Градов подошел к воротам, отдал честь вытянувшемуся часовому. У проходной стоял сухонький старик в выцветшей полотняной безрукавке, какие носят пенсионеры, пожилые отпускники, и в нелепой беленькой панаме.

— Вы к кому, гражданин?

Старик обернулся. Пораженный Градов не удержался от восклицания:

— Ты?!

Никогда, ни разу Градов не видел деда в штатском. Только в генеральской форме с иголочки, сидевшей на нем, как на манекене. Даже летом на даче дед носил белоснежный китель с золотыми погонами; алые лампасы струились к ногам; шитая золотом фуражка, а две Золотые Звезды, ослепительно вспыхивающие на солнце, приводили в восторг всех окрестных мальчишек.

Теперь, в рубашечке и каких-то, подозрительно смахивающих на пижамные, брюках, детской шапочке-панамке, дед выглядел дико и смешно. Худые морщинистые руки, перевитые узловатыми венами, на ногах растоптанные сандалии. Новенький лакированный чемодан разительно контрастировал со всем стариковским гардеробом.

— Я прибыл, Володька, — бодро доложил дед. — Принимай.

Он обнял внука, не замечая его смятения. Градов лихорадочно прикидывал, где деда поселить, — не звать же к себе? Тесно. И если солдаты увидят такую фигуру…

— Насчет жилья не тревожься. В Доме приезжих поселюсь — при каждой части имеется… Хотя, по совести сказать, в казарму тянет, на солдатскую коечку… Но, к сожалению, в мои планы это не входит. Я приехал инкогнито. Да-с.

— Почему?

— По тактическим соображениям, а проще говоря, чтобы народ не пугать. Завидит начальство регалии да чины — начнет обхаживать, ублажать, пылинки сдувать, лоск наводить в части, пуговицы драить, солдат гонять. Потому и инкогнито, Рядовой пенсионер. Пристанут, скажи: счетовод. Управдом какой-нибудь. И молчок! Приказываю!

«Вот те на, — посмеивался Градов. — Как же теперь?»

Дед ехидно подкручивал серебряный ус.

— Что, сукин кот? Это тебе не бомбы разряжать! Ну, ты меня на постой определи — и ступай служи. Вечером потолкуем.

Градов отвел деда в Дом приезжих, договорился с комендантом:

— Этот товарищ ко мне приехал, несколько дней поживет.

— Родней приходится? — полюбопытствовал комендант.

— Родственник, — уклонился Градов, представив физиономию коменданта, если бы тот узнал степень родства «родственника».

Дед оставил в номере чемодан, вышел проводить. Градов сухо посоветовал:

— Ты хоть бы панамку снял… Как-то все-таки…

— И не подумаю! — заупрямился дед. — Без головного убора не привык: летом — фуражка, зимой — шапка.

— Хорош головной убор!

— Очень даже удобный — легкий, носишь — не чуешь. И от солнца защита. Впрочем, не нравится — не смотри.

Градов вздохнул.

* * *

И, как назло, ни одной заявки! Уехать бы куда-нибудь… Но заявки не поступали, и взвод жил обычной, размеренной армейской жизнью, — нес караульную службу, слушал лекции о международном положении, занимался в кабинетах и на плацу. Деда Градов днем почти не видел, белая панамка мелькала вдалеке, — то у казарм, то на стрельбище, то у парка. Как дед умудрялся проникать на территорию части, Градов не знал, но отдавал должное его такту — дед на людях к внуку не подходил, держался поодаль, — видимо, слова о панамке запомнил.

Вечером Градов приходил в Дом приезжих и, торопливо проскальзывая мимо коменданта в комнату деда, обнимал его, усаживал за щедро накрытый стол, увенчанный бутылкой невиданного здесь французского коньяка «Наполеон».

Градов испытывал постоянную неловкость. Мучила совесть, он очень любил дедушку, был к нему привязан, относился с большим уважением к его военным заслугам, боевым подвигам. Заточил старика в каком-то номере. Внук называется! Однажды Градов из вежливости предложил пойти вечером в ресторан.

