— Ну и местечко! — Горбач восхищенно прищелкнул пальцами. — Жаль, Вася остался внизу, эдакую красоту не увидит.

Бычков в Юрский согласились. Место действительно чудесное — высокий, поросший сосновым лесом холм круто ронял скаты к луговине, где змеилась тихая, удивительно прозрачная речка. Холм терялся в бору, мачтовые сосны, меченные стреловидными порезами, покрытые коркой засохшей смолы — здесь брали живицу, — тихо гудели. Краснел сочными ягодами густой малинник.

Бычков, старший расчета, скользнул рассеянным взглядом по крутому, изрезанному вешними теклинами песчаному скату.

— Век бы отсюда не уходить… Бери, Олег, миноискатель.

— Эх ты, — укоризненно сказал Юрский, — такую идиллию рушишь.

Солдаты полезли вверх, Горбач горстями рвал спелую малину, бросал в рот.

— Ягодки не обронит, — упрекнул Юрский. — Нет бы товарища угостить. Эгоистическая натура.

— Неправда, я добрый. Разиньте ваше… вашу… — Горбач подобрал сухую шишку. — Распахните, пожалуйста, пошире.

— А ты и верно добряк. Спасибо, сам ешь.

Бычков, оскользаясь на текучем песке, посматривал вверх. Сегодня выпало работать одним. Командир взвода, не раз внушавший, что пиротехник должен в случае необходимости действовать самостоятельно, приказал Бычкову выехать по заявке с тремя солдатами. Бычков волновался: сегодня он — командир, обязан руководить операцией, отвечать за ее исход, за жизнь каждого бойца.

Градов не считал задание сложным. Лесники нашли возле песчаной пещеры, на склоне холма, артиллерийский снаряд. Градов осмотрел его, снаряд слегка заржавел, но в общем сохранился неплохо, возни с ним не будет, можно поручить расчету самостоятельное задание. Лейтенант приказал Бычкову отобрать двух помощников, дал спецмашину.

— На всякий случай «просветите» высотку. Может, еще что-нибудь найдете. Держите связь с сельсоветом, договоренность есть, вам помогут. Я останусь в части. Считайте, что меня нет.

— Это выше наших возможностей, — засмеялся Юрский. — Не дай бог привыкнем. Коечку не так застелешь — кто нарядик подкинет? Нет, так нельзя. Это противоестественно.

Возле пещеры подгнивший, покосившийся крест. Горбач удивлялся:

— Могила! Интересно, кто здесь похоронен?

— Пожалуй, никто, — ответил Юрский, бережно опуская на траву миноискатель. — Крест старообрядческий, восьмиконечный. Здесь молились.

— Ты скажешь! До деревни километров тридцать. Что они, чокнутые, богомольцы, — в такую даль бегать? Нет, ребята, тут старинное захоронение, а может, клад закопан, Юрский, давай миноискатель, проверим!..

— Не дури, Горбач. Олег, лезь в пещеру!

Юрский взял миноискатель и нырнул в черное отверстие; шурша, посыпался песок. Бычков подошел к снаряду, подсунул под него ладони, поднял, осмотрел, отнес в сторонку, прикопал. Горбач пренебрежительно протянул:

— Из-за одной чушки машину гнать! Рвануть на месте — и дело с концом.

— Уничтожать будем на подрывной площадке. Но сперва поищем, может, еще что-нибудь найдем.

— Поищем, — откликнулся Горбач, — такая наша доля — искать.

— Тяжкая доля, — усмехнулся Бычков. — Пойду гляну, как там Олег…

Бычков скрылся в пещере.

Юрский медленно обшаривал пещеру, стараясь не задевать песчаные стенки. Проворные струйки песка текли, едва он касался сводчатого потолка. Пещера низковата, приходилось нагибаться; вскоре заболела шея, заныли ноги, а наушники молчали.

Солнце припекало. Горбач зевнул, отошел в тень, преспокойно улегся возле снаряда, задремал.

Юрский не успел уйти далеко, Бычков не торопился его догонять, внимательно осматривал стенки ж потолок пещеры, не проклюнется ли концевина снаряда? Но стенки безжизненно сухи, кое-где выползают шелушащиеся, перевитые узлами корни деревьев. Пахнул ветерок, мимо стремительно, подобно осколкам, пронеслись темные, мохнатые комки. Бычков отпрянул к стене:

— Уй, черт!

— Ты чего, Сережа? — навстречу вышел Юрский.

— Пролетело что-то…

— А! Мыши…

Бычков пожал плечами, Юрский расхохотался:

— Летучие, Сергунчик. Такие, с крылышками. Очень симпатичные. Их тут полно.

