Тимашук возвращался из увольнения. На талом снегу вспыхивало заходящее солнце. Время еще оставалось, но солдат спешил: вечером по телевизору хоккей.

Солдат прибавил шагу. Солнце садилось, край неба заливал багряный сок. Подмораживало. Тимашук шагал широко, подковки тяжелых сапог с хрустом врубались в лед. Сокращая путь, свернул на тропинку, петлявшую по заснеженному полю. Морозный воздух обжигал лицо, пощипывало уши. Тимашук никогда не опускал ушанку, даже в колонии в лютые морозы.

Он догонял девушку в голубом весеннем пальто и ярких сапожках; торопясь, она поскользнулась, упала. «Не спеши, — усмехнулся Тимашук. — Солдатские подковки подбей. Скачет, как коза! Но почему она не встает?»

Девушка, закусив губу, пыталась подняться. Тимашук помог ей встать, девушка поджала ногу.

— Ушиблись? Надо осторожнее.

— Нельзя ли без нотаций?

— Еще сердитесь! Не моя вина — модной обувки. И как на таких штуках ходят?

— Не ваше дело! Идите своей дорогой.

— А вы? Поскачете на одной ножке?

Девушка шагнула, пошатнулась, солдат подхватил ее.

— Держитесь крепче. Потихоньку-помаленьку дойдем.

Девушка неохотно согласилась. Тимашук придержал ее за плечи, она отстранилась, едва не потеряла равновесие. Солдат решительно взял девушку под руку.

— Обопритесь как следует. Меньше самодеятельности, как говорит товарищ Прищемихин, наш командир отделения. Доберемся до аптеки, там посмотрят, что с ногой.

— Обидно. Как обидно! Я условилась встретиться, меня ждут, понимаете?

— Чего не понять — парень ждет.

— Подруга! Но вам что за дело? Буду еще вас переубеждать!

— Не надо, — согласился Тимашук. — Идемте. По-военному, в ногу. Раз-два-три, раз-два-три. Строевые песни знаете?

— Это, надо полагать, юмор?

Тимашук слабо улыбнулся.

— Идите, пожалуйста.

— Иду! А вы не тяните!

Девушка сдерживала слезы.

— Больно? Обождем маленько, отпустит.

— Обидно. Не терплю, когда планы меняются. И больно как!..

Тимашук снял шинель. Усадил девушку едва не насильно, осмотрел ногу.

— Вроде перелома нет. Наверно, растяжение. Заживет. Отдохните, и пойдем. Аптека близко.

— Я знаю, здешняя. Шинель отряхните, в снегу.

— Похож на Деда Мороза?

…Девушке туго стянули бинтом ногу, боль утихла. Тимашук побежал искать такси, не нашел, остановил «газик», сунул шоферу трешку, усадил девушку. Юркий «газик» скрылся за поворотом, солдат снял шапку, постоял и той же тропинкой пошел в город. Зачем — на знал.

В казарму вернулся за минуту до отбоя.

Тимашук жестоко себя корил: растяпа — не спросил адреса, даже имени не узнал, попробуй найди! Городок невелик, но не заходить же в каждый дом. И кого спрашивать?

В воскресенье он отправился в город и дотемна бродил по улицам, надеясь встретить случайную знакомую. Усталый вернулся в казарму и всю неделю был мрачнее обычного. А в субботу девушка разыскала его сама.

Она тоже не знала имени, фамилии, наверно, он из части, размещенной на окраине. Наташа подошла к контрольно-пропускному пункту. Описать приметы часовому? Мимо тянулась колонна; внезапно девушка прижалась к решетчатой ограде: высокий, угрюмый солдат в первой шеренге!

— Послушайте, эй!

Солдаты оживились, посыпались шутки:

— К нам, красавица!

— Ребята, чья невеста приехала?

Наташа подбежала к дежурному офицеру:

— Пропустите, мне один человек нужен.

— А я его не заменю? Жаль, — капитан Гай засмеялся. — Что ж, идемте… Пропустить!

Капитан проводил Наташу на плац. Взвод выстроился в шеренгу, Градов придирчиво оглядывал солдат. Гай отозвал его:

— Извини, Владимир. К твоему солдату пришли.

— Что-нибудь экстренное?

— Очень просила. Я не мог отказать.

— На тебя похоже, — буркнул Градов. — Кто вам нужен, девушка?

— Вон тот! Высокий, худой…

Градов иронически покосился на Гая:

— Высокий, худой? Имя для вас значения не имеет? На всякий случай сообщаю — Анатолий Тимашук. Запомните или записать?