Дед схитрил, тотчас ухватился за предложение, сделав вид, что только об этом и мечтает. Долго, со вкусом рассуждал о сервировке стола, с глубоким пониманием дела обсуждал меню:

— Здесь хоть и глубинка, но, разумею, что-нибудь приличное отыщется. К примеру, филе по-английски с кровью. Едал?

Дед долго распространялся о предстоящем походе, болтал о пустяках, сохраняя серьезное, озабоченное выражение, искренне потешался над незадачливым внуком. Градов, у которого голова пошла кругом от всевозможные яств и деликатесов, намекнул, что неплохо бы приодеться. Все-таки ресторан. Дед согласился, но сказал, что, в сожалению, хороший костюм оставил дома.

— А твоя… шляпа?

— Что ты против нее имеешь? Вполне приличный головной убор. В конце концов на вешалку сдадим. Не робей, Володька, что мне — барышень на вальс приглашать?

Дед явно потешался над растерянностью внука; пожалев, хотел было успокоить его, сказать, что пошутил, но одну кровь гоняли два сердца по жилам, пришла пора хитрить внуку.

— Все это, дед, теоретически. Практически — сегодня в наряд заступаю. Дежурным по части.

Бедный лейтенантик! С кем связался, кого захотел надуть! Кого-кого, а дежурных по части старик навещал ежедневно, получал различную информацию о предстоящих занятиях и распорядке дня.

…Утром белая панамка замаячила на заднем дворе, исколесила его вдоль и поперек, потолковала с поваром, пришедшим в столярку по своим кухонным делам, покрутилась в парке, где чумазые механики возились с неисправным тягачом. Возле склада старика окликнул часовой:

— Эй, дедок! Сюда ходить чужим не полагается.

Чужой?! Старик насупился. Высоченный, огненно-рыжий, нескладный часовой с чувством собственного достоинства и явного превосходства смотрел на старика, склонив голову на жирафьей шее.

— Заснул, дедок? Хромай назад!

Поставить по стойке «смирно» сопляка? Разнести в дым? Расшифруют! Придется стерпеть. Старик съежился, нарочито испуганно зашамкал:

— Сейчас, сейчас, сынок, ухожу… Только не по Уставу действуешь.

— Точно. Я при Иване Грозном не служил…

Старик не вдруг уяснил ядовитый намек. Поняв, не торопился, хорошенько заточив ответец:

— Оно так… Но часовому на посту, между прочим, разговаривать, равно как и оправляться, Устав караульной службы запрещает. Про такой слыхал?

Вот настырный дедок!

Горбач обиделся, собрался пугнуть старца печеным словом, но помешал командир взвода.

— Товарищ лейтенант, воздействуйте, пристает! На посту разговаривать не положено, а старый хрен этим пользуется: голову морочит. На «губу» его отправьте.

— Вы уж, пожалуйста… вы пройдите… — Градов давился от смеха. Едва завернули за угол склада и остановились у беседки, Градов повалился на резную балюстраду:

— Ох, не могу! Солдат генералу гауптвахтой грозит.

— Веселый малый. С язычком.

— Моего взвода. Как, дед, не мешает инкогнито? Может, откроешься?

Спрашивал, наперед зная, что старик не согласится. Коли что задумал — доведет до конца. Так и вышло. Огорченный Градов в осторожных выражениях посоветовал деду держаться подальше, не мелькать на виду у начальства и, по возможности, не вступать в дискуссии с личным составом, на что старик резонно заметил, что учить старшего по званию уму-разуму неприлично.

— Занимайся своим делом, Володька, неси службу. Я как-нибудь разберусь в своих делах.

Градов-младший молчал, раздраженный стариковским упрямым ехидством; старший задержался у полосы препятствий, постоял у шведской стенки, потрогал расщепленный бум, заволновался:

— Похож на коновязь. Только потолще.

