«Андрюша, салют!

Прими поздравления по случаю Дня пограничника! Ты где-то на Курилах, поэтому письмо отправляю заблаговременно. О тебе помнят, хотя писать лень. Цени!

У меня новости. Градов, наш взводный, очень строгий товарищ, преподнес сюрприз. На утренней поверке некоторых поругал, кое-кого пропесочил за опоздание в строй и зачитал приказ командира части. За успешное выполнение боевой операции — обезвреживание и ликвидацию фугасной авиационной бомбы и проявленные, при этом мужество и находчивость — трое наших ребят поощрены краткосрочным отпуском. И один из троицы — твой хороший знакомый. Каково?

Телеграмму я не отправил, нагрянул неожиданно. Выжидая, пока родители вернутся с работы, до одурения разгуливал по городу, руку отмотал, приветствуя всяческое начальство.

Пришел, отпер дверь, прокрался в переднюю. Предка мирно ужинали. Я громогласно пожелал приятного аппетита и гордо выпятил грудь. Родители едва не проглотили ложки. Объятия, поцелуи… Папахен уставился на ефрейторскую лычку, — вот уж чего не ожидал! Я небрежно заверил, что это начало пути к маршальским звездам, и уверенно подсел к столу.

Мама ахала, сокрушалась — вкусненького не припасено, не ждали и пр. и др. Умчалась на кухню потрошить холодильник, загремела сковородками, кастрюльками. Родитель долго и как будто с удовлетворением обозревал собственное чадо и, закончив наблюдения, изрек:

— Похож на человека. Я всегда говорил, что армия…

К концу ужина — от пережитых волнений родители ели еще раз — папа окончательно убедился, что я на правильном пути, и расфилософствовался, но мама прервала его и учинила мне форменный допрос. Пришлось дать пространную справку о состоянии здоровья и клятвенно заверить, что никакие болячки ко мне не прицепились. Потом мама попросила меня «пройтись».

— Военная форма тебе очень идет, Витенька.

— Совершенно верно, — подхватил папа. — Он строен, подтянут, не сутулится. Форма обязывает…

Можешь представить, что отец думал обо мне раньше!

Родитель совсем развеселился и, когда зазвонил телефон, сказал собеседнику без всякой связи с разговором:

— Между прочим, ко мне сын из армии приехал. Молодчага, солдат!

Мне столь откровенная реклама претит, и я поспешил охладить родительский пыл, описав в общих чертах свою военную специальность. И глупо сделал! Папа сник, заговорщицки подмигнув в сторону кухни, где мыла посуду мама.

— Так, так… Других, — кивок в сторону кухни, — надеюсь, ты не станешь посвящать в подробности?

Папа бодрился, но выглядел растерянным.

…А потом было хорошо. Все три дня, мелькнувшие с космической скоростью.

Такие новости, Андрик. Успехов тебе. Лови нарушителей. Бди.

* * *

Бурочкин бездельничал. Подразделение на задании, Остался один Коркин, захворавший ангиной. Бурочкин приходил с утра в санчасть, солдаты отправлялись вглубь от начальства, и он выкладывал Коркину новости. Все живы, здоровы, все на своих местах. Ничего существенного. Только Стальнозубый отличился. От отпуска отказался. Домой не поехал, пропадает у своей девчонки. Хорош гусь.

— Любовь!

— А мать?! Засохла бы его Дульцинея за три дня?

Бурочкин задумался, Коркин насмешливо за ним наблюдал. «Ждет, когда отвечу, — думал Бурочкин, — чтобы разбить мое мнение. Не умею отстаивать собственные взгляды, в спорах всегда побеждают противники. Почему? Не уверен в правоте? Уступаю напористому собеседнику? Значит, грешу против истины, в какой-то степени способствую неправде. Коркин дразнит меня идеалистом. Солёнов более прямолинеен и груб, но смысл его колоритных высказываний тот же. Нужно перестраиваться, иначе превратишься в медузу».

— Очевидно, Миша, мы чего-то недопонимаем. Тимашук старше нас.

— Да, да, ему пора жениться, он испытан жизнью, многоопытен. Из тебя выйдет неплохой адвокат. Защищаешь Стальнозубого с завидным упорством. А позволь спросить — зачем? Кто такой этот Тимашук, с которым все мы носимся и которого должны опекать? Деревенский хулиган, отбывший наказание. Сейчас притих — не та обстановка, здесь не разойдешься, в армии его штучки не пройдут, пусть попробует нахулиганить — дорого платить придется. Оттого и сдерживается. А демобилизуется, вершатся домой, встретит старых дружков — и начнет «по новой». Стальнозубого цитирую, не забыл блатной жаргон.

— Сразу трудно отвыкнуть.

— Не надо было привыкать! — злобно сказал Коркин.

— Почему ты так ненавидишь Анатолия?

— А за что его любить? Тимашук не нужен обществу, напрасно таких призывают. Такие люди поганят армию. Вообще зря разрешают бывшим преступникам жить среди нас…

— По-твоему, те, кто однажды ошибся, пусть даже серьезно, — пропащие люди? Но большинство бывших правонарушителей исправляется, наша система тому способствует.

— Прости, в этом я не уверен. И дело не в системе, а в психологии уголовника. Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить. Редкие с кривой дорожкя сходят…

— Многие исправляются, становятся честными.

— Ты когда-нибудь «бичей» видел? Бич, бичкомер, — означает бродяга. Я их повидал, когда со строительным студенческим отрядом ездил — брат с собой брал. В Красноярске на вокзале ночуют — лохматые, грязные, заросшие, телогрейка — на голое тело. А морды упитанные. Самая забубенная публика. Отсидели за грехи, прощены, но работать не хотят. Пользуются, мерзавцы, что рабочие руки повсюду нужны, нанимаются в бригады, получают аванс и пропивают. Потом недельки через две снова идут наниматься. Асоциальный элемент, ничего святого, — кому нужны такие люди, кому? Я бы их всех — под пулемет.

