На окраине большого города строители расчищали площадку для многоэтажного жилого корпуса. Вокруг высились многоквартирные гиганты, похожие на белые корабли. Блестела под солнцем новая современная школа, а рядом, резко контрастируя со всем этим великолепием, лепились ветхие избушки, сарайчики, курятники, дощатые гаражи, обитые толем голубятни. Их владельцы получили новые квартиры, старое жилье, с разбитыми окнами, выбитыми рамами, сорванными с петель дверями, покоробленными, латаными крышами, ненужное, заброшенное, жалкое, покорно доживало последние дни.

И час настал. Мощный бульдозер, ворвавшийся в тихий, заброшенный мирок, словно пришелец из космоса, молодецкими ударами сворачивал развалюхи-избы, крошил сарайчики и гаражи.

Бульдозерист, красивый парень в модной желтой рубашке и оранжевом галстуке с широким узлом, уверенно таранил тяжелой машиной горы полусгнивших досок и мусора.

Его работой любовались строители, загорелые девчата в зеленых брезентовых робах. Польщенный вниманием, бульдозерист о треском свалил курятник, сшиб полусгнивший сарай, поволок, с хрустом подмял. Под массивными гусеницами заскрежетало.

Бульдозер остановился. Парень глянул вниз и обмер — тяжелая машина стояла на длинных серебристых снарядах. Выхваченные из мягкого грунта снаряды раскатились вокруг, один помедлил, останавливаясь, неторопливо покатился назад, набирая скорость, и звонко стукнулся о машину.

Охнув, бульдозерист кулем вывалился на землю и опрометью помчался прочь, обгоняя визжащих, перепуганных девушек.

Площадка опустела…

Пиротехники приехали утром. Город словно вымер, работы на стройках прекратились, жителей угрожаемого района эвакуировали; повсюду на дорогах милицейские посты, патрули оцепления.

Солёнов отогнал машину к школе. Градов представился секретарю горкома партии, работникам горисполкома, получил необходимую информацию, потом с четырьмя солдатами и старшиной направился к застывшему, как памятник, бульдозеру. Пиротехники осмотрели немецкие реактивные снаряды, побродили вокруг с миноискателями и вернулись обратно.

Лейтенант собрал взвод возле спецмашины.

— Очевидно, мы вышли на немецкий склад. Вокруг бульдозера и под ним снаряды разных калибров, мины от шестиствольного миномета. Положение некоторых боеприпасов позволяет предположить, что они были уложены штабелями или, во всяком случае, в строго определенном порядке. Хаотически разбросанных боеприпасов, как бывает при поспешном отступлении противника, пока не наблюдаем. Значит, немцы не бежали в панике, а располагали запасом времени, следовательно, возможностью заминировать склад. Первая задача — тщательная отработка этой версии.

Старшина, Прищемихин и я исследуем участок, попытаемся обнаружить и снять мины. После проверки начнем основную работу. Вторая наша задача — не скрою, крайне опасная — убрать бульдозер. Даже если удастся обезвредить мины, любой боеприпас, оказавшийся под бульдозером, от малейшего сотрясения может взорваться, и тогда детонирует весь склад. Помните об этом и примите все возможные меры предосторожности.

Теперь о бульдозере. Тяжелый подъемный кран сюда не подойдет, не позволяет рельеф местности, да и на монтаж такого крана уйдет много времени. Кстати, поблизости нет мощных кранов.

— Товарищ лейтенант, — вмешался Солёнов, — а если стянуть бульдозер трактором? Подцепить тросом, взять на буксир и помаленьку, на первой скорости, дернуть. Спихнем, в сторонку оттащим — и порядок!

— Категорически запрещаю! Крайне опасно. И перебивать командира…

— Извините, товарищ лейтенант. Опасно… Понятно, опасно — что из того? Хотите, я на трактор сяду? Отбуксирую в момент. Разрешите?

— Отставить, рядовой Солёнов! Авантюризм. Верное самоубийство!

— Да ничего не будет, товарищ лейтенант! Я везучий, если надо, могу и рискнуть.

— Нет, Солёнов. Нельзя. Рисковать собой солдат может — на то он солдат. Но в данном случае будет поставлен под угрозу целый микрорайон. Нет!

И тем не менее мы должны действовать оперативно. Идет время — самый дорогой фактор на войне; мы с вами ведь тоже ведем бой, — как бы между прочим добавил Градов и поморщился: черт, громкие слова! Но так оно и есть, иначе не скажешь. — Да, время идет и сто́ит больших денег. Практически целый городской район парализован. Остановились предприятия, прекратили работу учреждения, государство несет убытки — это соображения материальные, их можно определить с точностью до рубля. Но как подсчитать потери морального плана? Люди лишены возможности нормально жить, испытывают значительные затруднения, вынуждены покинуть дома, нарушить устоявшийся, привычный жизненный ритм. Каким мерилом это измерить? То и другое обязывает нас действовать быстро и решительно, не считаясь с любыми собственными потерями. Мы солдаты, мы ведем бой!

Итак, первая задача — убрать бульдозер.

Последующие этапы работ стандартны — выборка, расчистка, обезвреживание, транспортировка и ликвидация. Разумеется, здесь подрывать боеприпасы не сможем. Придется вывозить за город, где будет оборудована подрывная площадка.

— Как же все-таки убрать бульдозер? — спросил Бычков. — Ведь без этого нельзя начинать работу.

— Подумаем, посоветуемся. Позвоню в часть. А сейчас Доценко и Прищемихин — за мной, остальным — в укрытие.