Взволнованный нахлынувшими воспоминаниями, старик пошел на задний двор, долго бродил в поисках чего-то близкого, до боли знакомого. Возле приземистого неказистого помещения стояла подвода; рыжая мохноногая лошадка лениво жевала вялый клок прошлогоднего слежавшегося сена, скашивая фиолетовый глаз.

Кряжистый солдат сгружал мешки с картошкой.

— Спичками не богат, папаша?

— Не курю, братец, врачи запретили.

— Слушай их!.. Пропаду не куря, уши пухнут. — Солдат поднял мешок, положил на плечо. Старик похлопал лошадь по крупу, по шкуре пробежала волнистая дрожь.

— Оводы посекли, — участливо проговорил старик. — В кровь. Годков шесть кобылке?

Солдат оживился — видать, понимающий человек.

— Седьмой. Паутов в России мало, на луговине пристали. У нас на Тобольщине от них спасу нет.

Старик погладил лошадь, выпростал из спутанной гривы репьи, расчесал узловатыми пальцами пыльную челку.

— Нестроевая. Бабки толстоваты, заднюю левую перековать надо, стучит.

Солдат, сибирский колхозник, заговорил о лошадях с такой любовью, что старик позабыл обо всем. Солдат тоже увлекся; не снимая с плеча мешка, рассказал, как работал конюхом. Старик поддакивал, сочувственно вздыхал, когда солдат поведал, как племенных жеребят едва не задушил сап.

— Наш колхоз богатый, на всю страну славится. Председатель — Герой Труда, в Москву наезжает. А уж каких лошадок водим, не чета этой кляче. Не шибко высокие, но выносливые. Пушку потянут.

— Э, братец! Видел бы наших эскадронных конишек. Конной Армии Буденного!

— Так то когда было! В допотопное время! На лошадках воевали, врагов шашками секли. Читал и в кино видел. Теперь сплошная техника, коней в частях вовсе нет. Разве в подсобных хозяйствах, как у нас…

— В допотопное? — несказанно обиделся старик. — Для тебя, может, и так, а мне — будто вчера было. Все помню. Мелькнула жизнь предгрозовым всполохом…

Равнодушно-спокойные рассуждения солдата очень расстроили. Градов-старший словно увидел себя со стороны: бестелесный старик, немощь. Расстроившись, похлопал кобылку по шее, ощутил под нежной, бархатистой кожей подвижные долевые мускулы, почувствовал себя лишним, ненужным, старым-старым. Все, что бесконечно дорого и близко военному человеку, ушло безвозвратно…

— Подкосил ты меня, солдат. Разжаловал в гражданские. Отстранил, без выходного пособия уволил.

Солдат удивился внезапной обиде и горьким словам чудаковатого старика. Градов-старший побродил по плацу, постоял, словно пытаясь услышать мерную поступь марширующих подразделений, покрутился возле ящика о песком, посмотрел, как начальник штаба части занимается с офицерами тактической подготовкой; на полосе препятствий молодые солдаты старательно и неловко выполняли упражнения. Попытался заговорить с военным врачом около санчасти, но тот куда-то спешил, и разговор не состоялся. Вблизи КПП повстречал внука. Тот тоже торопился и, едва кивнув, отошел с озабоченным видом. Все ясно, стесняется, поросенок, стоять у всех на виду со смешным старичком в потешной детской панамке. Сочувствие и понимание старик нашел только у Доценко, когда вечером, вспомнив о приглашении, пришел к старшине.

Стол покрыт старенькой клеенкой, вкусно пахнет душистый чай. Гость пил, похваливал; Доценко, великий мастер «чайного дела», хвастал различными сортами — морковным, мятным, ежевичным, показывал мешочки с сушеными травами. «Чайную» проблему собеседники обсуждали солидно, не торопясь, и хотя Градов закончил две академии и читал лекции для высшего офицерства Генштаба, а Доценко так и остался со своей «неполной средней», роднила этих разных по возрасту, образованию, общественному положению людей беспредельная любовь к армии, которой они отдали все — силы, энергию, жизнь.