— Нельзя так, Миша. Ты сторонник крайних мер. Вспомни питомцев Макаренко. Отпетые мальчики стали полноправными гражданами — учеными, врачами, учителями, инженерами. А ты предлагаешь таких — на свалку?

Неожиданно Коркин отступил:

— Пожалуй, я перегнул. Обобщения всегда рискованны. Тимашук не вызывает озлобления, неприязни — он мне мешает. Заслоняет свет. Перевели бы его куда-нибудь…

Бурочкин промолчал. Коркин безусловно скрытничает, недоговаривает. Ненавидит Тимашука, но за что? И Анатолий странный субъект — отказался от отпуска. Когда еще такой случай подвернется, и подвернется ли? «А мог бы я не поехать домой ради девушки? Конечно, нет. Может, я столь категоричен потому, что одинок?»

Через несколько дней, когда пиротехники вернулись, Бурочкин остановил Тимашука в коридоре:

— Извини, может, я глупость спрашиваю. Почему ты домой не поехал? Я, например, съездил великолепно.

— Нужен мне дом! Чего я там не видел? Мне и здесь хорошо.

— Ты все время был… у нее?

Тимашук укоризненно покачал головой:

— Эх, Витек! И ты туда же? Все вы остолопы! Да я за эти три дня Наташу видел пять минут!

— Как?!

— Болела Наташа. Я у дома маячил, как часовой. Утром мамаша в магазин подалась — я в форточку шоколад. Наташа встала, подошла к окну в халатике. Красная… Температура, видать. Я махнул, чтобы ложилась, и ушел, Вот и все.

— И не навестил?

— Неудобно, Витек. Будет все путем — проведаю.

Ну и парень! Хулиган, два года тюрьмы, наколки, жаргон, а совестлив. Видимо, наколки и прочее — шелуха, наносное. Основное — под спудом, заметишь не вдруг. Искать надо, как крупинку золота в тоннах породы. Искать хорошее. У грубияна Васьки Солёнова, у пижона Горбача, даже у Коркина с его сомнительной философией.

Искать! Но каким ИФТом?

* * *

Жарко. Голый до пояса Прищемихин с силой воткнул топор в бревно. Горбач с шутовским поклоном протянул ему флягу.

— Испей водицы, родимый, окати душеньку.

Прищемихин пил жадно, большими глотками, запрокинув голову. Свалилась пропотевшая пилотка, сержант не отрывался от алюминиевого горлышка. Опорожнив флягу в потемневшей суконной «рубашке» на кнопках, вытер губы.

— Отблагодарил бы, болезный, — нагло клянчил Горбач, — водичка по нонешним временам дорогая, на речку топать приходится.

— Молодой еще…

Взвод расположился за околицей деревни. Здесь нашли немецкую авиабомбу. Бомба ушла вглубь; чтобы ее извлечь, пришлось рыть штольню. Работа нелегкая, изматывала сильная жара, дни стояли засушливые, солдаты изнывали от духоты. Горбач, читавший пухлый исторический роман, что существенно повлияло на его речь, по обыкновению, высказывался:

— Трудники мы. Что есть пиротехник? Швец, жнец и на дуде игрец. Русский мастеровой человек, на все рука от скуки. Ох, спина разламывается…

— К дождю, — сказал Юрский. — Гроза, где ты?

Юрский под присмотром старшины готовил крепь. Доценко вырубал из толстых брусьев закладную раму, походил на пожилого сельского плотника: за лопушистым ухом вместо химического карандаша — шариковая ручка.

— Крепь состоит из горизонтальных рам, между ними вертикально установлены доски, — внушал Доценко. — А между досками и рамами клинья, прижимающие доски к грунту. Бурочкин, усвоил?

— Дался вам Бурочкин! Почему всегда Бурочкин? Конечно, понял!

— Отдыхать, — приказал Градов. — Но никаких перекуров! Категорически.

Тимашук демонстративно распечатал пачку, зажал сигарету в зубах. Прищемихин взглянул сурово, Тимашук помахал рукой:

— Ложная тревога, сержант. Пожую…

— Гляди у меня!

Когда крепь установили, Градов позвал пиротехников:

— Старшина! Отводы есть?

— Никак нет! Хлопцы в порядке, оснований для недопущения к работе не имеется. Веселые, здоровые. Беседовать с личным составом будете?

Офицер прошел вдоль шеренги.

— Как самочувствие? Жалобы есть? Пожелания?

— Есть пожелание, — Горбач умильно уставился на Градова, прикрыл выразительные выпуклые глаза густыми ресницами. — Пивца бы холодненького…

— Я бы тоже не отказался…

— Да? А мы думали, вы только минеральную водичку употребляете.

— За чем же дело стало? Командируем Солёнова, он специалист. Вася, канистра пустая есть?

— Пустой нету. Порожняя.

— Ташшы!..

— Пиво — штука невредная, особенно по такой жаре. Но есть дела поважнее. Займемся бомбой. — Градов быстро задал несколько вопросов специального характера, напомнил о мерах безопасности, спрашивал, выполняя требования инструкции, уверенный, что знают все. — На сей раз боеприпас попался особенный, такие встречаются не часто. Авиационная бомба с удлиненной головкой взрывателя. Фашисты подчас применяли такие.

— Что за зверь и как с ним бороться? — наморщил лоб Солёнов. — На занятиях о них вроде не рассказывали.

— Объясняли, Вася, ты прослушал. У меня записано, — возразил Бычков. — Вещь интересная, оригинальная.

— Век бы этой оригинальной не видать! — вздохнул Доценко. — Бисово заделье.

