Пурга. Сад, полигоны, плац — все замело. Солдаты не успевали расчищать дорожки. Солёнова перевели на самосвал, вывозить снег. Вечерами Василий ворчал:

— Бестолковая работенка! Ложкой море вычерпываю. Рейс сделаешь, возвратишься, а он — вот он!

— Кто? — сонным голосом гнусавил Горбач. Солёнов сердито сопел.

Горбач послонялся по казарме, подошел к Бычкову:

— Много читать вредно, глаза испортишь.

— Слыхал? — Бычков повернулся к Юрскому.

— Чего с него взять? Горбач!

— Ничего, Горбач еще себя покажет! В ученые, как некоторые, не стремлюсь, носом не вышел. Пойду на творческую работу.

— Ого!

— Вот вам и «ого»! А на какую — секрет.

Бурочкин размышлял.

В армии, как в школе, — занятия, дисциплина… Обязательные зачеты перед выездом на задание. Конечно, правильно: солдат должен владеть минимум двумя профессиями. Принцип взаимозаменяемости. Убьют, ранят одного — заменит другой. Какую же еще специальность выбрать? Пожалуй, пиротехническую машину. Интересно и потом пригодится… Будет же когда-нибудь свой «Москвич». Надо подлизаться к Солёнову. Потребует бутылку — пожертвовать, игра стоит свеч.

Вошел Юрский.

— Где заголовки, Олег? Задерживаем выпуск.

— Еще не готовы, Витя.

Бурочкин обрушился на товарища. Юрский лениво отбивался:

— Ладно, нарисую. Отстань! Знаешь, Витя, о чем сейчас думаю? Пройдет время, кончится наша служба, встретимся где-нибудь в столичном кафе и будем говорить, говорить. Не об армии, армейское выветривается быстро…

— Вряд ли…

— Все канет в Лету. Человеку дано забывать, и это великое благо.

— Оправдываешь склеротиков? Тебе виднее. Но о заголовках помни.

— Ты становишься другим, Бурочкин. Вырастаешь из коротких штанишек.

— Заголовки!

— Сделаю, Сделаю! Вампир! Душитель! Зануда номер один!

— Ладно, Балда Ивановна. Спасибо.

Подкатился Бурочкин и к Солёнову, Пришел в гараж, начал издалека, дипломатично. Люблю, мол, с младенчества всякие машины, хотел поступить на курсы еще в школе — родители восстали. Солёнов слушал вполуха, возился с патрубком. Бурочкин помог ему промыть карбюратор, подкачал колесо.

— Прибивайся к берегу, Чурочкин. Выкладывай. Вижу, неспроста явился?

Услышав о желании подготовиться на водителя, Солёнов долго вытирал руки ветошью.

— Не передумаешь, Чурочкин?

— Будь уверен, Вася. Твердо.

Солёнов повеселел.

— В таком разе — сделаем. С понедельника начнем. Книжонки по автоделу я прихватил, почитаешь. Карандашом отмечу, чего учить, — там много чепухи понаписано, а ты схватишь самую суть. Завтра приходи в гараж. Яма тут классная, изнанку автомобиля посмотришь. Комбинезон возьми у Сэмена… Нет, лучше я сам! У него снегу зимой не выпросишь.

— Большое спасибо, Вася. Извини… сколько я тебе обязан? Не стесняйся, деньги есть.

— Ты что? Очумел?

— А что? Каждый труд должен быть оплачен. Сколько с меня причитается?

— Не пойдет! Договаривайся на стороне, шоферов в городе достаточно, найдутся любители…

— Но как же…

— А все так же. И язык повернулся ляпнуть такое! Мне дело дорого, понимаешь, чертова голова на петушиной шее? Знаешь как приятно человека обучать! Товарища, солдата! Выучишь, а потом он добром помянет: мол, Солёнов Вася учил! Не кто-нибудь… А ты мне такую хреновину с морковиной заправляешь! Нетоварищеский ты, Чурочкин. Нет в тебе души!

Вот так, рядовой Бурочкин! Хватили мордой об стол. Поделом. Думай, что говоришь. Плохой ты психолог, не знаешь людей. Таксист Солёнов с пассажиров шкуру сдирал, возил приезжих с Казанского на Ленинградский вокзал через Черемушки. С Бычковым за водку едва не подрался — и отказывается от честно заработанного коньяка. И это Солёнов, о котором Юрский говорит, что у него все пороки на лбу написаны!