Вспоминали, разумеется, войны, обсуждали сроки службы — в прежние времена служили дольше. Градов считал, что сократили срок службы напрасно, солдат получал больше знаний, набирался опыта. Доценко не соглашался. Сейчас все с десятилеткой, техникумом, многие с институтскими дипломами. Такие осваивают военно-техническую специальность значительно быстрее.

Старик заспорил и совершил оплошность. Отстаивая правоту убеждений, вгорячах ляпнул:

— Что ты мне доказываешь, Михалыч! Со мной даже генерал-полковник Барашкин согласился; упрям, а сумел я его убедить. А уж на что скептик! Бывало, только закончу лекцию, еще с кафедры не успею сойти, а он уже вопросик приготовил. Пришлось однажды его с небес на грешную землю спустить…

Спохватившись, осекся, пытливо посмотрел на старшину. Доценко позвякивал ложечкой в стакане, широкое, распаренное чаем лицо выражало подчеркнутое внимание. Нескладно получилось! Ах, как нехорошо! Перед самым отъездом едва не раскрылся. Ай, ай! Вот к чему приводит потеря бдительности!..

Вскоре выяснилось, что «потеря бдительности» приводит не только к этому. После завтрака, когда старик в Ленинской комнате, как обычно, просматривал свежие газеты, его неожиданно оторвали от этого занятия:

— Товарищ генерал!

— Обращайся, братец, обращайся, — пробурчал Градов-старший, увлекшийся интересной статьей однополчанина. Статья полемическая, кое-где «полчок» порядочно поднаврал; Градов-старший прикидывал, как похлеще, позадиристей ответить старому дружку, закатить приличествующую парёху за неуместную фантазию. Полный боевого петушьего задора, старик радостно потер руки и поднял голову: рядом стоял командир части.

Ох, черт! Вроде по званию обратился. Показалось? Нельзя расшифровываться, неловко — затеял старый дуралей маскарад с переодеванием. Вырядился, панамку надел! Старик невольно прикрыл газетой мятую шапочку, скомкал, сунул в карман.

— Э… вы, кажется, что-то спросили?

— Так точно, товарищ генерал!

— Э… э… как вы меня… величаете?

Полковник чуть улыбнулся. Старик с досадой шваркнул панамку на стол.

— Сгорело инкогнито! Синим огнем!

— Похоже, так, товарищ генерал.

— Ну, Володька, стервец! Я тебе пропишу…

— Ваш… — полковник обнажил белые ровные зубы, — э… родич тут ни при чем, он ничего не говорил. Мы с первого дня знали, кто вы.

— Как?! Откуда?

— Шесть лет назад я слушал ваши лекции в академии.

— А! Нигде от вас не укроешься. Нигде!

Генерал сердит, но доволен. Всюду его ученики, по всем Вооруженным Силам. Имя им легион, следовательно, он сам незримо присутствует в сотнях частей и подразделений…

Часть готовилась к параду по случаю окончания окружных учений. Молодые солдаты усердно отбивали шаг на плацу, старослужащие демонстрировали строевое искусство, могучий бас старшины покрывал шум и топот шагов, властвовал над асфальтовой площадкой.

В казарме бойцы начищали пуговицы и пряжки, подгоняли нарядное парадное обмундирование. Прищемихин придирчиво осматривал каждого, обнаружив неряшливость, распекал виновного; спорить, протестовать бесполезно, на возражения Прищемихин отвечал:

— Солдат должен быть солдатом!

Взвод занял свое место в колонне. Впереди алое знамя.

— Смирно! К торжественному маршу…

Все, кто носит или когда-либо носил военную форму, знают, как волнующе дорога эта команда: незабываемый, удивительный миг! Тишина. Колонна застыла.

Грянул оркестр, двинулось головное подразделение. Парад начался.