— Такие бомбы иногда встречаются, — повторил Градов. — Под удлиненной головкой скрыт взрыватель, маркировки не видно, а головка скрывает секрет взрывателя.

— Хитро придумано, — произнес Тимашук, — будто специально для нас.

— Вернее, против нас, — поправил Градов. Он не выносил, когда его перебивали, но не одернул солдата, не хотел портить настроение перед операцией. — Гитлеровские конструкторы-оружейники, создавая такие бомбы, намеревались помешать противнику ликвидировать боеприпас или значительно затруднить процесс обезвреживания.

— Долгоносую бомбу изобрели, подонки, — возмутился Горбач. — Пиротехников захотели угробить. Просчитались — нас на козе не объедешь.

— Противник хитер и коварен, — сказал Бычков. — Но и мы не лыком шиты. Справимся, ребята?

— Конечно! Мы эту пакость запросто!..

— Отставить шапкозакидательство! — вспылил Градов. — В нашем деле лихость — преступление! Трезвый, математически точный расчет, холодный, бесстрастный анализ, четкие действия — вот залог успеха. Кто к этому не готов — шаг вперед!

Солдаты виновато умолкли. Командир взвода взглянул на часы.

— Прищемихин! Принять зачет по мерам безопасности. Исполнение доложить. Старшина, проследите!

— Есть!

Через час сержант доложил о готовности взвода приступить к работе. Градов приказал солдатам построиться.

— Уставшие, морально не подготовленные — выйти из строя!

Шеренга не шелохнулась.

— Хорошо. Товарищи, вы неплохо работаете, точно и аккуратно выполняете приказания. Ответьте, пожалуйста, честно, как командиру, как другу: может, кого-нибудь освободить по… личным мотивам? Не стесняйтесь, за этим не последует порицание или упрек. Мы все — одна семья, скрывать друг от друга ничего не должны. Еще раз прошу подумать и взвесить свои возможности, учесть каждую мелочь. Сегодня вам придется работать в особых условиях. Будьте предельно внимательны! Не спешите! Если что непонятно, спрашивайте, я буду с вами. Обо всех сомнениях докладывать немедленно. Работать будете в шахте, под землей. Проверьте противогазы, будьте готовы в них работать. Удачи вам, ребята!..

Бурочкин, Коркин и Бычков устанавливали крепь. В штольне глухо стучали кирки, прокладывал ход к бомбе расчет Юрского. Подошел Градов, придирчиво осмотрел, ощупал брусья, приказал заменить один, треснувший, и скрылся в темноте штольни.

— Теперь мы шахтеры, — сказал Коркин. — До чего тут жарко, ребята! Духота!

— Пробиваемся к центру Земли, — заметил Бурочкин. — Скоро до магмы доберемся.

— Ровнее ставь подпорки, — напомнил Бычков. — Шутить будешь после.

— Есть, товарищ Сережа! А любопытно посмотреть на эту штучку с длинным носиком.

— С удлиненным, Витюша…

— Один черт. Руки чешутся…

— Какой резвый наш Бурочкин, — засмеялся Коркин. — Неудержимо рвется в бой.

— Рвется, — Бычков подпер стойку плечом. — Но надо с умом. Иначе дорвется, нарвется и взорвется.

— Чирий тебе на язык, рифмоплет!

Вернулся Градов. Заметив, что треснувший брус не сменен, рассердился. Солдаты подняли брус, Градов помог его подогнать. Работал умело, но зацепился за какой-то гвоздь и порвал рубашку. Скорбно осмотрел дыру, раскачал крепкими пальцами злополучный гвоздь, выдернул и молча удалился, оставив пристыженный расчет.

— Вот так, — сказал Бурочкин. — Наглядный урок. Позорище! Проверять надо брусья.

— Очень самокритично, — пробормотал Коркин. — А все ты, со своим «длинным носиком». Заморочил голову!

Прыгала смена. Пиротехники вылезли из штольни. Вечерело.

Подвезли ужин. Солёнов покрикивал на солдат, торопился засветло сгонять к речке, вымыть котлы. Солдаты расселись на обочине, с наслаждением хлебали густой, наваристый гороховый суп с салом. На дороге показались коровы. Градов подозвал Горбача:

— Дежурный! Это что такое?!

— Скоты пожаловали, товарищ лейтенант.

— Неграмотные, — уточнил Юрский. — Не читали, что посторонним сюда вход воспрещен.

— Стадо возвращается с пастбища, — сказал Тимашук. — Домой идут.

— А дома заперты. Хозяева эвакуированы.

— Прикажете не пускать? — дурачился Горбач. — Разрешите объяснить ситуацию? Врежу промеж рогов — сообразят.

Коровы одна за одной, покачивая тугим выменем, важно продефилировали мимо часового в деревню. Градов, чертыхнувшись, послал за старшиной. Доценко вылез из штольни, отряхнулся.

— Прибыл по вашему приказанию. Супа не хватило?

— Н-нет. — Неудобно отрывать старшину от работы. Градов мялся, что было на него не похоже. — Коровы объявились. Прибыли с луга, с поля, — словом, оттуда, где получают довольствие. — Подобие улыбки скользнуло по сухому лицу офицера. — В сельском хозяйстве я профан… Домой животные не попадут, разбредутся или в лес уйдут. Пропадут. Как хозяева не позаботились? В спешке, наверно, забыли, сараи позапирали; придется солдат послать, пусть откроют, пустят коров…

— На дворе поночует скотиняка. Зараз лето. Тут другое, командир, — коровы не доены.

— Ну и что?! Потерпят.

— Как можно?! Худобу доят вовремя. У коровок свой устав внутренней службы. Прикажите солдатам…

— Солдатам?! Доить коров?! Да вы в уме?