— Мы тут побудем, — сказал Юрский. — Возможно, потребуется помощь. Ладно?

— Марш в укрытие! Вон в тот котлован. Младший сержант Коркин, проследите!

Солдаты уходили нехотя, то и дело оборачивались, всякий раз встречая свирепый взгляд командира. Солдат можно понять, они оставляли товарищей один на один с врагом, а сами отправлялись в укрытие. Выждав, пока бойцы нырнут в котлован, Градов дал знак начинать.

Солнце накалило бульдозер, от него несло жаром, горячим машинным маслом. Солнечные лучи вспыхивали на головках реактивных снарядов. Градов разбил участок на три сектора, указал Доценко и Прищемихину их сектора и принялся методично обследовать метр за метром потрескавшейся от зноя земли.

Градов и Прищемихин довольно быстро справились со своими секторами, но Доценко не прошел еще трети расстояния. Старшина устал, пот заливал глаза, слепило яркое солнце. Жарко. Градов и Прищемихин тоже взмокли, потемнели пропотевшие гимнастерки, но выглядят оба свежими — молодые…

В котловане солдаты нервничали от вынужденного безделья — друзья рискуют, а они отсиживаются в безопасности. Горбач потихоньку вылез на разведку. Коркин вернул его. Солдат мягко спрыгнул на песчаное дно.

— Вредина ты, Мишка!

— Поговори у меня!

— А что? Наряд влепишь? Слаб в коленках!

— Отцепись, липучка. Без тебя тошно.

Едва Коркин отвлекся, упрямый Горбач снова оказался наверху.

— Идут! Батя что-то тащит!

Солдаты выбрались из котлована. Старшина показал металлический ящичек.

— Нашли проклятущую. Поглядите, хлопцы, мина не простая, химическая. Хитро устроена. Стоит нажать вот здесь — хрупнет стеклышко, раздавится колба с кислотой, кислота проест металлическую пластинку — и…

— И не будет ни домов, ни школы, — закончил Юрский.

Доценко сердито пошевелил усами.

— Правильно понимаете, хлопцы. Но старших слушать до сих пор не научились.

— Виноват, товарищ старшина!

Градов вылез на холмик, обтер пучком травы сапоги, отбросил пучок, вытер руки.

Пиротехники смотрели на командира молча. Громко вызванивала цикада, на горизонте чернела густая туча, надвигалась гроза. Солдаты ждали приказа. Невысокий сухощавый лейтенант вырастал в гиганта, способного повелевать молниями взрывных вспышек, громами взрывов; солдаты ждали команды начать схватку со смертью во имя жизни. Бурочкину, любившему создавать себе кумиров, Градов казался полководцем, застывшим перед развернутыми армиями. Сейчас отдаст приказ, произнесет какие-то значительные слова, которые обязательно попадут потом в историю, их будут учить наизусть. Но лейтенант заговорил, и видение померкло:

— Значит, так. Будем сносить снаряды. Уберем те, что вышли на поверхность и валяются вокруг бульдозера, а потом примемся и за него. К бульдозеру не подходить! Тимашук! Бегом к начальнику оцепления, пусть немедленно вызовет бульдозериста.

— Иду.

— Отвечать, как положено!

Весь день таскали, складывали снаряды. Иные едва поднимали вчетвером. Выдохся даже здоровяк Прищемихин. Градов приказал Бурочкину пересчитать боеприпасы. Бурочкин, шевеля губами, считал, взмахивая растопыренной пятерней.

— Витя отмахивается от наваждения, — засмеялся Юрский.

Коркин заметил:

— Он и рад бы, но положение обязывает.

— Не хочешь ли ты сказать, — насупился Бычков, — что мы работаем из-под палки?

— Зачем ты так? Появилась точка приложения сил, и профессия обязывает…

— По-твоему, пожарный, спасая человека из огня, рискует по долгу службы?

— Скажешь — по велению сердца? Только в газетах так пишут, в жизни иначе. Зачем лакировать действительность, Сергей? Она ох как шероховата! Сколько людей проходит мимо тонущего или делает вид, что пытается ему помочь, а спасает один, и чаще всего это осводовец или дежурный милиционер, то есть лицо, обязанное спасать по долгу службы. Или какой-нибудь сумасшедший романтик…

— Заблуждаешься, Михаил, — вмешался Юрский. — На работу, связанную с постоянным, можно сказать, профессиональным риском, идут добровольно, согласно принципам, высоким моральным качествам, если угодно, высоким идеалам. Платят пожарным, милиционерам, лесничим, инспекторам рыбнадзора, гибнущим от пуль браконьеров, не бог весть какие деньги, а люди на эту работу идут. Сами. Охотно. Мы, как тебе известно, тоже добровольцы, так что рассуждения твои, мягко говоря, неуместны и обидны.

— Напрасно меня клюешь, Олежка. В спорах рождается истина. Каждый имеет право высказывать свою точку зрения. Если бы мы от этого отказались, не было бы науки. А диалектика? Ты против нее?

— Товарищ командир, — доложил Бурочкин, — снарядов пятьдесят девять, мин — тринадцать. Разные, от противотанковых до…

— Хорошо. На сегодня хватит. Прищемихин, организуйте ужин. Семен Михайлович, пойдемте кормить людей.

— Добре. Айда, хлопчики, повеселимся.