Лейтенант Градов вел пиротехнический взвод. Шитый золотом парадный пояс стягивал талию, ослепительно вспыхивало солнце на погонах. Позади, четко держа дистанцию, шел взвод, его солдаты, товарищи, друзья, кого он выучил сложному пиротехническому искусству, привил любовь и уважение к опасной, но на редкость благородной профессии, друзья готовы в любую минуту прийти на помощь людям, отдать свои силы, знания, опыт, а если понадобится — без колебания — жизнь.

Жизнь во имя жизни.

Лейтенант Градов гордился своими солдатами, своей военной профессией. Он научил солдат защищать Родину, побеждать в бою, его солдаты — особенные, облеченные особым доверием.

Гремит марш — зовущий, задорно-веселый, боевой. Военная музыка! Живительной кровью вливаешься ты в жилы, бодришь, зовешь вперед, увлекаешь на подвиг. Есть ли солдат, кто не любит тебя?! Не понимает, не ценит? Найдется ли воин, который забудет волнующие звуки труб, бой барабана, медь литавров, ослепительный блеск наконечника треххвостого бунчука? Забыть это — значит забыть юность, а о ней мы всегда помним, вспоминаем ее с улыбкой, тоскуя о милом невозвратном прошлом.

Вот и дощатая трибуна. По шеренгам, в глубину колонны, прокатился шелест:

— Генерал! Генерал!

На трибуне, рядом с командиром части, широкоплечий, высокий генерал с таким густым засевом орденов и медалей, который не только солдаты, но и многие офицеры не видели. Где-то у пояса позванивали тревожимые ветром кресты, а над сердцем блестели две Золотые Звезды. Подразделения переходили на строевой шаг.

Пиротехники старались изо всех сил. Бывалые солдаты хотели продемонстрировать боевую выучку, отличную строевую подготовку, расправляли плечи, выпячивали грудь; блестели ордена, медали, знаки воинской доблести: солдаты очень старались, уже прошел слух о генерале, многие уже вызнали, чей он дед, но когда над ними и на трибуне возник великолепный генерал, у солдат дух захватило, до того он был великолепен. Впрочем, не у всех. Горбач, вглядевшись, угадал в генерале того самого бестелесного старца, с кем спорил в столь невежливом тоне, когда охранял склад. Горбач вытаращил глаза: что ж теперь будет? Но переживания не мешали солдату автоматически отбивать шаг под бравурный марш.

Седой генерал с сияющими глазами приветственно поднял набухшую руку к виску. С ним происходило что-то необъяснимое, чудесное, сказочное: вернулась далекая юность. Это она, веселая, жизнерадостная, отчаянная и горластая, пробитая пулями, рубленная казацкими шашками, но неукротимая и стремительная, шла в строю, молодецки отбивая шаг, строго держа равнение. Это ее, румяную, безусую, бронзоволицую, опаленную солнцем, морозом и огнем, не остановили липкие тифозные ночи, изъеденный полыньями кронштадтский лед, неприступный Турецкий вал Перекопа. Это она умирала от жажды а басмаческих песках — напильчатый распухший язык царапал кровоточащие десны; штурмовала сопку Заозерную и звенящий от пуль и гнуса, поросший камышом берег Халхин-Гола. Она тонула в снегах Карельского перешейка, дралась с фашистами под Москвой, в горящем Сталинграде, раскалывала танки с крестами на броне под Курском и Орлом; она прошла с тяжелыми боями до Берлина и Праги: она отстояла наш, советский остров, священную и неприкосновенную территорию Союза Советских Социалистических Республик. Это она, беззаветно преданная идеям Ленина, готова в любой момент по зову партии отразить и уничтожить любого врага.

…А наутро из краснозвездных ворот вышел худой старик в потертой военной форме, с чемоданом в тонкой руке, Он не переоделся в штатское, маскарад окончен. Его никто не провожал, с командиром части Градов-старший попрощался в штабе, внука исколол жесткими усами в гостинице. Часовой и дежурный по части вытянулись в струнку, генерал отдал воинское приветствие.