Вечером к Горбачу приехала мать. Приплелась со станции запорошенная, замерзшая. Дежурный по части приказал Бурочкину сбегать за взводным.

Градов пригласил солдата в комнату. Командир одевался, Бурочкин рассматривал книги; обернувшись, удивился: подоконник уставлен аквариумами.

Большие и маленькие, круглые и прямоугольные, шестигранник. С причудливыми ракушечными гротами. Ярко-зеленые водоросли, серебряные струйки воздуха, голубая подсвеченная вода. Снопы света выхватывают из голубоватой толщи разноцветных рыбок.

— Меченосцы. И вуалехвост. О, черный телескоп! Богато…

Градов расцвел.

— Увлекаетесь рыбками? Каких держите?

Завязалась беседа, лейтенант сразу поднял ее до научных высот. Это не простое увлечение, скорее исследование естествоиспытателя. Опытные садки, размножение в условиях низких температур, проблема сохранения икринок, недопущение падежа мальков, особый рацион… Затягивал ремень поверх шинели, спохватился: забыл воду скаляриям сменить.

Рыбьи проблемы обсуждались и по дороге, но у КПП Градов снова стал самим собой — холодным, строгим…

Все готовились к новогоднему вечеру. Этот веселый праздник отмечается и в Вооруженных Силах. Взводу Градова поручено привезти и нарядить елку. Выделенные деньги вручили старшине и Юрскому, они целыми днями бегали по магазинам, выбирали куколок и медвежат. Юрский поручением недоволен: неловко солдату заниматься таким; старшина же привык любое задание считать боевым.

Бурочкин трудился над праздничной газетой. Длинная простыня, много дружеских шаржей. Некоторые довольно ядовитые. Обезьянка, рядом некое загадочное человекообразное, переходное звено от обезьяны к человеку, — и бравый солдат в стальной каске с полной выкладкой. Подпись: «Эволюция рядового Б…». Рисовал, конечно, Юрский, а идею наверняка подкинул Прищемихин, ехидный насмешник, желчный, беспощадно злой, несмотря на милую внешность. На другом рисунке Юрский на стрельбище самоотверженно пуляет в «молоко». Был такой грех. Дед Мороз, плечистый, усатый, с мощным затылком, разительно смахивает на старшину…

Солдаты готовились к вечеру художественной самодеятельности. Солёнов отплясывал «цыганочку» — с притоном, ухарски посвистывал, пощелкивал пальцами. Горбач вызвался читать басни. Бычков неплохо поет. Троих отправили за елкой.

Солёнов перевел в грузовую машину, с шиком вылетел из ворот. Машину вел виртуозно, на предельной скорости, позади волочился шлейф морозной пыли. Как всегда, в поездке Солёнов весел.

— Зачем, Бурочкин, тебя послали? Тимашук, человек сельский, всякую колку-пилку знает, а ты? Придется нам, Толик, за ним приглядывать, как бы деревом не придавило или заяц не лягнул.

— Тонкий юмор.

— Не веришь? Зря… В прошлом году я на охоту с братишкой ходил, зайцев гонял по чернотропу. — Солёнов размял сигарету, прикурил. — Идем лесом. Заяц побелел, октябрь кончается, но снега нет. Косого издали видать. Одного заприметили, брат его — стук, заяц на землю бряк и отдыхает. Подбегаю и — за уши. А он, кобель, лапами ка-ак саданет! Я — с копыт…

— Сказки!

— Такое случается! — проговорил Тимашук. — Подранок бьет резко.

— Слыхал?.. Упал я, но зайца не выпустил, барахтаюсь, держу…

— Ничего не говорил?

— Братень? Где там!

— Заяц!

— Ты, Чурочкин, сундук с клопами!

В лесу диковинно. Тяжелые снеговые шапки на лапах елей, длинные снежные бороды вьются по шероховатым стволам, стайка снегирей на запорошенных кустах отливает багрянцем.

Солёнов сдвинул ушанку, расставил ноги.

— Выходи на меня. Оба! Налетай, мелочь пузатая, одной левой уложу. Заело? Боитесь в снегу искупаться?

— А сам не искупаешься? — Тимашук блеснул стальными зубами. Солёнов заорал на весь лес:

— Слабаки! Сдрейфили!