После ужина разбили палатки. Горбач настраивал гитару. Бычков пошел за хворостом для костра. Доценко негромко, приятным баском пел тягучие украинские песни, но успеха не имел, солдаты предпочитали репертуар Горбача. Он знал множество веселых и грустных туристских песенок.

Градов лежал на охапке травы, размышляя, как убрать бульдозер, снять тяжелую машину со снарядов, не задев их, не повредив. Он прекрасно понимал всю сложность и опасность предстоящей работы и твердо решил, что сделает все, чтобы обезопасить солдат, хотя понимал, что солдаты для того и существуют, чтобы в решающий момент защитить свой народ, если нужно — жертвуя жизнью. Градов был очень молод, он не принадлежал к поколению, прошедшему войну; ему не приходилось водить своих бойцов в атаку, на штурм вражеской обороны, терять их в жестоких схватках, смотреть после боя в неостывшие мертвые лица, закрывать непогасшие глаза. Он знал, что военная служба в пиротехнических подразделениях сопряжена с огромным риском, знал, что может в любой момент потребовать от своих солдат подвига, самопожертвования — солдат есть солдат. Но он хотел сделать все, чтобы не было таких моментов, а уж коль случится, в первую очередь он распорядится собственной жизнью, — как командир он мог позволить себе такое: настоящий командир именно так должен поступать.

Разумеется, нельзя подменять собою солдат, их нужно тренировать, готовить, повышать боевое мастерство, добиваться, чтобы каждый мог, если потребуется, самостоятельно решать сложные задачи, заменить выбывшего из строя командира, — принцип взаимозаменяемости в армии имеет первостепенное значение. Но если была хоть малейшая возможность уберечь солдат от «излишнего» риска, Градов старался ее использовать.

«Что со мной происходит? — вдруг подумал Градов. — Раньше я не был столь щепетильным и, не задумываясь, послал бы солдата в самое пекло, конечно не подменяя себя. Теперь я стараюсь, если возможно, подменять их».

Он удивился, но не осудил себя. «Они очень разные, мои солдаты, но я готов сделать что угодно, лишь бы не подвергать их опасности. Всех, даже Тимашука, который становится невыносим. Придется этим солдатом заняться всерьез, — огрызается, вступает в пререкания. Приказания выполняет, но держится вызывающе. Одно время как будто начал исправляться, стал мягче, а сейчас снова угрюм и резок. Сегодня вел себя на глазах у всего взвода просто возмутительно, прощать такое поведение нельзя».

— Дневальный! Тимашука ко мне!

Солдат отодвинул брезентовый полог палатки.

— Нам нужно поговорить, Тимашук, садитесь. Кажется, с вами происходит что-то неладное.

— Креститесь. Не будет казаться.

— Что?! Да вы — с кем?! Опять за свое? Встать! Встать, как положено. Руки! Вот так. Теперь садитесь, приказываю.

— Сяду. Приказы я обязан выполнять. Устав знаю. Слово какое подобрали — «садитесь», хороших для меня не нашлось.

Градов сдержался, нарочито медленно закурил, успокаиваясь. Умышленно идет на обострение. Нарочно провоцирует. Зачем? Тимашук напрягся, словно готовился отбить нападение.

— Давайте поговорим по душам. Я рассчитываю на вашу откровенность.

— Зря. Просчитаетесь.

— Что с вами, Тимашук? Были неплохим солдатом, работали добросовестно, приказания выполняли…

— И сейчас все делаю.

— Не спорю. Но как? Спустя рукава, лишь бы отвязаться. Держитесь вызывающе, бравируете неприглядным поведением. Зачем? Хотите нажить неприятности?

— Не привыкать.

— Напрасно не признаете ошибок. Разве я к вам несправедлив, придираюсь? Молчите?

— А чего говорить? Лялякать не люблю.

— В таком случае, — Градов приподнял бровь, — прошу ответить начистоту. Чем вызвано такое неправильное поведение? Дома все благополучно?

— Нормально. Стоит, не качается.

— А почему не навестили семью? Вам такую возможность предоставили, все завидовали, а вы отказались поехать домой. Почему?

— Это вас не касаемо.

— Хорошего командира все касается.

— Хорошего — да…

Тимашук нанес удар хладнокровно, испытующе взглянул на офицера: как отреагирует? Пусть кричит, ругает, хоть «на губу» сажает, лишь бы не лез в душу. Градов долго молчал.

— Сейчас не обо мне речь. Что все-таки с вами происходит? И не тяните, у меня еще дела есть. Слушаю вас, Тимашук! Не молчите, черт возьми! Почему я, как следователь, должен из вас по слову выжимать?

— Куда вам! Знаете, они какие? Но сейчас я бы и самого лучшего следователя послал к… Ничего не скажу! Ничего! Ничего!

Каменно-неподвижные брови офицера дрогнули.

— Прекратить истерику! Достаточно, Тимашук. Наслушался я дерзостей, хватит! Помнится, однажды я вас отстранял от работы — выводы вы не сделали. Вынужден отстранить и сейчас. Скажете старшине, чтобы нарядил вас на кухню. Товарищи будут снаряды обезвреживать, а вы — картошку чистить. Когда вернемся — вообще уйдете из взвода. Отчислим за невозможностью дальнейшего использования в пиротехническом подразделении. Я подам рапорт. Хотя с какой стати ожидать возвращения в часть? Завтра же откомандирую вас в часть, такие солдаты мне не нужны!

— А если я не желаю?! Придумали тоже — отчислить! Я с ребятами целый год, привык.