— Придется, командир. А як же иначе? Треба доить, сиси набухнут.

Градов потерял дар речи. Потом проговорил неуверенно:

— А может, все-таки подождут? Утром бомбу увезем, вернутся хозяева, подоят…

— Нельзя, командир. Захворают коровы.

Градов молчал, подавленный свалившейся заботой. Доценко, тая под усами усмешку, успокоил:

— Не волнуйтесь, командир. Сделаем в лучшем виде. Хлопцев я проинструктирую, ще и молочка попьем. Парного!

— Никакого молока! — вскипел раздосадованный Градов. — Все оставить в домах! До капли!

Отделение Прищемихина послали в деревню. Уставшие пиротехники, услышав о столь невероятном задании, растерялись.

— Как доить, братцы? — сокрушался Бурочкин. — Толком объясните, за что дергать?

— Валяй за все, что мохнато!

— Можешь за хвост — коровы это обожают.

Инструктаж вызвал немало веселых минут. Горбач катался от смеха по траве, весь вымок: выпала зернистая роса. Солдаты изощрялись в шутках. Градов не знал, смеяться вместе со всеми или негодовать. Один Тимашук отнесся к поручению серьезно.

С шутками, смехом дошли до деревни, разбрелись по дворам. Шуточки кончились — коренные горожане не знали, как к коровам подступиться.

Бурочкина сержант послал разыскивать по дворам ведра. Солдат вскоре вернулся. У сарая на бочке восседал Горбач, Тимашук привязывал к забору коровенку.

Горбач обрадовался:

— Приволок посудину? Порядок. Представление начинается. Товарищ потомственный дояр, разрешите начинать? Эй, Маруська, не уклоняйся. Стой! Стой, тебе говорят, холера косматая!

Горбач доил неумело, корова раздраженно махала хвостом, скашивала выпуклый фиолетовый глаз. Горбач приноровился, осмелел.

— Тимашук, командуй. Буду дергать по счету «раз-два». По-военному. Смотрите, ребятишки, уже четверть ведра нацедил. Вот оно, молочко!

— Из тебя толк выйдет, — одобрил Тимашук. — Тренируйся.

— Толк выйдет, бестолочь останется… Раз-два, раз-два, Маруська, не брыкайся!

Бурочкин понес ведро в соседний двор. Там Коркин под присмотром Прищемихина, заканчивал последние приготовления. Взяв ведро, начал доить. Сержант присвистнул:

— Соображаешь, Михаил!

— Стараюсь.

— Продолжай в таком же духе. Мне здесь больше делать нечего. Идем, Бурочкин.

В соседнем дворе один-одинешенек работал Юрский. Он отыскал большую стеклянную банку и примащивал ее на земле, поругивая малорослую коровенку с белой лысинкой на лбу и крутым сбитым рогом.

— За что клянешь животную, Олежка? — улыбнулся Прищемихин.

Юрский выпрямился, потирая усталую спину.

— Озорная попалась. С характером. Команды «смирно» не понимает, вертится. Пришлось привязать покрепче, вроде успокоилась.

— Тогда начинай. Двумя руками. Сильно не дави.

У ворот протяжно мычала корова. Прищемихин протянул ей хлебный мякиш.

— Твоя, Бурочкин. Показать, как доят?

— Понятно. Ты иди…

Прищемихин покурил и ушел. Бурочкин облегченно вздохнул — не хотел, чтобы за ним наблюдали. К вящему удивлению, все обошлось хорошо, корова стояла спокойно. Солдат снял с бельевой веревки полотенце, забытое хозяевами в спешке, накрыл ведро, поставил на столик на веранде: вернутся хозяева — распорядятся.

На обратном пути повстречал Горбача. У того, как всегда, важные новости:

— Комсорг что удумал! Попалась ему какая-то дикая, хвостом машет и машет. Сережка хотел ей к хвосту кирпич привязать, да спохватился: влепит кирпичом по уху — откинешь сандалии. Хвосты мускулистые, вроде литого резинового жгута, кнутом хлещут.

— Но привязал?

— Привязал. Хвост к рогам. А корова обиделась — и копытом по ведру.

Утром в штольне застучали кирки; когда стихло, вылез Прищемихин, перемазанный, волосы — паклей.

— Земляные работы закончены, доступ к боеприпасу открыт.

— Тип? Калибр?

— В заявке правильно написали. Авиационная бомба, полутонная. Внешне как обычная, головка вытянутая.

— Удлиненная!

— Так точно, товарищ командир.

Градов и Доценко полезли в штольню. Посовещавшись, решили извлечь боеприпас на поверхность, а после избрать способ обезвреживания. Прищемихин и Бычков обвязали бомбу тросом и крепкими веревками.

— Внимание, товарищи! Бомбу выносите из штольни осторожно. Не ударяйте, не стукайте. Ни в коем случае не бросайте, как бы тяжко ни пришлось! — напутствовал Градов.

В подземный коридор набились солдаты. Дышать стало трудно, воздух быстро портился. Градов приказал лишним уйти. Пиротехники подчинились неохотно. Двое направились к бомбе; внезапно Прищемихин, шедший впереди, остановился.

— Что такое?

— Тихо! — Сержант вытянул голову, и сердце сжала тревога. — Дым!

Солдаты ощутили горький, едкий запах. Горит крепь!

Бурочкин вцепился в плечо Коркина, Юрский закашлялся. Тимашук напряженно вглядывался в коридор, подсвеченный переносными лампами: вдали колыхались белесые рваные полосы…

— Юрский! Доложи командиру: в штольне… — Прищемихин не сразу нашел нужное слово, — возгорание…

Дым наползал, его почувствовали солдаты у входа в штольню. Дым растекался, затоплял штольню от пола до потолка, густел. Оттолкнув Юрского, Градов побежал навстречу белесой мути.