Бурочкин сразу распахал носом снежную целину. Вскочил весь белый. Но Тимашук держался крепко — Солёнов крутил, ломал его, солдат не падал, норовил дать подножку.

— Шкурочкин, наскакивай! — хрипел Солёнов и, приподняв долговязого Тимашука, с маху швырнул в сугроб. Тимашук вскочил, ребята бросились на Ваську. Ох и повозил же он их! Бурочкин потерял рукавицу, падал, но как-то сумел схватить шофера за ногу и вцепился как клещ. Через минуту Солёнов лежал на спине, а Тимашук натирал ему нос снегом. Васька пытался увернуться, но его держали изо всех сил. Солёнов отбивался, плевался, стонал.

— Ой, умру! Потеха! Уложили наповал. Ох, держите, не надорвитесь. Держите крепче, вырвусь!..

И, конечно, вырвался, и противников в сугроб воткнул. Но обессилел от смеха. Дружной атакой ребята опрокинули Солёнова. Он рвался, как стреноженный конь, бился, но тщетно.

— Сдаюсь! Пощады!

— Бери назад обидные слова! — Тимашук комком снега утюжил заалевший Васькин нос. — Берешь?!

— Беру, беру, черти не нашего бога!

Солёнову помогли подняться, отыскали шапку, отряхнули. Василий оглядел поляну.

— Ровно табун прогнали.

Елку выбрали пышную, Солёнов накинул на ствол веревку, товарищи пилили. Пила соскакивала, Бурочкин поглядывал на острые зубья: не покалечиться бы. Тимашук работал уверенно.

— Не дергай. Равномерно води, не нажимай.

— Заедает…

— Перекос. Держи ровнее.

— А у тебя ловко получается! В колонии научился?

Тимашук бросил пилу, выпрямился.

— Прости, Толя. Не подумавши спросил.

— По-берегись! — Солёнов потянул веревку, дерево мягко рухнуло в снег.

Уложив елку, покурили. Солёнов прогревал мотор. Садилось багровое солнце. С бледного неба медленно опускались редкие снежинки — прошла туча. Потрескивали деревья, ресницы бойцов заиндевели.

…Елку снимали с машины. Появился Градов, поверх полушубка — блестящая портупея. Солёнов доложил:

— Гвардейский порядок, товарищ лейтенант!

— Хорошая елка. Удачная.

— Мы долго выбирали, — добавил Бурочкин. — Обратите внимание, какие густые ветки. Красавица!

Щеки солдата горели румянцем, глаза поблескивали. Мальчишка! Но подтянут, заправлен. Солдат!

— Спасибо за службу, товарищи!

— Служим Советскому Союзу!

Яркое весеннее солнце затопило казарму. Солдаты готовились к увольнению. До построения считанные минуты, вот-вот появится старшина со списком, а нужно почистить ботинки, отгладить брюки, побриться. Бурочкин заканчивал эту процедуру без удовольствия. Бриться начал недавно, значительно отстал от сверстников. Юрский сидел на подоконнике, подначивал:

— Обнаружен волосок. Бурочкин стремительно атакует. Мимо! Какой досадный промах! Снова устремляется к цели и опять проскакивает. Вот что значит отсутствие тренировки! Нашим слушателям, вероятно, неизвестно, — гвардии рядовой Бурочкин бреется второй раз в жизни. Первое бритье продолжалось два тайма, сегодня, очевидно, придется назначить дополнительное время. Публика волнуется, раздаются негодующие крики болельщиков…

— Голое подражательство, Одежка, — Бурочкин оттопырил губу. — Плагиат. Ничего оригинального.

— Быстрей ковыряйся, Витюша! Иначе стану в строй щетинистым, дядя Сэмен не даст увольнительной.

— Правильно сделает. Нечего баловать нерадивых.

Юрский все же успел побриться и стоял в строю чистенький, розовый. Доценко в сопровождении сержанта придирчиво осматривал солдат, угрожающе шевелил усами.

— Коркин! Почисть китель!

— Только что чистил, товарищ старшина.

— Ще раз. Солёнов! Выправки не вижу. Разъелся на шоферских харчах. Плечи разверни, грудь вперед, щоб як у жареного кочета колинка…

— Порядок, — отметил Горбач. — Присказка пущена в ход. Будут увольнительные.

Доценко остался доволен. Прошел вдоль шеренги, достал из планшетки список. Появился Градов.