В город он пошел пешком. Не по шоссе, а наискось, через поле, вихлястой тропинкой. Пряно пахли полевые цветы, поле белело ромашками, розовело клевером. В бело-розовом покрывале синели васильки, гудели пчелы, потрескивали прозрачными крыльями стрекозы. Отойдя на порядочное расстояние, генерал свернул с тропы, тяжело поднялся на каменистую высотку, спустился по обратному скату. Остановился, опустил чемодан, снял фуражку, жестом великой усталости вытер лоб. Вдали виднелись ворота с красными пятнышками звезд, крохотный оловянный солдатик-часовой. Белели казармы, четко выделялись на фоне желтеющего поля столовая и клуб.

Генерал смотрел долго, не отрываясь. Потом вытер глаза, стряхнул с кителя желтую цветочную пыльцу, почистил брюки с алыми лампасами и поднял чемодан.

Шел ссутулившись, спотыкался, фуражку держал почему-то в руке, усы печально поникли, сизые, испещренные синими жилками, отвисшие сумки щек подрагивали в такт шагам.

Растирая ладонью грудь, генерал поднялся на высотку, отыскал тропу и побрел дальше. Подойдя к городской окраине, он выпрямился, красиво посаженная седая голова гордо откинулась назад. Привычным жестом генерал поправил усы, одернул китель и надел фуражку так же, как внук, чуть набекрень.

На автобусной остановке ему откозырял капитан-летчик. Генерал красиво и четко отдал воинское приветствие, а когда в переполненном автобусе какая-то девушка попыталась уступить ему место, взглянул на нее негодующе:

— Благодарю вас. Солдату в присутствии дам сидеть не полагается.

«Батюшки! — спохватился он, сойдя у вокзала. — Что я такое брякнул?! «Дам»? Хотя, по сути дела, все правильно…»

В воскресенье пиротехники ездили в город на футбольный матч. Возвращались пешком, ждать автобуса не хотелось. Деревянные домики окраины утопали в зелени, развесистые яблони под тяжестью плодов гнулись к земле. Солдаты оживленно обсуждали результаты матча.

— Обратите внимание, — воскликнул Юрский. — По-моему, это Горбач.

За высоким забором мелькала рыжая голова.

— Давайте действовать методом исключения, — предложил Бычков. — Рыжих в городе, я имею в виду ярко-огненных, не так уж много, пожалуй, это действительно он. Но что он здесь делает?

Домик стоял в глубине, скрываемый густым садом. Солдаты перешли улицу, приблизились к рассохшемуся, покосившемуся забору.

— Горбач, — сказал Бурочкин. — И почему-то в переднике.

В ветхой ограде немало щелей, дыр, просверленных шашелем; пиротехники понаблюдали: Горбач действительно выглядел необычно — в майке, на ногах растоптанные шлепанцы. Товарищей Горбач не замечал, укладывал, сопя, поленницу дров, бормоча под нос некую песенку. Прищемихин приложил палец к губам, нагнулся, пошарил в траве на дне канавы:

— Порядок! Вот она.

И показал большую жирную жабу. Бычков сплюнул:

— В руки берешь? Бородавки замучают. Неужели не противно?

— Снаряды да бомбы трогать гораздо противнее. А насчет бородавок — бабушкины сказки, жаба полезное животное.

— Совершенно верно, — сказал Юрский. Бычков брезгливо отодвинулся.

— Очень полезное существо, — повторил Прищемихин и, размахнувшись, швырнул жабу в сад. Бросок точный, недаром замкомвзвода прочно занимал первое место в части по метанию гранаты. Жаба шлепнула Горбача по спине.

— Ложись!

Солдаты присели. Горбач живо обернулся. Улица пустынна. Мальчишки балуют! Погрозив кулаком невидимому противнику, принялся было за прерванную работу, но заметил оглушенную жабу. Так вот чем в него запустили! Ну погоди, шпана!..