— Пойдем, посмотрим?

— Опоздал, Сереженька, я их потревожил, улетели. Но здесь есть на что поглядеть, шагай за мной.

Узким неровным коридором солдаты проползли дальше и оказались во второй пещере, просторной. Здесь можно стоять в рост, сверху сочился слабый свет. На стене острым предметом нарисован неровный квадрат.

— Тут! И, наверно, не один. Послушай!..

Бычков надел наушники, взял миноискатель. В наушниках сильно запищало.

— Ну что ж… Давай копать.

Маленькими саперными лопатками стесали кусок стены, — песчаные ручейки потянулись к ногам, засыпая головки сапог; еще удар лопатой, другой — и обнажилось черное, испещренное глубокими царапинами донце снаряда.

— Вот он!

— Аккуратнее, Сережа, рядом еще один.

— Вижу. Придется ножом…

Отложив лопату, Бычков вынул складной нож и принялся высвобождать снаряд из земляного плена; Юрский стоял рядом, готовый подхватить снаряд. Когда боеприпас наполовину обнажился, Бычков тихонько потянул его, снаряд легко вышел наружу.

…Солдат держал снаряд как младенца; пиротехника внимательно рассматривали находку.

— Прошел через канал ствола орудия, — констатировал Бычков.

— Н-да-а…

Солдаты хорошо знали: такие снаряды смертельно опасны, могут взорваться в любую секунду. Лучше всего их как можно скорее подорвать. Бычков опустил снаряд на песок у дальнего конца пещеры.

— Положим пока здесь, потом перенесем на подрывную площадку.

Через час возле снаряда лежало еще восемь. Юрский еще раз «просветил» пещеру, но наушники молчали. Солдаты выстроились цепочкой, Юрский остался в пещере; Бычков отнес снаряд в коридор, передал Горбачу, который вынес снаряд из подземелья.

Коридор узкий, извилистый, потолок низкий. Солдаты изрядно устали. Снаряды тяжелые, нести их нужно плавно, не спотыкаться. В одном месте — на участке Бычкова — снаряды приходилось поднимать над головой.

Немного отдохнули, Бычков встал, отряхнул брюки:

— Берем. Дистанция сто метров.

— По одному?

— Эх, Горбач! Инструкция что велит?

— Не нервничай, Сережа, он два не поднимет.

— Не подниму?! Спорим?!

Бычков прокладывал тропу. Первому всегда труднее. Тропинка петляла между сосен, обрывалась на крутом склоне. Пришлось лечь спиной на склон, прижав снаряд к груди. Когда Бычков заскользил вниз, зашуршал осыпающийся песок, сердце екнуло, но ноги коснулись упора, природа словно специально приготовила здесь удобную ступеньку.

Горбач на спуске дурашливо взвизгнул, за что получил жестокий разнос; Юрский проделал сложный маршрут, будто всю жизнь ходил только здесь. Внизу у машины их встретил Солёнов:

— Наконец-то! Заснули, что ли?

— Попробуй поползай в пещере — живот растрясешь.

— С нашим удовольствием! Садись, Горбач, в машину, а я тебя подменю.

— Нужна мне твоя тачка…

— Олежка, давай снаряд, стащу на площадку, отдохнешь.

— Гран мерси. Я не устал.

На Солёнова жалко смотреть. Томился от вынужденного безделья, худшего наказания не существовало, а товарищи, словно сговорились, не хотели отдыхать. Когда солдаты, сделав второй рейс, отправились за последней партией, Солёнов плюнул с досады, достал из кабины инструменты и, откинув капот, полез в мотор — лишний раз проверить не мешает.

Пиротехники стояли у пещеры, Юрский вздохнул:

— Сюда бы просто так приехать. Побродить по окрестностям. Живописное местечко. Сосны, смолой пахнет, горячей хвоей.

Юрский рассеянно улыбнулся и вытер пот белоснежным платком.

— Твои, Олежка? — Бычков с уважением глядел на товарища.

— Не имеет значения.

— «Горячая хвоя, как хмель, пьянит». Верно, ребята, Пахнет горячей хвоей!

— Смертью пахнет, — дурашливо протянул Горбач. — Не люблю этот запах… Интересно, мыши в пещеру вернулись?

— Иди посмотри.

— Дудки! Я их не уважаю… А ты, Сережка? О чем задумался? О девочках? Не вредно бы сюда с какой-нибудь кисой приехать — лес, речка, природа!