— Где очаг? Прищемихин!

— Впереди, товарищ лейтенант. За углом.

— Люди все здесь?

— Там Горбач, — упавшим голосом пробормотал сержант. — Я приказал ему остаться возле бомбы.

Градов рванул из сумки противогаз.

— Двое за мной, остальные на месте. Надеть противогазы!

Градов натянул противогаз и кинулся вперед. Бычков, Юрский — за ним. «Какое несчастье, — мелькнуло у Бурочкина. — Крикнуть? Не отзовется, не услышит. Может, Горбач без сознания? Отравился дымом? Впрочем, у него есть противогаз». Но Горбач не воспользовался противогазом. Огонь полыхал поблизости, отрезав путь к отступлению, но дым тянуло в выходному отверстию, не в его сторону. Горбач облизывал губы…

Огонь может подобраться к бомбе, воздушный поток переменится и погонит пламя на боеприпас. Бежать? Проскочить, прорваться через огненную завесу? Пожалуй, опасный участок удастся проскочить. Тем более в противогазе. Покинуть пост? А приказ? Оставить пост без приказа? Но если огонь повернет, чем сбивать пламя? Пятьсот килограммов взрывчатки! Пыли не останется… Пробежать через огонь можно, но что скажут товарищи, командир? Как потом смотреть им в глаза? Выходит, он струсил? Командир считает его недисциплинированным солдатом, не раз пререкался со старшиной, а как схватывался с Прищемихиным! Ничего, пусть думают, что хотят, дисциплину и воинский долг Горбач понимает. Вот сейчас положение пиковое, а Горбач на посту, приказ выполняет в точности. И будет выполнять, пока не сменят, не уйдет никуда. Он пощупал бомбу, отдернул руку. Нагревается! Колени задрожали, солдат лихорадочно принялся подгребать песок, пытаясь засыпать бомбу, укрыть от огня, — защита, конечно, слабая, и лопаты нет…

Позади затрещало, Горбач вскочил, ударился головой о низкий потолок.

— Ух черт! Повернул!

Гулкая стена огня наступала. Занимались доски крепи. Огонь приближался.

Солдат сорвал гимнастерку. Хлестан по бревнам, осыпая земляные стенки, исступленно топтал змеистые лохматые огненные языки. Жгло голые плечи, грудь, текли слезы, горячий воздух рвал легкие, обжигал. Горбач размахивал тлеющей гимнастеркой, гулко хлопал по земле. Издали — будто человек половик выколачивает…

В сплошном дыму Градов не разглядел метавшегося солдата и сбил его с ног. Схватил, пихнул Прищемихину. Сержант поволок Горбача, как ребенка. Градов обсыпал песком пылающие столбы, Юрский черпал песок пилоткой, высыпал на бревна, брызгающие шипящей растопленной смолой, и снова наполнял песком пилотку. Хлестнула, запарила на бревнах вода — подоспел Бурочкин с ведром. Доценко поднес второе…

Солдаты яростно дрались с огнем. О бомбе думать некогда, уничтожали пламя. Градов не различал солдат, все в противогазах. Один Доценко, почему-то без маски, хрипя, давясь приступами рвоты, колотил по бревнам широкими черными ладонями.

Градов пытался командовать — солдаты не слышали, маска глушила слова. Офицер показывал, что нужно делать, первым бросался на опасный участок, но солдаты справлялись сами, опережали его, подмечали то, что он не видел, и постепенно Градов стал таким же рядовым участником схватки, как и они.

Но он оставался командиром. Обгоревшая доска нависла над головой, облитой серой резиной маски, — Градов одним прыжком перемахнул расстояние, отделявшее его от солдата, сбил доску кулаком, отпихнул бойца.

Они сражались, его ребята, его мальчики, боевые друзья. С ними ничего не должно случиться. Их надо сберечь во что бы то ни стало. Никто не должен пострадать. Ни один солдат. Его солдат!..

Градов бил ладонями по спинам, тушил тлеющие гимнастерки; выхватив у кого-то ведро, окатывал ближайших, поднял упавшего солдата, потащил к выходу, решив, что боец получил травму, но «травмированный» неожиданно вырвался и присоединился к остальным.

Они сражались, его солдаты, вчерашние школьники, студенты, рабочие, колхозники, мальчики, сетовавшие, что поздно родились, роптавшие на судьбу, что не дает совершить подвиг. За школьной партой с восхищением смотрели они на фронтовиков-ветеранов, рассказывающих на уроках мужества о войне. Как завидовали им мальчики! Теперь они сами в бою…

Градов следил за солдатами, а того не замечал, что бойцы опекают его. Кто-то рослый, плечистый отобрал у офицера обгоревшее бревно и уволок в сторону с дороги; юркое существо в противогазе выхватило огнетушитель, ловко сбило пеной пламя со стойки. Кто это? Градов всмотрелся, но заметил лишь озорной, веселый глаз, перечеркнутый трещиной лопнувшего стекла очков.

Они оберегали командира, грудью заслоняли, как на фронте, и хотя знали войну лишь по книгам, фильмам да рассказам ветеранов, действовали так же решительно и смело, как фронтовики.

Грязные, мокрые, в обгоревшем, порванном обмундировании, выбрались солдаты из штольни и, глотнув воздуха, устремились обратно. Солёнов и Прищемихин протянули брезентовый рукав с брандспойтом, Тимашук с Коркиным качали переносную помпу; рукав вспух, по нему толчками побежала вода. Бычков притащил огнетушители, сунул один Бурочкину, и солдаты снова нырнули в густое дымное облако. Огонь слабел, распадался на отдельные очаги, сжимался, подобно шагреневой коже. Его топтали, вбивали в пыльную землю; обгоревшие бревна и доски крепи рассыпались в черный порошок, хрустели под сапогами уголья…

Последний короткий язык бурого пламени, пыхнув, погас, но солдаты еще долго метались по штольне, затаптывали, заливали водой тлеющие угли. Белый пар, перемешанный с густым удушливым дымом, горячим плотным мировом висел в штольне, обволакивал, пропитывал пропотевшую, грязную, мокрую одежду; сквозь дыры краснело ожогами тело…

Пиротехники выбрались из штольни, сорвали противогазы, но укладывать в сумки не стали — не было сил.