Горбач кинулся к забору, подпрыгнув, лег на него грудью, забор затрещал. Солдаты схватили Горбача и в одно мгновение перетащили к себе. Прищемихин поднял Горбача, как пушинку, поставил на ноги.

— Приветик. Подрядился дровишки уложить? Самая умственная работа. Помощь не требуется?

— Он гонорар не захочет делить, — засмеялся Юрский.

— Ничего вы не знаете, — вмешался Бурочкин, — Горбач не за деньги трудится. Тут его знакомая живет, для нее и старается.

— Трепачи, — беззлобно сказал Горбач. — Дайте закурить и проваливайте, времени нет.

— Угощайся, — Тимашук протянул сигарету. Горбач пыхнул дымком, Прищемихин шутливо поклонился:

— Ты уж извини. Не зашиб?

— Так и знал, что это ты, Костя. Кому в голову взбредет жабами кидаться? А еще замкомвзвода — до чего дошел! Ужас!

— Лучше скажи, до чего ты дошел. Для какой девицы стараешься?

— Тебе не все равно? Ну, стараюсь! — Горбач украдкой оглянулся. — Попросили.

— Так и есть! Бурочкин прав, — весело проговорил Юрский. — Словом, шерше ля фам.

— Шерше не шерше. Отваливайте! — Горбач снова оглянулся, явно встревоженный. Солдаты загалдели.

— Ничего не выйдет — сначала покажи знакомую. Согласен? Не то напросимся в гости.

Горбач переводил взгляд с одного на другого — шутят, что ли? Прищемихин легонько отодвинул его, шагнул к калитке:

— Пойдем, ребята.

Горбач проскользнул вперед, укрепился перед калиткой.

— Только через его труп, — расхохотался Бурочкин. — Смотрите, как защищает любовь!

— Любовь нужно защищать, — серьезно сказал Прищемихин и, обхватив Горбача, поднял его над землей.

— Милый мальчик! Сделай одолжение, удовлетвори наше любопытство, покажи свою Василису Прекрасную, иначе мы на ужин опоздаем. Труп нам твой, как ни странно, совсем не нужен, а оценить вкус товарища хочется. Зови ее, сигналь боевую тревогу.

— Сейчас, — кротко согласился Горбач. — Сейчас позову. На всякий случай опусти меня — неудобно перед невестой.

Прищемихин выполнил просьбу. Горбач, ощутив под ногами твердь, перемахнул через забор.

— Шиш вам! Куку-маку!

— Ах, коварный!

По обе стороны раздался смех. Прищемихин, захлебываясь, рычал:

— Ах, змей! Обманул. Вылезай, избу разломаю! — он едва держался на ногах от хохота.

Горбач не отзывался, но калитка вдруг открылась, вышла старушка — дряхлая, горбатая.

— Невеста! — прыснул в кулак Бурочкин. Старушка подслеповато всматривалась.

— Это мои друзья, — потерянно объяснил Горбач и, вытянув веснушчатую шею, свесил из-за забора пламенеющую голову.

— Сыночки! Заходите, гостями будете. Я все одна да одна, вот радость-то!

— А где ваша внучка? — спросил Юрский.

— Какая такая внучка? Никого у меня нет, одинокая я. Ошибся ты, сыночек.

— Наверное, ошибся, — серьезно согласился Юрский.

— Ну хоть яблочков возьмите. Я сейчас нарву.

— Спасибо, бабушка, — пробасил Прищемихин. Старуха угадала командира.

— Уж как благодарить-то — не знаю. Паренек-то ваш кажинное воскресенье приходит. Воду носит, дрова наколол, сложил, печку побелил — помогает по хозяйству. Я одна — что могу?

Горбач стоял багровый. Перед отбоем в казарме сказал Бурочкину, оправдываясь:

— Одна живет бабка. Семьдесят девять годков. Легко ли? Вот и приходится. В порядке шефской помощи.