— Отвыкнете. В хозвзводе тоже живые люди служат, привыкнете к ним. Там спокойнее. Никто придираться не будет. Свободны, Тимашук!

— Товарищ лейтенант!

— Ступайте. Шагом марш!

— Товарищ командир! Владимир Иванович!

— Идите, Тимашук!

— Ну и пожалуйста! Не заплачу. Как-нибудь дослужу, не страшно.

Градов в ярости смял сигарету. «Наглец! Как посмел разговаривать с офицером! Ну, ты у меня попляшешь, характеристику я дам, не другой. Что на него напало? Арестовать?! Но какое впечатление это произведет на остальных, особенно перед ответственной работой? Выйдут на операцию подавленные… Ах, подонок! Совсем распустился — понимает, что радикальное решение здесь принять нельзя. Но уходить не хочет. Испугался. Если бы инцидент произошел при солдатах — загремел бы суток на пять, теперь придется ждать, кончим работу, вернемся в часть, — тогда получит на всю катушку…»

В палатку негромко поскреблись. Бестелесной тенью проскользнул Бурочкин.

— Не сердитесь, товарищ лейтенант, но я все слышал. Так получилось. Я был рядом, а вы говорили громко…

— Вам что?

— Пожалуйста, не обижайтесь на Тимашука. У него большие неприятности. Целая драма. — Волнуясь и спеша, Бурочкин рассказал о Наташе и о том, что произошло на озере. Градов сердито сопел, но не перебивал, хотя вид у командира был на редкость сердитый. — Наташа же ничего не знала и была просто ошеломлена. Конечно, Толя должен был ей сам рассказать, но боялся.

— Он вроде не робкого десятка… Но кто додумался передать девчонке? Какой болван?

— Фамилия сейчас не имеет значения. Но сделал это не глупец, а негодяй!

Градов не ответил. Они вышли из палатки. Густели зыбкие летние сумерки. Теплый воздух ленивыми волнами накатывался с луга, приносил запах распускающихся ночных цветов. Лопушистыми языками лизал темное небо огонь. Солдаты сидели у костра, негромко пели, гудела гитара.

Бурочкин и Градов до рассвета слушали нехитрые песенки Горбача. Бурочкин тихонько подпевал; Градов, закинув руки за голову, лежал навзничь на охапках пахучей травы, смотрел, как блекнут и гаснут далекие звезды, светлеет горизонт, отбивал такт на пряжке ремня, думал о своем.

Случилось это в техникуме.

Школу Градов закончил семнадцати лет, год терять не хотел, поступил в электромеханический на третий курс. Но проучился недолго и внезапно из техникума ушел, удивив всех, кроме однокурсников: они догадывались о причинах.

В первый день перезнакомился со всей группой, особо отметил смуглую девушку с большими серыми глазами. Новичок тоже заинтересовал смуглянку, на последней лекции она села рядом. Градов держался непринужденно, они проболтали до звонка, а назавтра опять сели вместе.

После занятий Градов проводил Лену домой. В субботу были в кино, в воскресенье долго бродили по набережной Москвы-реки. В тот вечер Градов поцеловал девушку — робко, неуклюже. Лена прижалась и нему, тихо засмеялась:

— Ничегошеньки не умеешь. Губы должны быть влажными…

От ее поцелуя пошла кругом голова. Градов шел до самого дома, не чувствуя усталости. Он готов был идти дальше.

Градов не отходил от Лены. Ловил насмешливые взгляды, многозначительные улыбочки, слышал прозрачные намеки. Все это не имело никакого значений — он был счастлив.

Нужно все рассказать родителям. Они, естественно, не одобрят намерения жениться, придется уговаривать. Они поймут. Лучше всего рассказать за воскресным ужином. Однако отец уехал в командировку, и разговор пришлось отложить. Досадно! Ждать целую неделю.

Разговор состоялся, причем пренеприятный. Отец жестоко высмеял его — женатому некогда думать об учебе, о военной карьере: придется зарабатывать на жизнь. А военное училище? Пойдут дети… Мать слушала в болью и тревогой, вступилась за сына. Отец, вглядываясь в осунувшееся лицо юноши, добавил:

— Я высказал свои соображения, ты взрослый, решай сам. В твоем возрасте говорить о женитьбе просто смешно — вас даже не распишут. Впрочем, повторяю, дело твое, личное, я вмешиваться не намерен. О матери не говорю, видишь, в каком она состоянии, тут тебе поддержка обеспечена. Разумеется, я тоже буду помогать — надо же вас на ноги поставить. Семья называется, черт подери!

Подключился дед, он не привык колебаться:

— Давай, Володька! По-буденновски, по-нашему: приспичило — руби сплеча! А насчет денег не сомневайся, помогу, мне генеральской пенсии хватает.

Дед нажал на сына. Соединенными усилиями уломали, — поворчав в меру, отец смягчился:

— Ты хоть приведи ее, познакомь. Жених!

Но знакомство не состоялось.

Вечером Лена не пришла. Градов долго ждал на набережной, телефона у девушки не было. Домой возвратился встревоженный: не заболела ли? Утром в техникуме он увидел Лену. Спокойная, веселая, она, кивнув, прошла на последнюю парту к подружке. Градов едва дождался звонка.

— Что случилось? Ты плохо себя чувствовала?

— Нет, все хорошо, спасибо.

— Но почему же…

— Ах, да! Извини, просто не смогла.

Лена нетерпеливо оглядывалась, будто искала кого-то и не находила. Взгляд текуч, неуловим.