— Кидайте на землю. Потом…

Отдышавшись, Доценко проговорил:

— Старые люди кажуть — слава богу. Сорвали огню голову.

— Да, — лязгая зубами, выдавил Бурочкин, — грохнуло бы сейчас…

Его била крупная дрожь.

— Дым гирше, чем та бомба. Два кубометра крепи сгорит, а дым отравит коридор в два километра.

— Отчего загорелось, Семен Михайлович?

— Искра… Ветошь затлела. Кто-то киркой по камню попал. А дерево сухое.

Из штольни выбрался Градов; никто не видел, когда он туда ушел, желая удостовериться, что пожар потушен. Командир походил на опереточного дьявола.

— Старшина! Горбачу помощь оказана?

— Перевязали.

— Отправить в больницу! Солёнов, отвезете.

Горбач сидел на расстеленном бушлате, жевал горбушку с колбасой.

— Не хочу! Завязали — и ладно.

— Пусть врач посмотрит…

— Нужен он! Уже не болит.

— Разговоры! Солёнов, выполняйте.

Пиротехники отдохнули, пришли в себя. Градов снова полез в штольню. Мокрые бревна крепи еще дымились. Убедившись, что огонь не вспыхнет, приказал надеть противогазы.

…Бомба лежала на куче влажной земли, вынутой из штольни. Солдаты с любопытством рассматривали ее. Под яркими лучами солнца сигарообразное тело поблескивало, отбрасывало на лица тусклые текучие блики.

— Вот так, — разочарованно протянул Юрский. — Сколько сил положили — пожар гасили, в противогазах парились — и ради чего? Голый примитив!

— А ты рассчитывал наткнуться на неизвестный доселе боеприпас, совершить открытие, в научный журнал написать? — поддел Бычков. — Просчитался, Олежка. Но не умаляй достоинств этой носатой. Мы такую еще не видели, с профессиональной точки зрения бомба представляет для нас известный интерес.

— Не спорьте, ученые. — Солёнов ножом поддел застрявшую в ладони занозу. — Для меня интерес представляет более важный вопрос — когда обед? У кого какие соображения?

— Подавляй животные чувства, Вася. Терпи.

— Стараюсь. Но терпелка на исходе.

— Что ж, — сказал Градов, — поразмыслим, как действовать. Поначалу полагается разобраться со взрывателем, определить сущность главной детали.

— Потом, ухватившись за основное звено, вытащить всю цепь. Диалектика.

— Верно, Юрский. Но зачем поставлена удлиненная головка? Придется познакомиться с ней поближе. — Градов чистой сухой тряпкой обтер головку взрывателя, сел на чурбак. Солдаты склонились над бомбой.

— На головке римские цифры! — воскликнул Бурочкин. — «Один-два-три». Что они означают?

— Не будем Спешить с выводами. Повернем боеприпас. Ну, дружно! Что теперь наблюдаем, Бычков?

— Открылась еще цифра. Арабская. «Пятьдесят шесть». Мелким шрифтом.

— Все ясно, товарищ лейтенант: обозначен номер взрывателя.

— Правильно, Витя, — поддержал Тимашук. — Мы пятьдесят шестой проходили, разряжали. Весной.

— Старый знакомый, — добавил Коркин. — Чтоб ему провалиться!

— Точно, точно…

— Разрешите извлечь? — Прищемихин ждал, командир отвечать не торопился. Солёнов подмигнул.

— Тихо, граждане! Чапай думает…

Градов встал:

— Всем отойти от боеприпаса!

Офицер ходил по подрывной площадке. Грыз соломинку. Не нравилась авиабомба, что-то настораживало, но что? Подошел Доценко:

— Разрешите присоединиться? Не помешаю? Ходить будем в ногу.

Прошлись до конца площадки. Повернули.

— Ну, як?

— Да так…

— Ото ж и я думаю. Шось тут таке…

— Что именно?

— Шось е. Дуже все просто. Удлиненная головка для чего служит? Шоб взрыватель спрятать и противник не определил, какой номер и тип поставлен. Правильно излагаю?

— Абсолютно.

— А в цей чертяке и головка е, и номер. Специально для нас, чтобы поменьше потели. Пожалуйста, советские пиротехники: пятьдесят шестой номерок, разряжайте подарочек. Мы станем ковырять цей пятьдесят шестой, а под удлиненной головкой совсем другой номерок прописан. Нас — в брызги! Поделом дурням!

— Ловушка?!

— Похоже. Командир! Хлопцев в укрытие отошлите. На всякий случай. А мы почешем этого порося.

— Нет, Семен Михайлович! Опять вы за свое? Один расчет возьмем. Пусть учатся солдаты, придется же когда-нибудь работать самостоятельно.

— Це так, но без хлопчиков спокойнее.

— Мы на войне, старшина!

* * *

Градов взял пневматическую дрель, приставил к головке взрывателя. Быков, Юрский и Тимашук следили за каждым движением командира. Градов просверлил отверстие.

— Старшина, стержень!

Металлический стержень, проскользнув в отверстие, уменьшался, тонул в крохотном колодце.

— Уперся во взрыватель. Готово.

— Хорошо. Бычков! Выворачивай зажимное кольцо. Доценко, нажимайте стержнем на взрыватель, удерживайте в неподвижном состоянии, иначе его вытолкнет пружиной из запального стакана.