Градов переглянулся с Гаем. Тимашук от волнения неправильно вышел из строя и получил замечание. Но солдат не слышал командира, не видел. Только Наташу. Только ее одну.

…Они стали встречаться каждое воскресенье. Товарищи подтрунивали: когда свадьба? Обычно взрывающийся как порох, Тимашук добродушно улыбался. Постепенно к встречам Тимашука и Наташи привыкли, даже Горбач, отличающийся редким постоянством в неоригинальных шуточках, больше не приставал к Тимашуку с прозрачными намеками.

Однажды Юрский и Бурочкин увидели Анатолия с Наташей в городском парке. Юрский щелкнул пальцами:

— Грандиозно! Настоящее чувство, большое и чистое. Толька ей руку поцеловал — видели?! И это Тимашук, бывший правонарушитель! Завидую я ему. Не бог весть какая красавица, но любит, я такого не испытывал. А ты, Витя?

Бурочкин покраснел.

Вечером в Ленинской комнате Бурочкин переписывал конспект по огневой подготовке. Подсел Тимашук, раскрыл наставление по ручному пулемету, принялся перерисовывать спусковой механизм, но уронил карандаш.

— Не могу больше! Не могу без нее, устал ждать. Два года в колонии ждал, теперь снова — ждать, ждать… Проклятое слово!

— Послезавтра воскресенье, повидаешь Наташу, два дня пролетят незаметно.

— Для тебя — незаметно, а я минуты не хочу ждать, Знаешь, какая это девушка?

Начинается! Почему все стремятся поведать свои тайны? Сейчас начнет выливать душу, не подготовишься к занятиям. Нужно было уйти куда-нибудь подальше. Бурочкин демонстративно полистал конспект, Тимашук не взглянул на тетрадь.

— Редкая девчонка. Заочница. Меня заставь учиться… Ласковая. Говорит плавно, звучно, слова подбирает особенные. А сколько книг прочитала, сколько постановок посмотрела! Мне ее не догнать.

— Догонишь, ты способный.

— Добрый ты, Витек. Утешитель. Стараешься острые углы сглаживать, а их в жизни много…

Пропал вечер! Бурочкин захлопнул тетрадь. Тимашук накрыл ее ладонью.

— Так и быть — скажу. Ты не трепач, раззванивать не станешь. Я ей стихи пишу. Три стиха уже настрочил, и так складно выходит, даже чудно. Позавчера дневалил, большущий стих накатал. Показать?

— Наташе покажи.

— Что ты, что ты! Ни в жизнь.

— В таком случае отдашь после свадьбы.

— Ну, до этого, Витек, как до Луны. Она меня совсем не знает.

— Ты ее тоже.

— Я ей верю. И она мне. Но разве я могу ей открыться?! Сволочь я последняя — человека обманываю!

— Может, все же рассказать? Честно…

— Это ты верно. Но не могу. Боюсь. Как-нибудь потом. Эх, кабы совсем скрыть! Зачем ей знать? Ну, было, прошло, больше никогда не повторится! А сказать совестно, Витек.

— И все же на твоем месте я бы признался. И если Наташа настоящий друг…

— Человек! Но не скажу, не хочу рисковать.

Бурочкин взглянул на товарища участливо. Странный парень. Постоянно жизнью рискует, работает спокойно, будто не замечает опасности, а признаться девушке боится.

— А если она узнает? Скажет кто-нибудь…

— Тогда точка. Конец!

Неожиданно Тимашук ушел; Бурочкин бездумно полистал конспект, огорченно захлопнул блокнот.

Суббота. Солдаты чистили ботинки. Бурочкин гладил брюки, сердился — не получались «стрелочки». Брился Юрский; скоблил, напевая, подбородок и губу Горбач. Юрский проникновенным голосом подавал советы:

— Скипидаром бороду помажь. Помогает.

— Это еще зачем?

— Шерсть гуще растет. А у тебя волосинка за волосинкой гонится с дубинкой!

— Себе плесни. Под хвост…

В туалетную влетел Коркин, на погонах золотые лычки — младший сержант.

— Заставляешь себя ждать, Виктор? Уйду без тебя, опаздывать не в моих правилах.

— Не пори горячку, начальник! До построения четверть часа.

Взвод благоухал «Шипром», сверкал золотом пуговиц, глянцем ботинок. Солёнов, имитируя хрипловатый старшинский бас, гаркнул на всю казарму:

— Гарно, хлопцы-молодцы! Всем благодарность, а Тимашуку — особо, пусть свою Наталью порадует!

Тимашук счастливо улыбался. Солёнов с таинственным видом поманил его пальцем.