— Смирно! Товарищ лейтенант, взвод построен для увольнения в город. Поверка проведена, замечаний нет.

— Здравствуйте, товарищи!

Взвод грянул весело и дружно, звякнул графин на столе дневального.

— Отставить! Боевая тревога!

Помедлив долю секунды, строй рассыпался.

Весенний лес! Неяркие скупые краски, таинственная, пахнущая прелью чаща. Пруды переполнены талой водой. На бугристых берегах пучки вялой прошлогодней травы, свежая поросль еще не пробилась; змеями вьются корни сосен; пожухлые палые листья еще не шуршат под ногами, храня влагу. Солнце уже подсушило берег, но, подстелив старенькую куртку, отсюда удобно наблюдать удивительную подводную жизнь.

Побежали круги. Желудеобразный жук-плавунец коснулся поверхности, дробя тончайшую пленку желтоватой воды, ушел на песчаное дно. Крупная лягушка приткнулась к берегу, уперла лапки, раздула пупырчатое горло: полилась прерывистая, булькающая мелодия; нежный полупрозрачный тритон греется на песке, топыря хрупкие пальчики. У заросшего осокой противоположного берега бьет лопушистым хвостом рыба. Водомерки, снующие по поверхности, похожие на разбежавшиеся шарики ртути; карабкается по дну медлительная пиявка. Но мальчишек влечет другое. Они растянули вершу, укрепили распорки, набросали внутрь хлеба, и самый сильный метнул снасть в пруд. Верша беззвучно ушла в воду.

Теперь остается ждать. А потом наступит удивительное: вершу достают «кошкой» — гарпуном на бечевке. Поддеть ее трудно, приходится повторять броски. Наконец «кошка» зацепилась, веревка натягивается, звенит. Томительны минуты ожидания. Какую добычу принесет верша? Придет ли пустой, прихватит ли пару застрявших мальков или в янтарной воде вспыхнут и забьются лоскутами белесого пламени жирнущие караси?!

Мальчишки ждать не хотели. Гоняли консервную байку, футболили в одни ворота. Затеяли прятки. Водивший зажмурился, остальные метнулись в кусты. Вихрастый, конопатый паренек крикнул:

— Пацаны! Что я нашел!

Друзья подбежали. Из земли торчал конусообразный предмет.

— Снаряд!

Ребята не удивились. В поселке не раз находили бомбы, мины и многое другое, оставшееся от войны. В Музее боевой славы находкам отведена целая витрина. Любой местный школьник умел отличить мину от зажигательной бомбы, немецкую гранату-«колотушку» от нашей противотанковой. Некоторые собрали коллекции ржавых осколков, ими были густо засеяны окрестные поля.

В каждом уважающем себя мальчишке живет исследователь-первооткрыватель. Один из ребят попытался вытащить снаряд, и в лесу грянул взрыв…

Пиротехническая машина въехала в поселок пополудни. В поселке тревожно. У Совета стояли милицейская «Волга», тяжелые военные грузовики. Лес оцепили солдаты.

Градов ушел в Совет. Вскоре вернулся, сел в кабину. Солёнов развернул машину, буксуя на влажной глине. У опушки проехали внутреннее кольцо оцепления. На подножку вскочил солдат с черными погонами — проводник. Машина остановилась. Пиротехники сгрузили приборы и снаряжение — ИФТ, полупроводниковые миноискатели, флажки, колышки для обозначения направления поискового устройства, веревки, латунные цепи, щупы. Градов обрисовал обстановку, поставил задачу.

— Нам неизвестно, сколько боеприпасов в лесу. Возможно, не один десяток. Точка, где произошел взрыв, отмечена, но придется прочесывать весь лес. Учтите, сроки сжатые.

— А если не успеем? — усомнился Коркин.

— Обязаны уложиться. Разобьем участок на квадраты и приступим. Помните, товарищи, о мерах безопасности, никаких отклонений от существующих норм и требований, никакой самодеятельности! О любом сомнении немедленно докладывать мне, старшине, командиру расчета. Не торопитесь, действуйте энергично, но спокойно. Мы должны очистить этот проклятый лес, чтобы не было больше горя и несчастий. Сержант! Выдать миноискатели и щупы. Обследовать первый участок.