Доценко налег на стержень, кровь прилила к лицу. Бычков завертел специальным ключом, снимая кольцо.

— Внимание! Поднимайте головку взрывателя. Какая марка, Тимашук?

— Не могу произнести. Неприлично.

— Что-о?!

Юрский перегнулся через плечо Тимашука:

— Маркировка «XYZ-91».

— Все ясно, — выдохнул Градов. — Опускайте головку.

В лагерь вернулись вялые, измотанные.

— Умыться бы…

Бурочкин поливал из котелка, Градов старательно вымыл руки, шею, потное лицо. Долго вытирался вафельным полотенцем. Потом мылся Доценко.

— История, хлопчики! «Девяносто один» — це вам не «пятьдесят шесть». Це совсем другая музыка…

Начался заключительный этап работ. Механизмы не применялись, самый надежный, осторожный, умелый, «мягкий» инструмент — солдатские руки. Руки и плечи. На плечах груз доставят к машине.

Шли медленно, в ногу. Старшина командовал. Спотыкаться, оступаться нельзя. Скользить нельзя. Нельзя, даже когда ноги разъезжаются на влажной глине. Нельзя…

Градов нес бомбу в паре с Бычковым. В затылок дышали Коркин и Тимашук. Несли бомбу Бурочкин, Юрский, Прищемихин, Солёнов. Отсутствовал один Горбач: его оставили в больнице.

Остановились у машины со спущенными бортами. Бомбу уложили на мокрый песок. Солёнов сел в кабину, Градов рядом, солдаты забрались в кузов.

…Когда в карьере грохнул сильный взрыв, закурили. Доценко сказал:

— Да, хлопчики, «девяносто один» — це не «пятьдесят шесть»!

— Плохое число — пятьдесят шесть, — добавил Юрский.

— Для кого как, — уточнил старшина. — Для нас — дохлое.

* * *

Зной. В воскресенье Бурочкин и Коркин пошли купаться. Озеро на окраине городка. К берегу сбегает сосновый бор, узкая полоса пляжа отделяет его от зеленоватой воды. Солдаты разделись, легли на горячий песок.

— Ты неплохо загорел, — завидовал Бурочкин, — а я — молочный. Даже неудобно, здесь все такие бронзовые.

— Переживут бронзовые. Не грусти, поедем на задание — загоришь.

— Скорей бы. Неделю бездельничаем.

— На наш век работы хватит. А вот и Юрский!

— Привет курортникам!.. Как водичка? Купались? Ну и молодежь пошла! О, сосна зацвела. Вода ярко-зеленая, обычно это бывает позднее.

Юрский разбежался и, описав красивый полукруг, нырнул. Вода прогрелась недостаточно. Бурочкин, поплавав, плюхнулся на горячий песок. Ребята бултыхались у берега, плескались, брызгались, потом уплыли на середину. Вернулись замерзшие.

— Ух! Ледяная… Здесь ключи бьют.

— Вздор! Никаких родников…

— Мишка, не спорь, я точно знаю.

— Ну и знай. А спорить мне лень.

Они задремали. Бурочкин рисовал на влажном песке причудливые иероглифы. Когда наскучило, потянул Юрского за ногу:

— Не храпи.

— Отстань.

— Ты уже задымился!

— Отцепись, злодей. Дай полежать спокойно.

— Не дам! Покой нам только снится.

— Олух! В кои веки на пляж попали. Дай отдохнуть, бессовестный! Мишка, держи его, он меня истязает!

— Тебя надо немножко поистязать — жирный до неприличия. Солдат должен быть стройным, с красивой спортивной фигурой, а у тебя холка, как у призового хряка, — сала на три пальца.

— За такие слова душу вытрясу!

Коркин и Юрский катались по берегу, поднимая тучи песка; Бурочкин вертелся рядом, захлебываясь от смеха.

— Чемпион взвода удачно провел бросок через бедро. Чемпион отделения на ковре, пардон, на песочке, в изящной позе раздавленной лягушки. Борьба по принципу: кто кого и кто чем. Как разнообразны приемы! Основные элементы боевого самбо, нанайской национальной борьбы и китайского народного танца «схватка дракона с законом»…

Комментатор увлекся, не заметил преступного сговора и кубарем полетел в озеро. Отплевываясь, выбрался на берег:

— Неспортивно! Всех дисквалифицирую!

Утомившись, задремали под ласковыми лучами солнца. Вскоре Юрский затормошил товарищей:

— Боевая тревога!

— Дай поспать! — простонал Коркин.

— Дома поспишь, лентяй. Открой сонные вежды, тетеря! Смотри, кто идет! Это Натали!

— Какая Натали?

— Первобытный! Предмет воздыханий Тимашука. Толька от нее совсем рехнулся.

Стройная девушка шла по пляжу, отыскивая свободное место. Коркин оживился.

— Она! Лицезрел их с Толькой в городе. Хороша! Повезло парню.

Коркин отряхнул прилипший песок, пошел навстречу и вернулся с девушкой.

— Знакомьтесь, Наташенька, друзья-однополчане. А это — самое очаровательное создание в нашем захолустье. Оставайтесь с нами, Наташенька, здесь удобно и не столь многолюдно.

— С удовольствием.

Девушка сбросила простое ситцевое платье, купальный костюм плотно обтягивал красивую фигуру. Ребята переглянулись.

— Ох, и позавидует нам Толя! Печальна участь товарища Тимашука, — сказал Юрский, — стоит с автоматом на посту, у пояса штык, в полном снаряжении, несет караульную службу, и ни одна муха не пролетит на священную и неприкосновенную территорию нашей части. Наташа, не обижайтесь, солдат не виноват: служба. И не унывайте, мы будем вас развлекать.