— О девочках после. Лучше скажи, откуда здесь снаряды? Неужели немцы собрали их на поле боя, оттащили в лес, спрятали в пещере? Зачем?!

— Кто о чем, а Сережка о снарядах. До чего же мне это осточертело! Снаряды, мины, бомбы, всякая взрывающаяся пакость, черт бы ее с кашей съел! Чего только люди не придумали для уничтожения себе подобных! Можешь ты, Серега, о чем-либо хорошем думать, о прекрасном, а не о разной дряни?

— Возможно, гитлеровцы собирались что-то подорвать, — предположил Юрский. — Люди экономные, собрали неразорвавшиеся снаряды, аккуратно сложили, подготовили для взрыва, а потом раздумали или турнули их наши.

— Я знаю, что тут произошло! — зачастил Горбач. — Здесь действовали партизаны. Насобирали снаряды, хотели фашистам фейерверк устроить. И тогда…

— Хватит! — оборвал Бычков. — Берем последние…

— Последние?! Нам еще до конца службы снаряды да бомбы таскать не перетаскать. Ребята! А может, Сережка прав и это действительно наши ПОСЛЕДНИЕ? Ведь случится же когда-нибудь… кто-то должен ошибиться… Сколько веревочке ни виться…

Солдаты обернулись, поразил тон товарища: шалопаистый, дурашливый Горбач совершенно серьезен, чуточку печален. Солдаты хотели одернуть Горбача, прикрикнуть, отругать за дурацкие шутки, как не раз бывало раньше, но странное тревожное чувство овладело ими: Горбач сказал то, о чем каждый пиротехник не однажды думал. Втайне от друзей, командиров; прятал эту мысль, отгонял, стыдливо маскировал, но никогда она не покидала его, не исчезала бесследно. Разумеется, никто вида не подавал, стыдно говорить о таком. Даже Горбач, при всей его ограниченности, понимал это, принял неписаное правило взвода, но теперь не выдержал, высказал то, что тревожило каждого, и так искренне, что солдатам стало не по себе. Юрский помрачнел, куда подевалась его ослепительная улыбка.

— Между прочим, солдат отличается от штатских еще и тем, что умеет владеть собой, скрывать чувства, контролировать их. Умеет ломать свой страх, подавлять его. Это не просто и не каждому дано, но солдат обязан быть волевым, сильным человеком. Пиротехника, который проповедует подобные идеи, следует списать в другое подразделение. И если еще раз я услышу такое, считай себя кем угодно, но не бойцом нашего подразделения — сам доложу командиру.

— Вот и поговори с вами, — выпятил губы Горбач. — Сразу осуждаете. Не ожидал, Олег. Сережка еще мог сказать так резко, все же комсорг…

— У тебя превратное мнение, Горбач. Считаешь, что комсорг обязательно должен быть эталоном и образцом? Эдаким суперменом? Чепуха это, братец. У меня тоже есть свои слабости, и мне тоже бывает… страшно.

— Ага! Зато Юрский ничего не боится. Герой!

— При чем тут герой? И я иногда трясусь, как голый на морозе. Но как вспомню, для кого мы работаем… Однако, как бы там ни было, ныть и плакаться мы тебе не позволим.

— А кто ноет-то? Кто?!

— Хватит болтать! — Бычков поднял снаряд. — Берите. Не забывайте о дистанции.

Они идут медленно. Снаряды несут бережно, поддерживают, словно грудных детей. Солдатские мозолистые руки, еще юношеские, узкие в кости, не раздавшиеся, но крепкие, уверенные. Руки пиротехника сравнивают с руками хирурга, ювелира. Значительная доля истины в этом есть. Взгляните, как осторожно ощупывает пиротехник боеприпас, пальцы его движутся, как у пианиста, нежные подушечки ощущают малейшую шероховатость, рубец, выступ. Проржавевший металл даже в лютые морозы обжигающе горяч. Солдат знает: заточённая в ржавом корпусе злая сила может в долю секунды вырваться — и нет спасения пиротехнику.

Хирург работает решительно и уверенно, рассекает ткани, мышцы, удаляет поврежденные кости, прокладывает «тропу» к пораженному месту, к «объекту». Пиротехник пробирается сквозь земляную «подушку» к бомбе, врубается в корпус, стремясь захватить стальное сердце боеприпаса — взрыватель, зажать, вырвать, не дать сработать.