Медноствольные сосны вспыхивают на солнце блестками густой смолы. Посвистывают птицы, мягко оседает под ногами мох. Расчеты идут медленно, выдвинув миноискатели. Второй номер, вооруженный щупом, следит за напарником, готовый помочь. В лесу пустынно, оцепление плотным кольцом отделило опасную зону, отсекло от внешнего мира, изолировало. Пусто в лесу, только солдаты бесшумно скользят между деревьями.

На левом фланге расчет Бычкова. В паре с ним Бурочкин. «2—Б—2» — прозвал их Юрский, как цирковых артистов. Солдаты потрясены — погибли дети! Впервые ощутили пиротехники ту страшную силу, которая спрятана в начиненных взрывчаткой мощных снарядах. До сих пор найденные боеприпасы представлялись простыми «железками», не верилось, что они могут убить людей…

— Мы должны отомстить, — бормотал Бычков. Бурочкин кивал, соглашаясь, хотя практически мстить было некому; те, кто оставил снаряды в лесу, давно полегли на бескрайних русских полях, в лесах, степях, уничтожены в Сталинграде, Курске, а может быть, и в Берлине. Даже если уцелели, до них не добраться. Но мстить надо. Не абстрактному гитлеровцу — войне. Найти боеприпасы, обезвредить, уничтожить. Раз и навсегда очистить всю страну, всю планету…

Бурочкин сжимает тяжелый щуп. Бычков медленно продвигается вперед, останавливается, прислушивается. Наушники молчат. Пять, десять, тридцать метров… Чуткий прибор не сигналит, не поднимает тревогу, не предупреждает об опасности. Бычков шагает автоматически, Бурочкин идет словно по раскаленной плите. Вдруг миноискатель поврежден? В таком случае, возможно, они идут по минам, ежесекундно подвергаются смертельной опасности. Сто метров, двести — сигнала нет. Доложить командиру? А если миноискатель в исправности? Значит, пиротехник струсил! Докладывать нельзя. Жаль, не выпало работать с Коркиным, Михаил осторожнее, рассудительнее, торопиться не станет.

То же думает Коркин о Бурочкине. Он идет с миноискателем, Тимашук со щупом. Страшно, но идти нужно, и солдаты идут. Пересохло во рту, жарко. Тимашук шагает легко, сухие ветви под сапогами не хрустнут, умеет ходить по лесу, горожанину так не пройти. У Коркина смуглая кожа обтянула острые скулы, горбинка хрящеватого носа побелела, уши горят рубинами, нервы напряжены. Тимашук спокоен, даже как будто весел. Э, да он отключился, девчонку свою вспомнил. В такой момент!

Но Коркин ошибся. Тимашук не думает о Наташе, мысли текут в ином направлении — найти, найти любой ценой! Матери погибших глаза выплакали, и другие поплачут, если не раскопать фашистскую дрянь. Надо найти, надо шагать, без устали прокалывать грунт щупом, работать без отдыха, пищи — доискаться. Тревожные мысли Тимашук отгоняет: зачем мозги туманить? Работать, работать! Так бывало и в колонии: вкалывали на трассе газопровода, тянули нитку стальных труб. Оглушенный, раздавленный несчастьем, заключенный молча кричал: работай! Работай! Трудом подавляй тоску, жалость к себе. Не это ли выручило в колонии?

— Есть что-нибудь, Тимашук?

Градов предвидел ответ. Ничего, пусть знает: командир рядом. Лейтенант направился к другому расчету, его догнал запыхавшийся Коркин:

— Товарищ лейтенант! Пищит…

Они побежали обратно. Тимашук доложил по-уставному. Градов надел наушники, взял миноискатель:

— Флажок!

Коркин воткнул флажок. Миноискатель положил под деревом, Градов приказал проверить подозрительное место щупом.

— Может, опять ведро? — Коркин осторожно пронзал грунт металлическим жалом.

— Нет, это не ведро, — сказал Тимашук. — Чует сердце…

— Прекратить разговоры! Лопату!

— Разрешите мне, — попросил Тимашук. Градов не ответил, продолжал копать.

— Щуп! Не достает. Глубоко ушел гостинец.

— Товарищ лейтенант! — подбежал Юрский. — Мы снаряд нашли. Уже вытащили!

Коркин и Тимашук едва не бросились за Градовым, так хотелось поглядеть на находку. Лопату взял Тимашук. Коркин нетерпеливо заглядывал в яму, она становилась глубже, у флажка вырастал холмик.