— Я ждал…

— Не дуйся, пожалуйста. Тебе не идет… Куда Валюшка запропастилась? Конспекты у нее… Наверно, в буфет побежала.

— Я тоже туда собрался. Проводить?

— Не стоит. Я на минутку.

Они условились о встрече. Градов лекции не записывал, поглядывал на Лену, девушка его не замечала.

Градов прождал на набережной до полуночи. Назавтра Лена снова сидела на задней скамье, оживленно болтала с подругой, Градова по-прежнему не замечала. На перемене он подошел, Лена рассеянно сослалась на занятость: нужно подготовиться к зачету… С большим трудом Градов уговорил ее пойти в кино.

Он стоял у входа, пока не кончился сеанс. Тогда он бросил билеты в урну и пошел к Лене.

Войти не осмелился, стоял у дома, смотрел в освещенный проем окна, пытаясь разглядеть за занавеской знакомый силуэт. Ему было стыдно и больно. Он начиная понимать, что это конец, почти уверился в этом и недоумевал. Почему? В чем он провинился?

Заснуть он не мог. Сомнения разрешились на семинаре. Студенты покидали аудиторию, пряча зачетные книжки. Осталась Валюшка. Градов дожидался ее в коридоре, чтобы расспросить о Лене. Валюшка вылетела из комнаты с восторженным воплем и наткнулась на Градова. Он густо покраснел. Девушка пожалела паренька — печальный, недоумевающий.

— Пойми правильно, Володя. Лена моя подруга. Не должна я говорить, но придется — она поступила гадко, Ты доверчивый, наивный, не испорченный. Поверил — и зря. Она тебя не любит.

— Но… мы встречались…

— Притворство. Игра.

— Не может быть! — Он готов был кричать. Как же так! Он рассказал родителям. Они хотят познакомиться с невестой. Мать хлопочет насчет свадьбы. — Нет, не верю.

— К сожалению, это правда. Печально, но факт. Тебя разыграли, Володя. Новичка всегда обсуждают, ты не исключение, кости тебе перемывали еще на первой лекции. Ленка заявила, что запросто закрутит тебе голову. Поспорила на десять пирожных! Обожает эклеры… И выиграла. Не хотела я тебе говорить, но вижу, как ты мучаешься.

Утром Градов забрал документы и ушел из техникума, не прощаясь.

Разгоралась зорька. Небо розовело. Кольцо оцепления миновала группа людей. Защитные гимнастерки, фуражки пиротехников резко контрастировали с штатскими костюмами и шляпами. Гладко выбритый, затянутый портупеей, Градов коротко обрисовал обстановку:

— Посторонних прошу удалиться. О ходе работ будем сообщать каждые полчаса. Водителю бульдозера остаться. Прищемихин, проводите товарищей в укрытие.

Градов, Доценко и бульдозерист, высокий, красивый парень с косо подрубленными бачками, в неизменной канареечной рубашке, пошли к застывшей вдали махине. Осмотрели неподвижный бульдозер. Градов взглянул на часы:

— Приступайте, товарищ водитель. Успеха вам.

— Благодарствую.

Бульдозерист погладил бок машины, отдернул руку, словно обжегся, расстегнул ворот, ослабил узел галстука.

— Не подгоняйте, начальники. Дело серьезно, как бы не погореть. Дай подумать, лейтенант.

— Конечно, конечно, пожалуйста. Мы тоже не сразу к работе приступаем, обдумываем, с чего начать, как подойти. Сколько вам времени нужно на размышления?

— Минут десять…

Через полтора часа Градов подошел к бульдозеристу:

— Ну?!

Парень будто проснулся:

— Нет, уважаемый. Мне еще жизнь не надоела. По снарядам ездить не обучен. По камням, канавам — пожалуйста, а по бомбам — не пойдет такое…

— Очевидно, вы, — терпеливо сказал Градов, — не уяснили всей серьезности ситуации. Целый район парализован, жизнь практически замерла, Все учреждения, учебные заведения прекратили работу, предприятия остановлены. Государство несет убытки, каждая минута стоит больших денег.

— А как же! Само собой.

— Страдают люди, лишившиеся нормальных условий, врачи не могут лечить больных, студенты — учиться, эвакуированное население терпит немалые трудности…

— А как же! Такую орду разместить — что стоит!

— Совершенно справедливо. Рад, что вы поняли. Уверяю, была бы малейшая возможность снять бульдозер с помощью механизмов, вас не потревожили бы, Но автокран бессилен.

— Очень правильно — такую тушу автокрану не взять.

— Да-да. А тяжелый кран можно подогнать только через неделю. Остается отвести бульдозер своим ходом. Вы знаете свою машину…

— Каждый винтик! Третий год на ней пашу…

— Отлично. Вам, как говорится, и карты в руки. Попробуйте осторожно съехать со снарядов. Вы машину свою изучили, у чужого водителя она может закапризничать.

— Во-во! Моя лошадка с характером.

— Значит, договорились? Спасибо вам великое. Садитесь, включайте двигатель. Солдат отправим в укрытие…

— Вон как! Сами попрячетесь, а я здесь один должен ковыряться?

— Одного не оставим.

— Нет, лейтенант, не агитируй, не согласный я. Поешь ты сладко, а похмелье будет горькое. Жизнь у меня одна, второй не будет. И глазами не сверкай — не пугливый. И вам не подчиненный. Солдатам своим можешь приказывать, а мне не имеешь права.

— Никто не приказывает, — голос Градова рвался. — Вас просят…

— Хлопчик, — мирно, как-то по-домашнему осведомился Доценко, — так ты… той… не хочешь?