Сходство, разумеется, чисто внешнее. Можно найти десятки различных, даже противоположных деталей, самая существенная разница такова: неудачная операция губит больного и в какой-то степени врача, если он не очерствел. Пиротехник в случае неудачи, как правило, гибнет сам; но если дело происходит в городе, населенном пункте — неудача оборачивается, большим несчастьем не только для одного солдата…

Бычков идет впереди, не спешит. Он спокоен: дорога выверена, сейчас у гнилого пня тропинка свернет направо, потом ее рассечет затравевшая канава, высохшее русло вешней теклины, — все знакомо, проверено. Ясно, куда наступить, как поставить ногу…

Разные мысли набегают, но солдат хорошо натренирован, думать о посторонних вещах сейчас нельзя, только о снаряде и дороге, о снаряде и дороге. А о Горбаче с его дурацкой философией потом. После…

Как дела у ребят? Повернуться? Нельзя. Лишнее движение. Пиротехник может делать лишнее движение только при крайней необходимости. И зачем поворачиваться? Ребята опытные, Горбач хоть и болтун, но дело знает. Юрский — замечательный парень, за этого нечего беспокоиться. Собственно, и Горбач не вызывает сомнений. Лишь бы не споткнулись, не поскользнулись; снаряды прошли канал ствола орудия, очень опасны. Впрочем, беспокоится он напрасно, ребята опытные, тренированные, не в таких переделках бывали. В конце концов операция несложная — девять снарядов. Самое трудное — идти первым — он взял на себя, товарищи шли позади, а он прокладывал путь. Остался последний заход. Вывозить боеприпасы не нужно, подрывная площадка неподалеку от пруда, на берегу которого осталась машина Солёнова.

Все идет нормально, оснований для беспокойства нет.

Пронзительный крик! Бычкову словно в спину штык вогнали. Вздрогнул, вытянулся, снаряд вмиг наполнился кипятком, ладони стали мокрыми, скользкими — снаряд едва не выскользнул на землю. Что-то случилось! Но что?! Бросить снаряд нельзя, укладывать лишний раз на землю опасно. Бычков медленно повернулся всем корпусом, по-волчьи, — и не поверил глазам: Горбач исчез.

Несчастье! Товарищ в беде! Юрский, идущий в двухстах метрах, что-то заметил, остановился.

— Юрский, ложись! Ло-о-жись! — Бычков сознательно шел на риск. Отошел в сторону, подождал, пока Юрский улегся, опустил в мох снаряд и побежал назад.

Первое, что он увидел, когда подбежал к тому месту, где только что стоял Горбач, был снаряд, наполовину ушедший в дерн; тускло поблескивало светлое донце. Бычков содрогнулся; Горбач уцелел чудом, но где же он? Внезапно густая трава зашевелилась, появились длинные пальцы, над ними выросла рыжая, пылавшая под солнцем, похожая на огурец голова. Глаза Горбача едва не вываливались из глазниц.

Бычков вытащил парня из ямы.

— Я-я… ту-ту… — заикался Горбач.

— Ты действительно ту-ту, — усмехнулся Бычков.

— Я-яма ту-тут… Здесь яма, — выдавил Горбач.

— Здорово ушибся?

Горбач не ответил, расширенными от страха глазами уставился на снаряд.

— Останешься здесь, — приказал Бычков. — Боеприпас не трогать!

Бычков поспешил к Юрскому. Тот уже встал и стоял возле своего снаряда. Широкоплечий, тонкий в талии, светловолосый. Красивый малый. А как спокоен! Этот не растеряется. Бычков снова обрел уверенность.

— Что за спектакль, Сережа? Проверяешь боеготовность расчета? Подходящее время выбрал!

— Не я, Горбач в главной роли выступил. В яму провалился.

Юрский испытующе поглядел на Бычкова, в глазах мелькнула тревога, но, поняв, что Горбач отделался испугом, облегченно вздохнул:

— Ловкость молодого бегемота, порхающего по цветам. Что ж, коли все в порядке, я забираю своего ребеночка. Эй, малыш, заснул? Просыпайся, деточка, подъемчик. Сейчас пойдем дальше. Возвращайся, Сережа, не задерживай нас, мы хотим баиньки…

Юрский весело и бездумно молол чепуху, Бычков понимал его, так бывает после перенесенного страха: реакция.

— Эй ты, отец-одиночка! Ребятенка своего оставь мне. Я пойду замыкающим, заодно за Горбачом пригляжу, а ты прихватишь моего крестника. У большого пня на травке загорает.

— Стоит ли? Я к своему привык. У меня сильно развиты родственные чувства, такой славный бэби…

— Не бойся, юный папочка, присмотрю за твоим крошкой. Давай вперед, Олег, опаздываем!