— Ребята! Мы с вами очень плохие люди! Черствые, как прошлогодняя черняшка. У человека свидание, а где цветы? Где букет, товарищи пиротехники? Увы, таковой отсутствует. Черствость, невнимание, неуважение к дорогому товарищу! Но, к счастью, не все у нас такие безответственные эгоисты, есть и добрые, толковые, смышленые, практичные люди. Сейчас убедитесь. Нервные, зажмурьтесь!.. Айн, цвай, драй, Толя, получай!

Солёнов жестом фокусника откинул подушку, извлек завернутый в газету букет. Разворачивал, стараясь не помять, загадочно растягивал в улыбке толстые губы.

— Братцы! Голову на отрез — клумба у столовой облысела! — в восторге завопил Горбач. — Как ты сумел? Там же кругом народ!.. Факир!

— Дело мастера боится. Не надейтесь, не расскажу, секрет фирмы.

— Цветочки, Толя, замаскируй. Держи газетку. Иначе в проходной засекут.

— Пионы! — восхищался Юрский. — У тебя неплохой вкус, Вася.

— При чем тут вкус? Другие там не посажены, а до клумбы у санчасти не добраться — там всегда окно открыто, заметят.

— Красные, подарок со значением. За такой букет любая девушка расцелует.

Вошел никем не замеченный Градов. Дневальный подал запоздалую команду.

— Вольно, вольно. Собираетесь в город? Чистенькие, наглаженные. Научились… И цветы у них! Неплохие пионы, где я такие видел? Хм…

— У бабки куплены, — бойко доложил Солёнов.

Градов усмехнулся.

— Как та колбаска? Ну ладно… Цветы в воду поставьте, авось не завянут.

Стало тихо. Горбач высморкался.

— Вызов, товарищ, командир?

— Вот так, мальчики, — Коркин с сожалением оглядел свой нарядный мундир — собирался фотографироваться. — Вступил в действие закон стервозности.

— Вступила в действие тридцатиминутная готовность, — мягко поправил Градов. — Больным — остаться.

— Таких нет, — Бычков щелкнул каблуками. — Комсомольцы готовы выполнить любое задание.

— Несоюзные — тоже, — буркнул Тимашук. И швырнул на койку фуражку.

Градов внимательно посмотрел на солдата, Тимашук ахнул: настроение! С плохим не допустят к работе. Ребята будут рисковать жизнью, а он — отсыпаться в казарме!

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, — зачастил Тимашук. — Не подумайте… я в порядке, здоровый. Подосадовал малость. Одно… мероприятие сорвалось.

Машина с пиротехниками выехала за ворота, Солёнов уселся поудобнее и дал полный газ.

* * *

Ровно гудел мотор, плавно покачивало на поворотах. Солёнов негромко насвистывал, Градов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.

Что-то изменилось во взводе, солдаты молодцеватые, бодрые, веселые. Обстрелянные, сказал недавно Доценко, пороху понюхали. Да, ребята повзрослели — молодцеватые. Даже Бурочкин и Тимашук уже не те, а какими казались бесперспективными! Впрочем, чего удивляться? Армия воспитывает. Теперь, если бы предложили передать кого-либо в другое подразделение, пришлось бы отказать. Вот тебе и «балласт»!

Приятно сознавать, что в этом немалая заслуга командира и всей армейской атмосферы. Существуют самозатачивающиеся ножи, солдаты тоже «самозатачивающиеся», — комсомол, школа, завод, колхоз, семья заложили хорошую программу, дальше люди идут сами, сами способствуют своему духовному росту, — разумеется, в значительной степени с помощью коллектива.

В подразделении цементирующая сила — партгрупорг Доценко. Солдаты любят его, недаром зовут «батей». Добрый, мужественный, немало делает для солдат, помогает им. Душа коллектива. К сожалению, этот добрый, многоопытный человек кое-чего не понимает. Не делает поправку на время, все оценивает с позиций сорок пятого, не учитывает, что современная армия не такая, какой была еще несколько лет назад. Не хочет понять! Ни история о «ловушками», ни последующие разговоры на Доценко не повлияли. Беседы и увещевания на старшину не действуют. Придется говорить не с глазу на глаз, а при всех. Нужно посоветоваться с заместителем командира по политчасти, такой разговор полезен. Разумеется, не в порядке обсуждения действий старшины, а, допустим, в форме дискуссии. Интересно, что скажут солдаты?

Градов задремал; утомленные тряской бойцы спали, прижавшись друг к другу. Тимашук чиркнул спичкой, прикурил. Огонек осветил скуластое угрюмое лицо. Бурочкин зевнул, почесал щеку.