— Отказываюсь. Что хотите делайте, бульдозер не поведу. Уходить надо, пока не взорвалось. Смекните, умные головы, сколько машина весит? И такой слон на снаряды навалился! Шевельнешь бульдозер — они разом жахнут! Нет моего согласия!

— Не понимаешь, хлопчик, задачи. Значения…

— Отставить! — Градов кипел. — Упрашивать трусливого наглеца — есть ли страшнее унижение? Прекратите, Доценко! Этому типу плевать на родной город, на народные деньги и человеческие жизни!

— «Человеческие»! А моя — овечья? Вы о ней позаботились? — ощетинился бульдозерист. — Мне моя важна, собственная. Никто мне другую не подарит, ежели я с вашими игрушками поиграю!

— Вы — подлый трус! Убирайтесь!

— Ругаться и власть показывать всякий мастак. Две звездочки навесил, раскомандовался, генерал! Командовать легко, сами удерете, а водитель выкручивайся как знаешь. Глотку драть все начальники умеют. Номер не пройдет! И нечего на психику давить: согласия не получите. Еще оскорбляет! Чем ругаться — сами садитесь за рычаги, попробуйте прокатиться. Другим предлагать легко… — Парень захлебывался от злости.

Градов пожалел, что сорвался, такое случилось впервые. Нехорошо получилось, нескладно. Бульдозерист тоже успокоился, как будто смягчился. По-хорошему надо подойти, объяснить по-человечески, а не кричать… Градов готов был извиниться.

— Вы, лейтенант, на меня набросились, как пса цепная. А разобраться — за что? Я не у вас под начали состою, зачем на меня кричать? Приказов ваших я не слушаю, выполнять их не обязан, я не солдат, а гражданский, вольный и свободный как птица. А вы командуете. Не проходит такое, лейтенант! Вот если бы рацпредложение сделали — другие пироги. Не бутылку клянчу, упаси господи! Хотя по объему работы не бутылкой — ящиком коньяка пахнет. С учетом вредности производства. Хе-хе. По справедливости, конечно… Но плохого не подумайте: я непьющий, бутылки не надо и ящика тоже. Сухим пайком возьму. Канадские тугрики завсегда пригодятся, но, поскольку канадских у вас нет, так и быть, приму отечественными. Вроде премии, прогрессивки за сверхурочную, ночную, скажем, работу. Оформляйте как угодно — мне едино, что хрен, что мякина, лишь бы платили. В таком разе соглашусь. Если в сумме сойдемся.

Градов, Доценко и подошедший с донесением Солёнов изумленно слушали бесстыдную «просьбицу». Бульдозерист скромно потупился, вытирая руки ветошью: готов сесть в машину, как только придут к соглашению.

— Что скажете, лейтенант? Каково будет ваше решеньице? Думаете, сорвать желаю? Я не калымщик, не шабашник, не хапуга. Рубликов за триста, так и быть, сдерну. Рискну.

Пиротехников охватило странное оцепенение. Солёнов прохрипел сдавленным голосом:

— Ты! Так твою, растак и разэдак! Собакин сын! У тебя зубы есть? Сейчас не будет!

— Но-но! Не очень… — Бульдозерист попятился. Солёнов шел за ним, прижав к выпуклой груди кулаки, остановился, разгладил смятую записку, аккуратно положил на капот бульдозера, шагнул вперед.

— Отставить! — опомнился Градов. — Вы откуда, Солёнов?

— С донесением, товарищ лейтенант. Вот записка. А теперь этой падали поднесу по-гвардейски!

— Не сметь!.. А вы… вы нам не нужны. Свободны. — Градов повернулся к бульдозеристу спиной; Солёнов, покосившись на командира, прошипел:

— Ноги есть? Ходить умеешь? Пшел к трепаной бабушке!

Бульдозерист обиженно пожал плечами, Солёнов умоляюще прижал к груди широкие ладони.

— Разрешите проводить, товарищ командир? Я мигом! Культурненько…

— Не надо, Вася… Я б его сам… проводил в рай без пересадки. Стрелять надо таких мерзавцев! К сожалению, нельзя. Пальцем тронуть нельзя. На нас военная форма, мы солдаты… Лучше подумаем, что теперь делать. Бульдозер убирать надо — без этого нельзя работать… А вы… уходите.

— Я не гордый. С нашим удовольствием. Вот ключ, пробуйте. Может, получится. Но я останусь, мне любопытно. Побуду в сторонке, погляжу, что у вас получится. Старшина, одолжи бинокль.

Доценко глянул на парня, и тот испарился.

— Зря враженяку отпустили, уговорили бы как-нибудь. Поторопились!

— Нет, Семен Михайлович. Не к лицу нам заискивать перед всякой швалью, шкурником. Стыдно! Унижаемся, просим, а он — за деньги. Неслыханно! Не хотел я Солёнова останавливать. Ладно, обойдемся, придумаем что-нибудь.

Солёнов растрогался:

— Товарищ лейтенант! Дайте я эту тачку сволоку. Уберу к черту. У меня получится, я же шофер первого класса, на легковушках зубы проел, грузовые водил, бульдю запросто погоню. Что в нем мудреного? Схема примитивная. Можно?

— Спасибо, товарищ Солёнов. Возвращайтесь к машине, отгоните ее подальше. А вы, Семен Михайлович, проследите, чтобы солдаты находились в укрытии и ни в коем случае не вылезали. Знаю я их… Выполняйте!