Бурочкин крепко пожал ему руку. Шелестят по нагретому асфальту шины, мелькают телеграфные столбы. На проводах качаются ласточки. Вечереет. Машина идет с большой скоростью. Солёнов, выспавшийся, отдохнувший, напевает и безбожно фальшивит. Градов по карте сверяет маршрут, прикидывает план работ, состав расчетов. Задание сложное, но солдаты уже поднаторели, обрели немалый опыт, не новички. Тем более с ними едут ветераны — Доценко и Прищемихин, теперь старший сержант. Солдаты веселы, в кузове вспыхивает смех, — очевидно, Юрский рассказывает анекдоты.

Но вниманием завладел Доценко. Расправляя пышные усы, разматывал нить рассказа:

— Служил я в Белоруссии. Поехали на задание в дальнее село. Заворачиваем в хуторок, уточнить маршрут. Побежал я к крайней хате. В сараюшке, слышно, железом гремят. Захожу. Хозяин в сарае кузню устроил, горн горит, и дедок старенький молотком по наковальне стукает.

«Как, отец, проехать в Жуковичи?» Дедок бородой трясет, кузнечит, молотком стук-бряк, раскалил гвозди, боится, остынут. Объясняет и мехи подкачивает.

Пить охота — селедки я поел. Ведерко с водой у ковалей завсегда имеется, а у этого не видать. Поискал, поискал — нету! Дед по наковальне — стук, стук, хвать! Колотит, словно в барабан. Повернулся я к ковалю — мать распрочестная! Наковальни в помине нет, а молотит свои гвозди дедок на… немецком реактивном снаряде!

Стою, ртом воздух хапаю, як сом на мелководье. Дедок из горна клещами гвоздь выхватил, на снаряд наложил, примерился, молотом замахнулся — тут меня и прорвало! Реванул, как подстреленный: «Стой! Сто-ой! Козлиная борода! Сбесился? Тикай, дурья голова на петушиной шее! Удирай, чертяка, зараз твое жительство к небесам подымет!» Дедок кувалду выронил, вытаращился, как на сумасшедшего. Я его за угол затянул, к земле пригнул, придавил, сам рядом упал.

Полежали, полежали — пора подниматься, вроде пронесло. Встаю. Дед ума лишился, никак не сообразит, что мне нужно. Пришлось популярно объяснить. Не поверял. «Насмешки строишь?! Двадцать пять годков на этой хреновине гвоздье выпрямляю — не взрывается. А ты несешь неподобное…»

Солдаты покатывались со смеху. Горбач тоненько повизгивал.

— Дальше! Дальше, дядя Семен!

— А що дальше? Пришлось того деда воспитывать. Зловредный старикан, настоящий пенсионер, — свое докажет. Заело нас. Решили продемонстрировать деду, на что способна ею наковальня. Сволокли ее на машину, отвезли в овраг и подорвали. Деда с собой брали. До последней секунды не верил.

Тимашук молча курил. На душе мутно.

Перед отъездом зашел к Наташе. Девушка встретила холодно.

— Больше не приходи. Так будет лучше для нас обоих.

— Как! Что случилось?

— Мы должны расстаться. С человеком, который мне не доверяет, я дружить не намерена.

— Я? Не доверяю?

— Не надо, Толя. Не притворяйся, я все знаю. К сожалению, не от тебя. Уходи.

— Наташа! Я объясню. Я не хотел, не мог…

— Не надо, Толя. Иди…

Солдат швырнул за борт окурок, зажег сигарету. В ушах звучали резкие, обидные слова. Последние.

…Шоссе убегало к горизонту. В низинах над асфальтом колыхался туман. Солёнов включил противотуманные фары, но скорости не убавил. Градов детализировал план работы, хотя понимал, что он изменится, на месте виднее. Пытался представить участок, где обнаружили фашистские боеприпасы, и не знал, что завтра придется пережить такое, что навсегда врежется в память, а жизнь будет висеть на волоске…