— Поспал бы, Толя. И я с тобой за компанию.

— Не хочу.

Бурочкин вытянул затекшие ноги и окончательно пробудился. За брезентовым пологом занимался рассвет.

— Не легко всю ночь крутить «баранку», — заметил Бурочкин.

Тимашук щелчком выкинул за борт окурок.

— Мне тяжелее.

Опять! Угораздило сесть рядом. Сейчас начнется доверительная исповедь. Но Тимашук молчал.

Утром прибыли на место. Согласно заявке, предстояло прочесать значительную площадь. По словам местных жителей, гитлеровская авиация здесь свирепствовала.

— Искать будем в районе карьера, людей там нет, работать не помешают. Ориентируйтесь на авиационную бомбу крупного калибра. Возможно, она на значительной глубине, но не исключено обратное, — точные данные, на поверку, не всегда оказываются таковыми.

Пиротехники развернули бомбоискатель, принялись методично прочесывать полосу. Медный диск солнца зацепился краем за дальний лес. Солдаты устали. Юрский спросил, где придется ночевать, командиру это не понравилось.

— Ступайте в деревню, на сеновал, если обессилели. Никто не заикается об отдыхе, а он…

— Я без злого умысла, не корысти ради, а токмо…

— Волею пославшей мя жены, — добавил Бурочкин.

Посмеялись.

— Спешим, спешим — куда? — ворчал Горбач. — Не в городе ищем, а в забытой богом степи. Пора палатку ставить. Пока провозимся да умоемся — стемнеет.

— Логично, — поддержал Коркин. — Но начальство усталому воплю, увы, не внемлет.

— Бросьте, ребята, — вмешался Бычков. — Что за нытье? Здесь где-то бомба лежит, а пиротехникам спать захотелось. Не по-комсомольски. Не имеем права успокаиваться, пока не найдем ее и не обезвредим.

— Идейный руководитель подвел теоретическую базу, — засмеялся Юрский. — Гений ты, Быч. Конечно, будем трудиться, есть порох в пороховницах, как говаривали наши славные предки. Кто тут об отдыхе вякал? Подать его сюда!

— Некий Юрский, — шутливо вытянулся Бурочкин. — Есть у нас такой военнослужащий, ужасный нытик и слюнтяй. Пожалуйста, повлияйте на него, вы, видать, товарищ сознательный.

…Бомбу нашли на рассвете. ИФТ сработал точно, даже сумел определить глубину залегания. Она не радовала — более четырех метров. Градов составил план работ. Солёнов принес лопаты, притопнул каблуком.

— Глина! Ее копать не перекопать.

— Огнеупорная. Набьем мозоли.

— Одолеем и такую…

Солёнов как в воду глядел. Не прошло и получаса, как солдаты ободрали ладони в кровь.

— Экскаватор бы, — сказал Бычков, — лопатой не подцепишь, глина прилипает, как клей.

— Огнеупорная, черти бы ее с кашей съели! — Горбач снял гимнастерку, сбросил рубаху. — Она — огнеупорная, а мы — упорные. Раздевайтесь, братцы!

Показался стабилизатор, солдаты столпились у ямы. Градов слез, потрогал торчащий хвост бомбы.

— Двести пятьдесят килограммов! Остальное установим позднее. Внимание, товарищи! Бомба лежит не под стать, в неудобном для нас положении. До маркировки докопаться трудно.

Градов отвел пиротехников в сторону. Задача усложнялась необычным положением боеприпаса — бомба лежала вниз взрывателем, а его тип можно определить, только прочитав маркировку.

— Как же быть? — встревожился Коркин. — До взрывателя не добраться, а если бомба с ловушкой? Или взрыватель невынимаемый, — нужно обязательно установить, так нас учили.

— Верно. Пока со взрывателем не разберемся, о подъеме не может быть и речи. Подкопаем потихоньку, попробуем найти маркировку. Коркин, Бычков, Юрский, Тимашук — к боеприпасу! Старший — Коркин. Остальные в укрытие!

Через час Градов позвал солдат:

— Подведем предварительные итоги. Перед нами ФАБ — фугасная авиационная бомба. Стабилизатор коробчатый, приварной. Приварен к корпусу. Корпус цельнокованый, бесшовный. Такие бомбы отличаются особой прочностью. Взрыватель, по всей вероятности, головной, но могут использоваться и другие. Не исключены и фокусы. Надо во что бы то ни стало взглянуть на маркировку — только так определим тип взрывателя.

— Но как к ней подобраться? — Тимашук перекусил спичку. — Сшевеливать нельзя, вы сами на лекциях говорили. Может, все-таки попробовать? Тихонько. На руках поднять…

— Запрещаю!