Доценко и Солёнов не шевельнулись.

— Я сам поведу бульдозер! Я — командир, старший по званию, мне принимать решение. На уборочной машину водить приходилось, вернее, трактор, заменял заболевшего тракториста. Справлюсь.

Доценко побледнел.

— Как бы беды не случилось, командир. Не дай боже, щось не те включите… Вон под левой гусеницей артиллерийский выстрел застрял, гильза лопнутая, долго ли до несчастья? И под другой снаряды, и под брюхом… Отступитесь, розумиете? Вызовем подмогу из части. Попросим другого бульдозериста.

— Здесь не профсоюзное собрание, старшина! Обойдемся без дебатов. Ступайте. Это приказ!

Доценко и Солёнов ссутулились, словно тащили стокилограммовые бомбы.

Градов остался один. Прислонился к бульдозеру, ощущая нагретый солнцем металл. Пьяняще пахла разверстая земля, тонкий аромат цветов поднимался с луговины.

Очень хотелось курить. Градов жевал незажженную сигарету. Снял фуражку. Ветер играл мягкими русыми волосами. Офицер смотрел на опустевшую строительную площадку, дальний луг, синий частокол хвойника на светлом горизонте. Затем взглянул на часы и выплюнул размокшую сигарету. Обошел бульдозер, зачем-то посчитал снаряды и выстрелы, торчащие из-под гусениц, сбился, но пересчитывать не стал. Влез в кабину, надел фуражку, привычным жестом проверил расположение кокарды и взялся за рычаги.

Внезапно стало так жутко, что перехватило дыхание. От недостатка воздуха стиснуло грудь, заколотилось сердце. Ноги сделались ватными, тело невесомым, в уши толчками била кровь… Бежать! Бежать!

Градов вцепился в рычаги, руки одеревенели; хрустнул пластмассовый шарик переключателя скоростей, острые обломки врезались в ладонь, боли Градов не почувствовал. Крепче стиснул рычаги, запрокинул голову.

Чистое, синее-синее небо, промытое ночным дождем, просушенное теплым ветром. Непривычная уху тишина. Смолкли кузнечики, цикады, не жужжали бронзовики, не слышно басовитого гудения шмелей, не чирикали птицы. Тишина.

Но вот послышался шелест, тугой посвист крыльев. С карниза школы вспорхнули голуби. Белые птицы плавали в бездонной синеве.

Выросший на окраине, Градов, как многие московские мальчишки, любил голубей. Часами топтался на раскаленной крыше, размахивал шестом с тряпкой, пронзительно свистел в два пальца. Голубей водил отменных — турманов, почтарей, гордых красавцев хохлачей, дутышей.

Сердце замирало от крутых виражей, голуби планировали, кувыркались, взмывая ввысь, и рассыпались, как праздничный фейерверк.

А страх таял, таял…

Градов опустил голову, сдвинул на бровь фуражку и включил зажигание.

Двигатель завелся сразу. Градов погонял его на малых оборотах, прислушался к размеренному дыханию мотора. Потом двинул бульдозер вперед.

В уши ворвался визг, скрежет. Скрежетало сильнее, сильнее… Хрустнуло, затрещало. Из-под проворачивающихся гусениц выкатывались серебристые реактивные снаряды. Бульдозер оскальзывался: буксовал, давя, разминая, корежа, расшвыривая снаряды, втаптывал в измочаленный грунт. Говорят, в момент смертельной угрозы перед человеком, словно в мгновенно прокрученном фильме, проходит вся его жизнь. Он отчетливо, будто наяву, видит ярчайшие эпизоды. Градов не видел ничего. Кроме рычагов.

Он крутнул машину вправо — снова визжащий скрежет. Выровнял — визжащий свист иглами впивался в мозг. Но бульдозер, утробно рыча, двигался, полз. Гусеницы проворачивались, раскатывали, выхватывали, вырывали из рыхлой почвы снаряды, таившиеся под тонким слоем земли. Бульдозер всей тяжестью наваливался на боеприпасы, вдавливал их в землю, вминал, втаптывал, плющил авиационные бомбы, полз по серебристо-серым тушкам реактивных мин и зажигательных бомб, крушил, ломал, дробил, раскалывал на части; желтоватое, бурое, белое взрывное вещество вываливалось, высыпалось наружу, трухой, густой, комковатой пылью оседало на гусеницах — не пыль, а тринитротолуол, или тротил, — самая мощная взрывчатка периода минувшей войны — густым слоем рассыпался вокруг…

Искра! Одна искра! Взорвется снаряд — и тотчас детонирует весь склад. Мощный удар, пламя до неба — и черная, выжженная пустыня, засеянная обломками разрушенных, сметенных зданий.

Одна искра.

Канава! Градов едва успел вывернуть тяжелую машину, резко надавил на тормоза, с маху ткнулся лбом в железную стойку. Мир стал розовым, рычаги скользкими и норовистыми. Рукавом Градов вытер кровь с лица, намертво сжал пальцы на рычагах.