— Есть, командир! Слушаюсь. Вы со мной построже, командир, все сделаю, как надо. Счастливо оставаться. Если дите завякает, смените пеленки…

— Шагай-шагай. Рыжего подбодри мимоходом. Если кому и требуется сменить пеленки, так, пожалуй, ему. Да, Олежка, заодно посмотри, как он снаряд вытаскивать будет — носом в дерн воткнулся, понаблюдай, как бы не заспешил.

Горбач, увидав Юрского, принял независимый вид, упер руки в узкие бедра, отставив ногу, нога предательски подрагивала. Снаряд, выпачканный глиной, лежал рядом в густой траве. Вытащил! Упорный паренек, не трус, одобрительно подумал Юрский.

— Как жизнь, юноша?

— Н-нормально.

— А настроение?

— Н-не жалуюсь. Ты п-почему п-порожняком?

— Военная тайна. Как боеприпас себя ведет?

— Н-нормально. З-загорает, — Горбач все еще заикался.

— В таком случае, — персональный привет.

— С-салютик.

— И соблаговолите не упираться мне в спину.

— Н-нужна мне в-ваша спина как собаке здрасте.

Юрский прошел мимо машины, чумазый Солёнов выглянул из-за капота.

— Наконец-то! Вас за смертью посылать.

— Следующий раз тебя командируем. Соскучился? Хочешь, снарядик подарю?

— Теще своей оставь…

Горбач прошагал не оглядываясь, весь напрягся, боялся снова оступиться, от этой мысли бросало в пот; второй раз не повезет. Но Горбач настоящий солдат, вида не подавал, что душа в пятках.

— Привет обозникам!

— Наше вам с кисточкой!

— Спасибо за службу геройскую!

— Служу советскому народу, старшине и замкомвзводу! Ты чего такой белый?

— Ко мне загар не пристает, кожа нежная. Гуд-бай, сэр извозчик!

Но Солёнов — парень жох, ясное дело, что-то случилось. Водитель прикусил язык: спрашивать — только человека травмировать. Сказал вежливо:

— До свиданья.

Прошел мимо Бычков:

— У меня последний. Скоро закончим.

Солёнов копался в моторе, когда знойный воздух рвануло взрывом. Солёнов вздрогнул. Черт! Никак не привыкнешь. Довольный, что работа закончилась, он вытер замасленные руки ветошью, достал из кабины сигареты, отошел в тень развесистого тополя, растянулся на траве, с наслаждением закурил. Небо, пожелтевшее от зноя, пустынно и безоблачно. Мягкий тополиный пух лениво опускался на землю; Солёнов закрыл глаза. Хорошо бы вздремнуть до возвращения товарищей, но услышал далекий, едва различимый гул работающего двигателя. Машина. Кто бы это? Наверное, в поселке услышали взрыв, и милиция едет удостовериться в завершении операции, чтобы снять посты оцепления. Отдохнуть не дадут, черти! Солёнов нехотя встал, потянулся, — оставляя пыльный шлейф, по грунтовой неширокой дороге катилась легковушка.

Она въехала в поле, утонула в море спеющей ржи. Солёнов вгляделся и проворно натянул гимнастерку, подпоясался — «Волга» командира части. Вот так хны! Начальство! «Волга» остановилась, полковник вышел в сопровождении Градова. Взводный сверлил взглядом. Зря, Солёнов знал, как положено встречать высокое начальство.

Солёнов подобрался, развернул плечи, четко оттопал строевым, картинно отдал честь, с шиком развернув пальцы у виска.

— Товарищ гвардии полковник. Водитель спецмашины гвардии рядовой Солёнов.

— Здравствуйте, товарищ Солёнов!

— Здравия желаю, товарищ полковник!!

— А где остальные?

— Расчет в составе гвардии рядовых Бычкова, Горбача, Юрского — на подрывной площадке! Полтора километра на северо-запад.

— Вольно. На северо-запад, говоришь? — усмехнулся полковник.

Но Солёнова голой рукой не возьмешь, главное — убежденность, уверенный, четкий ответ. Пусть не совсем правильный, зато отчеканенный по-военному.

— Так точно, на северо-запад! Оно конечно, без компаса, на глазок…

— Вот именно. — В голосе командира полка прозвучало недовольство. Градов поспешил на выручку:

— Товарищ полковник, расчет возвращается.

Через минуту Градов пожалел о сказанном. То, что он увидел, не укладывалось ни в какие нормы и требования служебных инструкций и уставов. Трое бойцов шли выкошенным лугом, один нес что-то в руках, двое не отрывали взгляда от ноши.