— Михаил, убери флажок. Ме…

Лопата звякнула о металл. Удар скользящий, но сильный. У солдат перехватило дыхание.

— Ляжем, что ли? — облизал губы Коркин. Тимашук ответил почему-то шепотом:

— Так и так — накроет.

Они долго стояли, оцепенев. Тимашук отбросил лопату, опустился на колени:

— Руками способнее.

Горстями выбрасывал землю из ямы. Пальцы нащупали холодное, шероховатое. Плавными, округлыми движениями ладоней Тимашук разгладил песок, выпростал на поверхность мину.

— Вот она! Красная как рак.

— От немецкого миномета. Калибр 105 миллиметров. Сейчас достану. Отойди на всякий случай.

— Постой. Проверим. Командир о «ловушках» предупреждал. Не видать ли проволочки какой?

Коркин тоже стал на колени, внимательно осмотрел яму. Подозрительного не обнаружил, подхватил мину, вытащил, положил на песок. Солдаты с любопытством рассматривали находку.

— Самостоятельная!

Хотелось кричать на весь лес, петь. Еще бы! Теория, которую изучали шесть месяцев, обернулась практикой. Найден не учебный снаряд, не чугунная болванка, на которой тренировались в части, а настоящая немецкая мина, три с лишним килограмма начиненного смертью металла.

— Пойдем дальше, Миша. Интересно, как там у ребят?

— Дела идут, контора пишет! — Из-за деревьев появился Прищемихин, потер руки. — Почин? Кого поймали? Какую щуку — с руку? Ага, минометный выстрел? Порядочек!..

— У нас всегда порядочек. — Коркин поднял миноискатель. — А как соседи?

— Тоже минометные выстрелы нашли, побросали фашисты, когда отступали, израсходовать не успели — драпали на Берлин!

Солдаты знали: выстрелом минометным или артиллерийским называют мину и боевой заряд или снаряд и гильзу, начиненную боевым зарядом.

Прищемихин ушел. Тимашук и Коркин двинулись дальше, и вскоре миноискатель снова подал сигнал тревоги. На этот раз боеприпас лежал неглубоко, щуп сразу коснулся металла. Коркин попытался определить размеры: возможно, опять мина. Однако щуп свидетельствовал о находке иного рода. Осторожная процедура повторилась, но лопатой сняли лишь слой дерна, остальное доделали ножами. Коркин наткнулся на боеприпас.

— Вот он! Проверю, нет ли ловушки.

Коркин очистил яму от рыхлого грунта. Тускло блеснули присыпанные землей снаряды. Они казались огромными. Солдаты попятились.

— Надо скорее доложить командиру…

Тимашук остался у ямы. Очень хотелось курить, но инструкция строжайше запрещала. Тимашук сел на песок, стал рассматривать снаряды. Разных калибров и веса, они хорошо сохранились. Ржавчины не заметно, даже краска не потускнела. На крайнем чернели буквы, цифры. Расшифровать надпись солдат не мог, но знал, что это сокращенное наименование фирмы военного предприятия. Цифры понятны — 1941.

Вот когда сработаны гитлеровские «гостинцы»! В грозном сорок первом! Солдата тогда и на свете не было.

Коркин прибежал вовремя. Юрский, Горбач, Доценко, Солёнов и лейтенант вытаскивали тяжелые артиллерийские выстрелы с белесой тупой концевиной. От шофера валил пар.

— Видал?! — прохрипел Солёнов. — Тут их до черта, таскать не перетаскать.

— Помогать пришел, хлопчик? — Доценко устало вытер лицо. — Берись. Я уси печенки надорвал, а тут их о-гого и еще столько.

— Начать и кончить, — добавил Горбач. — Снарядики. Тяжелее Бурочкина. Мишка, привет! Соскучился?

Коркин доложил. Градов сделал пометку в блокноте.

— Вез меня ничего не трогайте! Коркин, вам говорю! Похоже, наскочили на склад, его-то фашисты наверняка заминировали. Подозрительного не заметили?

— Никак нет.

— Пойду подывлюсь, командир. — Доценко отряхнул китель. — Зачем хлопцам простаивать? Гитлеряки здесь тикали без памяти, может, и не успели заминировать.

Тимашук, до пояса голый, блаженно щурился под ласковым солнцем. Доценко уставился на татуировку.

— Третьяковская галерея, щоб я вмер! Как ты ции пытки вытерпел? Кажут, больно такие картинки выкалывать.