Юрский сыпал шутками, не отставал и Коркин; Бурочкин изредка вставлял два-три слова. Наташа держалась свободно, весело смеялась и была уже со всеми на «ты».

— Никак не ожидала встретить Толиных друзей!

— Хорошие у него друзья, верно? Скромные, талантливые…

Юрский рассказывал об институте. Наташа училась заочно. Общие темы не иссякали, но Юрский вспомнил, что обещал позвонить домой, и, извинившись, помчался на переговорный пункт. Солдаты проводили девушку. Прощаясь, Коркин сказал:

— Не огорчайся, Наташенька. Анатолий наверняка расстроен. В следующее воскресенье увидишь его.

— Конечно, мальчики. Передайте — в воскресенье на старом месте. Не забудете?

— Как можно! Обязательно передадим. Ты не переживай, он парень закаленный, ждать умеет. Два года ждал…

— Два года?! Кого?

— Не «кого», а «чего». Желанной свободы. В исправительной колонии.

Что за странные шутки? Смуглый черноволосый парень серьезен и как будто смущен. Неужели правда?!

— Толя?! Не может быть!

— Разве он не рассказывал? Неужели?! Выходит, я проговорился? Фу, как нескладно! Извини, Наташенька, Я не хотел…

— Как это случилось?

— Нет-нет, не спрашивай, больше ничего не скажу!

Коркин выглядел расстроенным, огорошенным. Едва девушка ушла, Бурочкин толкнул Коркина в грудь:

— Ты что наделал?! Кто тебя за язык тянул? Знаешь, что теперь будет?

— Действительно, скверно получилось. Вырвалось как-то… Шли, болтали…

— «Болтали»! Ты человеку жизнь испортил!

— Брось, Витя! Не сгущай краски. Ничего не изменится. Думаешь, Наташа теперь перестанет с ним встречаться? Как бы не так! Рано или поздно она все равно бы узнала.

— И пусть. Но от Тольки! Одно дело, когда он расскажет, другое — когда выложил ты.

— Не вижу разницы. Я открыл девчонке глаза. Что плохого?

— Бесчестный поступок!

— Ах, вот как! Значит, я солгал? Выдумал, что Тимашук сидел в тюрьме? Нет, Витя, я сказал чистую правду, а правду нельзя утаивать в любом случае — это действительно не честно. И ты меня осуждаешь? Что я сделал плохого? Ну, протрепался по-мальчишески, бывает. Никто не умрет, дружить они будут по-прежнему, зато не станет промеж ними тайн. Если судить трезво — я Анатолию помог, снял с плеч груз. Тайна угнетала, Анатолий ломал голову, как сказать Наташе, я это сделал за него. Он благодарить меня должен!

— Слушай, Мишка, ты действительно не понимаешь, что натворил, или притворяешься? Ты же страшно навредил, напортил товарищу. Твой поступок…

— Необдуманный…

— Пусть необдуманный, но мерзейший и оборачивается большой подлостью!

— Ну, знаешь… Выбирай выражения. Так и обидеть недолго. Зря кипятишься, Виктор, — кто тебе этот колхозник? В чем дело, Бурочкин? Неужели из-за необдуманных слов ты готов разрушить нашу дружбу? Тебя же это не касается. И, повторяю, ничего страшного не произошло.

— Да, меня не касается. Другого. Но разницы не вижу. А насчет необдуманных слов, извини, не верю. Логичнее предположить обратное. Все ты, Коркин, обдумал и взвесил! Обмозговал заранее, расчетливо и трезво. Обдуманно нанес удар. Ты ненавидишь Тимашука, но ты осторожен. На открытое столкновение не решаешься, бьешь из-за угла, беззащитного. В самую уязвимую, болезненную точку.

— Перестань, фантазер! Зачем передергиваешь?.. «Болезненную»! Этого борова пушкой не пробьешь. «Беззащитный»! Попался бы ты этому беззащитному в темном переулке!

— Ты… ты подлый сплетник!

— Неверно! Что есть сплетня? Выдумка, брехня, сплошное вранье. А я соврал? Выдумал? Сочинил небылицу? Обманул девушку? Нет. Я ничего не преувеличил. Наоборот, я о многом умолчал. Мог поведать в подробностях, за что сидел ее благоверный. С какой шпаной связался! Наслышан о его художествах. Если хочешь знать, я помог Стальнозубому. Наташа решит, что осудили случайно. Бывает…

— А если она так не подумает?

— Подумает. Наташа ведь  х о ч е т  о нем хорошо думать, — значит, найдет смягчающие обстоятельства, оправдание поступкам Анатолия. Любить — значит прощать. Наташа простит Тольку, хотя он этого совершенно не заслуживает.

— Ты уверен?

— Обязательно простит. А ты рычишь как тигр. Объективно, я пользу принес обоим. Наташа меня благодарить должна — просветил. Ты не прав, Витя, возражения твои необоснованны, ты совершенно не знаешь жизни.

— Зато ты — профессор по житейским вопросам! Не с той поры, как лычки повесил?

— Грубо и неубедительно. Кстати, лычка и у тебя есть, где логика? Твои наскоки я отметаю, потому что отстаиваю правду. За нее люди жизни кладут. Правду не все любят, особенно горькую, когда она глаза колет.

— Правда тоже не всегда полезна. Иногда приносит вред.

— Раковым больным, безнадежным. Ложь во спасение. Мерзость! Нужно знать правду, какой бы горькой она ни была. Всегда, везде, при любых обстоятельствах говорить только правду. Ложь отвратительна по своей поганой сущности, так-то, Витя! А ты меня ругательски изругал отборной руганью.

— Позер ты, Коркин. Артист. Распалил себя монологом, а на душе у тебя другое. Холодное…

— Думай как знаешь…