Что такое? Градов перебрал возможные варианты, покосился на командира полка, тот отнесся к невиданному зрелищу совершенно спокойно, возмущения лейтенант не заметил. Оно и понятно, полковник не пиротехник, нарушений не усматривает, считает, что все в порядке вещей, но когда солдаты подойдут…

Боеприпас! Наверняка тащат снаряд! Какой-нибудь хитроумный, с противосъемным устройством, «ловушкой», волокут, чтобы показать, похвастаться. Ах, мерзавцы! Вот она, прищемихинская доморощенная философия; докопаться, дознаться, при любых условиях решить фашистскую задачу со многими неизвестными, и решить ее не раз, не два. Ну погодите, экспериментаторы! Что-что, а гауптвахта вам обеспечена…

Солдаты подходили ближе, ближе. Градов, побагровевший от возмущения, вглядывался — солнце било в глаза. Он готов был бежать навстречу, если бы не командир полка. Машинально прикидывал, что предпринять. Руки не напряжены, груз не тяжелый. Мину несут, фугасную или осколочную?

Взрыватель! Градов едва не вскрикнул от обжегшей догадки. Взрыватель вывинтили и несут, чтобы показать в части. Взрывателей сотни, даже старые пиротехники встречают все новые и новые, неизвестные. Наверняка нашли какой-нибудь особенный. На мгновение профессиональный интерес заглушил возмущение — что бы это могло быть? Градов любил ковыряться в взрывателях; сколько их, разряженных, ставших учебными пособиями в пиротехнических кабинетах! Градов часами изучал, разбирал, собирал наиболее сложные устройства, увлекались этим и солдаты. Как же так?! Головы потеряли! Ребята толковые. Юрский сколько благодарностей имеет. У Горбача их хватает. Бычков недавно медаль получил. Комсорг!

— Вы что же, лейтенант, — строго сказал командир полка, — разрешаете подчиненным нарушать форму одежды?

Градов оторопело заморгал, словно увидел снежного человека.

— Одежды?!

— Вы близорукий? Не видите, что солдат без гимнастерки?

Градов беззвучно хватал ртом воздух. Юрский шел в одной майке, она снежно белела на бронзовой груди спортсмена.

— Вы… товарищ полковник… тут побудьте. Я сейчас… я туда…

Командир части с сожалением оглядел растерявшегося взводного, произнес ледяным тоном:

— Нет! Идемте вместе. Пусть ваши подчиненные поймут, в какое положение поставили своего командира.

Градов едва поспевал за легконогим полковником, а солдаты, идущие навстречу, никого не замечали. Градову из-за спины полковника ничего не видно, он хотел обогнать его, но загремел начальственный бас:

— В чем дело, товарищи бойцы?!

Солдаты стояли по стойке «смирно», Юрский держал что-то завернутое в гимнастерку, но самое удивительное, что солдаты были веселые и ничуть не смущенные, не чувствующие вины, — по разгоряченным лицам бродила улыбка.

— Что это значит?! — загремел полковник.

Горбач опередил товарищей:

— Добычу переносим. Чтобы не пострадала. Чтобы сохранить и ущерб не нанести.

Только теперь командир части взглянул на сверток. Черт их знает, этих пиротехников! Фокусничают со взрывчатыми штучками, колдуют. Может, так положено: завертывать особо опасные детали, от солнца прятать?

— По крайней мере, могли на складе тряпками запастись, а не использовать для ваших взрывателей или детонаторов разных форменную одежду. В городе тоже голяком работаете? Куда ваш старшина смотрит? И вы, Градов, почему…

Сверток в руках Юрского шевельнулся; Градов вывернулся наконец из-за массивного полковника, тот недоуменно разглядывал сверток. Он был странно кругл, рукава гимнастерки болтались. Что же нашли пиротехники? Пушечное ядро времен русско-турецкой войны? Но зачем его завертывать в гимнастерку?

— Что там у вас? — недовольно спросил полковник.

Юрский загадочно улыбнулся. Бычков отогнул края гимнастерки, и оттуда высунулась смешная длинноносая мордочка, агатовые бусины глаз с любопытством уставились на полковника. Нос, похожий на хобот крошечного слона, голый и черный, повертелся и исчез, ему на смену выпростался такой же безволосый хвост, широкий и плоский.

Полковник с омерзением сплюнул:

— Гадость какая!

— Выхухоль. Ценный для народного хозяйства зверь, — сказал Горбач.

— Хороши! — Полковник брезгливо покосился на шевелящийся сверток. — Вот как они задание выполняют, лейтенант! Вместо боеприпасов водяных крыс ловят.