Канава! Тормоз. Задний ход. Поворот. Мелодичный звон. Нарастает, нарастает. Ресницы склеились, руки не оторвать от рычагов. Градов потерся лицом о щиток с приборами. Надавил на глазные яблоки — оранжевые, синие, красные поплыли круги. Вытер глаза. С пологого холмика медленно катится двухметровая перистая мина от шестиствольного миномета, набирает разбег. Катится прямо на бульдозер. Вывести из-под удара? Развернуться? Не успеть. Мина катится. Задержалась на неровности: камень, щепка… Вот опять. Если стукнет головкой, взрывателем…

Взревел двигатель, машину окутала смрадная гарь. Кажется, что-то с коробкой скоростей, заело переключатель. Градов всю силу вложил в руки, осколки колпачка скребут по кости, ладонь искромсана, боли нет, ладоням горячо и мокро. Мина накатывается, медленно, неуклонно. Задний ход! Но позади валяются снаряды. Мина, нацеленная на бульдозер, настигает.

Хруст, хруст, хруст. Чугунный глухой удар. Треск. Влево, влево, вперед! Круче, круче!..

От содрогания почвы рушится песчаный холм, с которого сползает мина. Ясно видны глубокие борозды от оперения стабилизатора — коричневые, влажные. Песок струится, мина ползет…

Встречи не избежать. Градов зажмурился. Удар. Глохнет мотор.

Мина ударила по касательной. «Щекой».

Двигатель заработал. Солнце бьет в глаза. Мир яркий, цветной, контрастный, — серебристые, зеленые, серые тела снарядов, желтый песок, рыжая глина, сочная зелень высокой травы. Синяя высь.

Вперед!

Опасная зона позади. Вперед! Только вперед!

Градов выжимал предельную скорость. Дальше! Дальше, дальше от мягкой, предательски податливой ямы, она засасывала подобно трясине, щетинясь белесыми концевинами снарядов.

* * *

Солдаты грудились у стереотрубы, недоуменно молчали. В чем дело? Командир сел в бульдозер, положил руки на рычаги управления и вот уже минут сорок сидит так, без движения. Забыл, как дорого время? Заснул? Вскоре солдаты обратили внимание на новую странность. Обычно шофер, механик-водитель танка, бульдозерист, всякий, кто управляет автомашиной, мотоциклом, велосипедом или иным движущимся средством, смотрит не влево, не вправо, не назад, а прямо перед собой, на дорогу.

Лейтенант Градов смотрел вверх.

— Дорогу в рай высматривает, — заметил Горбач.

На него обрушились скопом:

— Молчи, идиот!

— За такие шуточки знаешь что полагается? Святым кулаком по окаянной шее!

Когда бульдозер двинулся, у всех перехватило горло. Солдаты застыли, задыхаясь. Солёнов, подрагивая толстыми губами, приговаривал, словно отдавал команду:

— Прямо, прямо, левее выворачивай!.. Так. Давай, давай, командир! Работай…

Нелепые повороты и неуклюжее рысканье тяжелой машины привели Солёнова в бешенство:

— Что он? Что делает? Куда попер, в гроб твою душу!

— Засохни, таксист! — прикрикнул Юрский.

Солёнов заколотил тяжелыми кулаками в грудь.

— Ведь завалит машину! В канаву залетит!

Внезапно Солёнов умолк. Бульдозер вырвался на равнину, пополз вперед, но двигался как-то странно, зигзагом.

— Братцы! Командир ослеп! Змейкой идет.

— Ребята, за мной! — Бурочкин вылетел из укрытия. За ним устремились остальные.

— Куда?! — гаркнул Доценко. — Без приказа?

Но солдаты уже мчались к рыскавшему на поле бульдозеру, обгоняя друг друга, и старшина, плюнув с досады, побежал за ними.

Но разве таких легконогих догонишь? Вытирая багровое лицо, Доценко задыхался, вдалеке мелькала широкая спинища Прищемихина. И этот туда же! Замкомвзвода называется!

Прищемихин обернулся, Доценко потряс кулаком:

— Стой! Стой, козел безрогий!

Но Прищемихин, сделав вид, что не расслышал, помчался дальше.

Бульдозер, рыская из стороны в сторону, с ходу воткнулся в кучу песка. Градов крепко ударился грудью, двигатель зачихал и заглох. Бульдозер облепили солдаты.

Они кричали, смеялись, тесня друг друга, тянулись к командиру, он видел широко разинутые рты, вспухшие щеки, но криков не слышал. Молча смотрел на солдат, а они орали от восторга, швыряли к голубому небу пилотки, смеялись.

— Ребята! — пронзительно вскрикнул Бурочкин. — Он не может выйти!

Шум разом утих. Солёнов подскочил к дверце.

Заклинило!

Рванул, едва не сорвал с петель, дверца легко подалась. Градов виновато улыбался. Он действительно не мог встать, сказалось сильнейшее нервное напряжение, руки прикипели к рычагам.

Ему силой разжали пальцы, вынесли из машины; он стоял, покачиваясь, кружилась голова, горела пораненная кожа на лбу, а его обнимали, целовали; колол, щекотал усищами Доценко.

— Качать командира!

Его подбрасывали солдатские руки — сильные, мускулистые, ласковые, добрые.

Градова опустили на землю — он пошатнулся. Его подхватили, обняли. Вокруг — смеющиеся, разгоряченные лица. Радостные, веселые.

— Командир! — кричал Горбач. — Вы настоящий герой!

— Что?! — Градов озадаченно наморщил лоб. — Ты это брось…

Он еще нетвердо стоял на ногах, голова кружилась.

А вокруг шумели солдаты, Градову казалось, что он в праздничной, бурлящей толпе. Потом он одернул гимнастерку, поправил ремень, хотел надвинуть фуражку — ее предупредительно подал Юрский — на лоб. Больно — мешали лоскутья залохматившейся кожи. Решительно поправил фуражку:

— По местам!