— Как же быть?

Солдаты смотрели на него, ждали приказа. А он не мог отдать приказ, не знал, как поступить. В училище ничего о таких случаях не объясняли, и понятно: невозможно предвидеть все. Однако нужно действовать, нужно хорошенько обдумать, искать и найти правильное, единственно верное решение. Он обязан его найти — иначе быть не может. И он найдет верное решение, найдет! Из всякого положения должен быть выход, нельзя опускать руки, отчаиваться, — хорош командир!

Градов злился — ничего подходящего в голову не приходило. А солдаты ждут. Наверняка видят его затруднения, понимают; некоторые, наверное, подмигивают приятелям: командир встал в тупик, и на старуху бывает проруха!

Градов нервничал, избегал смотреть на солдат. Они переминались с ноги на ногу. Офицер беспомощно оглядывался, словно надеясь увидеть мудрого наставника, но рядом стоял Бурочкин — рот до ушей.

— Чему возрадовались?

— У вас когда-нибудь болели зубы, товарищ командир? Ваше счастье. А зеркало, которым пользуется зубной врач, видели?

Ну и ну! Мальчик, без году неделя пиротехник, а сообразил. Предельно просто, примитивно, но мысль верная, и пришла не инженеру, закончившему училище, а желторотому юнцу. Но Градов был настоящим командиром:

— Отлично, рядовой Бурочкин! Правильно. Я об этом не подумал. Товарищи, Бурочкин внес интересное предложение. Пройти методом обратной подкопки, прогнать лунку под боковой взрыватель. Тогда и определим маркировку. Молодец!

— Как же мы увидим взрыватель? — недоумевал Горбач. — Голову в лунку просунем?

— Голову прибереги, чтобы фуражку носить. Зеркальце используем, как у зубного врача, верно, Бурочкин?

— Так точно, товарищ лейтенант!

— А, знаю, — сказал Горбач. — Блестящее. На кочергу похоже.

Копал Прищемихин. Аккуратно, неторопливо. Часто останавливался. Командир не подгонял, и лунка удалась хорошая. Прищемихин вогнал лопату в кучу глины, вытер лицо.

— Порядок. Зеркало есть? Наверняка у Горбача имеется, известный пижон.

— Сам ты пижон! На. Треснет — отвечаешь. Дурная примета.

— Ты от жадности не тресни. — Прищемихин вставил зеркало в расщепленную рейку, просунул в лунку, продвинул. Лег, всмотрелся.

— Видно! Есть маркировка! Буквы немецкие «ELAZ-25».

— Латинский шрифт, — поправил Юрский.

Градов оборвал его:

— Не отвлекай! Итак, маркировка известна. Взрыватель знакомый. Теперь подберем противоядие. Готовьте цементатор!..

Бычков помог Солёнову выгрузить из машины прибор. Цементатор заправили рабочим составом, особой смесью. После введения в корпус боеприпаса смесь быстро затвердевает. Градов тщательно осмотрел бомбу, быстро взял сверло.

— Внимание! Сперва нужно просверлить в корпусе отверстие. Потом присоединим цементатор, перекачаем в бомбу смесь. Что дает цементация, рядовой Горбач?

— Известно что. Учили…

— Отвечать!

— Слушаюсь. Быстро твердеющая смесь цементирует детали механизма взрывателя — ударник, предохранитель и прочее. Всю эту музыку прихватывает намертво.

— Что за лексикон, Горбач?!

— Виноват. Исключается возможность смещения деталей, а следовательно, и взрыва.

— Практикуется и цементация наружных частей взрывателя, — добавил Юрский.

— Правильно. В данном случае обойдемся. Солёнов, качай!

— Будто колесо своей «Волги» подкачиваю, — ухмыльнулся Солёнов. — И картина знакомая: шоферишка вкалывает — и ни одна собака не поможет. Родная обстановка!

— Отставить разговоры!

…Бомбу подорвали. Поздним вечером Градов, измученный, но счастливый, закончил наконец чертежи нового бомбоискателя, удивительного прибора-универсала, незаменимого спутника, предназначенного не только для специальных пиротехнических подразделений, но и для всех частей и подразделений сухопутных войск. К чертежам приложена техническая документация, техническая характеристика прибора, подробные тактико-технические данные и инструкция-наставление. Составляя сопроводительное письмо в Министерство обороны, Градов вспомнил, что не окрестил свое детище, Покусав обгрызенный до мяса ноготь, вывел черной тушью на чертеже: «Поисковое универсальное устройство — «Разведчик».

Потом запечатал пакет.