— Задание выполнено, товарищ полковник, — доложил Бычков. — Десять артиллерийских снарядов вермахта уничтожены, другие взрывоопасные предметы не обнаружены. А у выхухоли гнездо в районе подрывной площадки, там озерко небольшое. Мы решили ее перенести вон на то озеро, — Бычков указал на синевшую за рощей полоску воды.

— Со всей семейкой, — добавил Горбач. — Многодетная мама, знаете ли… Трудно.

Полковник сморщился, будто жевал лимон. «Пора включаться», — подумал Юрский.

— Разрешите обратиться, товарищ полковник! — «Олух! При таком обращении полагается козырять, а руки заняты». — Вы, конечно, следите за прессой и знаете, как остро поставлен сейчас вопрос об охране окружающей среды. Мы тоже об этом наслышаны, проблема нас очень волнует, и мы не можем не откликнуться на призыв…

Юрский говорил неторопливо, словно читал лекцию или объяснял урок непонятливому ученику; полковник слушал, собрав на лбу морщины. Язык у парня подвешен, шпарит без запинки. Полковник взглянул на солдат. Они стояли перед ним навытяжку, но косились на сверток, в котором что-то шевелилось и попискивало, даже командир взвода, как и его солдаты, не отрывал взгляда от свертка.

Гнев мигом испарился. Мальчишки! Дети! И солдаты, и лейтенантик. Бомбы, снаряды видят ежедневно, привыкли, а какая-то полосатая кикимора в диковинку. Мальчишки, дети в военной форме. Им бы еще играться, а они делают большие дела и свою короткую жизнь в любой момент готовы отдать Родине.

Внезапно полковнику захотелось заглянуть в сверток, так захотелось, что не смог противиться желанию и, негодуя на собственную блажь, отогнул край гимнастерки.

Зверек лежал на боку. Резво тыкались в круглый живот матери, ловя розовые сосцы, голые, обтянутые тонкой, прозрачной кожицей, головастые детеныши, слепые и неуклюжие.

Длинноносая многодетная мать поразила воображение, полковник понятия не имел о существовании столь нелепого чудища.

Омерзительное зрелище! У полковника свело скулы — так стало противно. С детства он не выносил крыс и мышей — не боялся, просто было противно. От лишенных растительности жирных хвостов тошнило… Рявкнуть бы сейчас на эту компанию, распечь, учинить разнос по всей форме. Но глаза солдат светятся детским любопытством. Офицер, такой же мальчишка, как и его краснощекие подчиненные, оторваться не может от зверьков. Эти парни постоянно рискуют жизнью…

Полковник сдержался:

— Ладно! Следуйте со своим зверинцем к месту назначения.

— Есть! — солдаты направились к озерку. Шли в ногу, как в строю, иначе они ходить не умели.

— А вы, лейтенант, — полковник начал тоном, ничего доброго не предвещавшим, — вы…

Градов стоял навытяжку. Пусть дает любое взыскание. Конечно, в боевой обстановке…

Полковник помедлил и закончил тем же ледяным тоном:

— Проследите, чтобы все сделали как положено… — Полковник чуть не добавил «по Уставу», но вовремя спохватился и рявкнул: — Бегом!

И затрясся от смеха.

* * *

Отделение выстроилось на песчаной дорожке. Градов хмурился — вокруг всякие качалки, деревянные петушки, самолеты. Старшина стоял у карусели, помкомвзвода Прищемихин — возле дощатой песочницы.

Цирк! Иного места не нашли. Веселый дворик детского сада не соответствовал обстановке, наивностью, легкомыслием веяло от этого зрелища. Градов недовольно покосился на старшину.

— Подведем итоги разведки. Обнаруженный боеприпас — осколочная немецкая авиабомба весом пятьдесят килограммов, сама по себе особой опасности не представляет, взрыватель головной, стандартный для бомб этого калибра «ELAZ-55», мы с вами не раз такие уничтожали. Однако на сей раз дело не только во взрывателе, хотя с ним придется повозиться: на головке взрывателя выступили пикраты…

Градов умолк. Солдаты непроницаемо-суровы. Вот оно, случилось то, о чем предупреждали учебники и инструкции! Пикраты, соли пикриновой кислоты, делают боеприпас предельно опасным, сводят работу по обезвреживанию к нулю. Старые пиротехники говорят, что на пораженный пикратами боеприпас нельзя ронять даже лист бумаги. В сложившихся условиях остается одно: вывинтить взрыватель. Иные варианты исключены.

Солдатские лица напряглись. Каждый прекрасно понимал, что предстоит делать, знал, что может произойти. Словно отвечая солдатским мыслям, Градов добавил:

— Мы все знаем: у того, кто будет работать, один шанс из ста в лучшем случае, а может быть — из тысячи. Но работать надо… — «Не то говорю, не то! Зачем Америки открывать?» — Вот почему эту миссию я решил взять на себя. — «Черт, какие не военные слова!» — Доценко приказываю принять взвод. Прищемихину — обеспечить охрану. Вижу, вижу, вы недовольны, каждый хочет предложить свою кандидатуру. Знаю вас, ребята, верю вам. Но я командир, принимать решение — мне. Итак, начинаем в двенадцать ноль-ноль. Необоснованных вопросов не задавать. Вопросы есть?

— Разрешите, товарищ лейтенант?

— Слушаю вас, Прищемихин. Только без всяких просьб!

— У меня не просьба… Эту работу должен делать я.

Градов рассердился. Начинается! Споров и уговоров сейчас не хватает! Всякий раз, когда предстоят серьезные операции, вспыхивает такой энтузиазм.

— Старший сержант Прищемихин! Вы что, призывник?! Понятие о воинской дисциплине имеете? Кто вам позволил оспаривать право командира? Вы, замкомвзвода, допускаете, чтобы подчиненные оспаривали то или иное решение, возражали против приказа или обсуждали его?

— Никак нет.

— Не допускаете, значит. А сейчас, выходит, можно? Отнимаете время, затеваете неуместные споры.

— Совершенно верно, товарищ лейтенант.

— Так в чем же дело?!

— В том, что именно я должен вывернуть взрыватель. Имею право. Обязан это сделать.

— Вот как?! Что вы хотите этим сказать? Вы забываетесь, Прищемихин, подумайте, какой пример подаете солдатам. Приказы, как вам известно, не обсуждаются.

— Так точно, товарищ лейтенант. Но я право имею… Вот кто приказал мне обезвредить этот взрыватель!.. — Прищемихин вынул из кармана две фотографии. Градов взметнул брови.

Офицер в полевой форме времен Отечественной войны, со стоячим воротничком. Лейтенантские мятые погоны. Три ордена и медаль «За отвагу». Фронтовик. Голый, круглый череп. Стесанные начисто губы, кривая щель рта. Черные провалы ноздрей. Сморщенная, обгоревшая кожа заплатами. Но глаза — решительные. Мужественные.

На другом снимке — тот же страшный человек в стареньком халате, на шее — марлевая тряпочка.

— Остальным показывать не обязательно, — сказал Прищемихин.

Солдаты загалдели, Прищемихин нехотя сдался. В полном молчании фотографии обошли строй.

— Твий батько? — тихо спросил Доценко.

— Отец.

И снова тишина. Неловкая, виноватая. Горбач несмело кашлянул:

— Почему снимки не надписаны?

— Я их из дома взял. Отец не знает. И к чему слова?

— Хорошо, — согласился Градов. — Удалять взрыватель будет Прищемихин.

Доценко покачал головой.

— Я так мыслю, командир: у замкомвзвода и без того дел хватает.

— Вы возражаете против кандидатуры Прищемихина?

— Ни. Замкомвзвода — классный специалист, справится. Но случай особый, всякое может статься. Если с хлопчиком случится плохое — батько его не выдержит.

«Верно, — подумал с досадой Градов, — а мне в голову не пришло». В груди затрепетал знакомый тревожный холодок, всякий раз он возникал перед серьезной опасностью.

— А коли так, — продолжал Доценко, — мыслю: самое верное вывинтить той «елац» мэни.

— Э, нет! — решительно воспротивился Градов. — Не пойдет такое, старшина.

Прищемихин пытался спорить, доказывать, но Градов был непререкаем, резко оборвал замкомвзвода, приказал готовить операцию.

…Оставшись у бомбы, Градов внимательно осмотрел ее и закусил губу: взрыватель во взведенном состоянии!

Он работал без отдыха. Гимнастерка почернела от пота, руки гудели, ломило спину, плечи. Ему удалось извлечь взрыватель, и когда бомбу несли в машину, Градов подумал, что второй раз с подобной работой ему уже не справиться: чудо дважды не свершается. Однако неделю спустя он вывернул из полутонной бомбы два боковых взрывателя, пораженных пикратами. Градову помогал Бычков, довольный тем, что никто не знал о его семейных делах, отце-алкоголике, иначе старшина обязательно бы заявил, что мать не переживет в случае, если…