— Больно… Старшина, яма не простая. Штырек я высмотрел. Мне кажется…

— Не военное слово! Сейчас погляжу.

Доценко разглядывал стержень, пальцами слегка утрамбовывал землю. Помял мягкий, податливый грунт — проклюнулись еще два. Старшина цокнул языком, кивнул: старые знакомые. Засопел. Встал, отряхивая брюки.

— Такое дело, хлопчики… Березку бачите? Берите миноискатель и туда. Проверьте полянку, а я задержусь. Подумаю. Ясно?

— Нет. — Коркин изогнул тонкие брови. — Мы вам мешаем? Позвольте остаться. Нам практика нужна.

— Я вам зараз покажу практику! Бегом!

— С левой ноги встал, — буркнул Тимашук и поднял миноискатель. — Айда, Михаил.

Коркин пожал плечами:

— Власть показывает. Начальник. Куражится! Все секреты какие-то…

— Секреты?!

Тимашук остановился. Коркин от неожиданности ткнулся ему в спину. Тимашук потемнел: и здесь не доверяют! Сколько можно?! Срок отбыл от звонка до звонка, с прошлым покончено, пора забыть, как дурной сон. Но не забывают, не хотят забыть. Прошлое смыть не легче, чем дурацкие наколки.

— На кого кулаки сучишь, Толя?

— Что?! Вались к трепаной матери со своими намеками! Что вы все ко мне привязались, что вам надо?

— Я?! Ты в уме? Кто привязывается? Если нервы сдали, заяви командиру, подай рапорт. Отпустят.

— Заткнись!

Тимашук угрожающе напрягся, Коркин не оробел. Тимашук выше, шире в плечах, в кости, сильнее, конечно. Коркин сжал тонкие губы:

— Не пугай! Тюремные штучки оставь для Бурочкина, меня не проймешь. И не лезь в бутылку — второй срок схлопочешь!

— Я тебе покажу второй срок! Гад полосатый! А ну, айда в лес, потолкуем.

— Это можно. Но драться не собираюсь.

— Заслабило, мозгляк?!

— Ничуть. Сейчас убедишься.

Коркин сделал неуловимое движение, и Тимашук, вскрикнув, упал. Вскочил, кинулся на Коркина и вновь растянулся плашмя. Едва не воя от боли, скорчился а долго не мог разогнуться.

— Приемчики? В уголовке служил, падла!

— Система! Комплекс мер самозащиты. Каратэ. Слыхал?

— Где нам, серым…

— Не прибедняйся. Всякие самбо и дзюдо — плевок. Только каратэ гарантирует безопасность человеку, который владеет этим искусством. Я не оговорился, — это настоящее искусство. Противника можно обезоружить, привести в состояние шока, а если потребуется — отправить на тот свет без пересадки. В схватке гуманность противопоказана. Я за каратэ.

— Гладко заговорил. Интеллигент. А сам — под дых! Ловко!

— Ты же хотел со мной посчитаться! Где логика? Я был вынужден защищаться.

— Хороша оборона!

— Прости, не рассчитал. Но помни. Я не из тех, кому садятся на горб, я, если потребуется, сам заберусь — не спихнешь. Оскорбления прощаю, но повторного прощения не будет. И не бесись, давай руку — и крест на инцидент. Согласен?

— Черт с тобой. А приемчик — не приведи боже, до сих пор больно.

— Прости, погорячился.

К березе шли молча. Тимашук морщился, недобро косился на Коркина: щуплый, а как поднес! Проучить бы ею без всяких каратэ! Нельзя. Сразу все грехи припомнят. И тюрьму, и дурацкую стычку с Горбачом. Придется смириться, парень как будто раскаялся, прощения просил. В горячке чего не бывает…

Тимашук успокоился, но Коркин не остыл. Внешне бесстрастный, он весь горел. Он не глядел на Тимашука, не мог. Напряженно размышлял, обдумывал план мести. «Попомнишь, Стальнозубый, сегодняшний денек. Слезами умоешься. Я тебе покажу «гада»!»

Он поклялся отомстить Тимашуку и данное себе слово сдержал.

* * *

Доценко сидел на пне усталый, обмякший. В руках металлическая коробка с тросиками.

— Мы ничего не нашли, — доложил Коркин. — А каковы результаты вашего уединения? Какое открытие сделали?

— Та пустячок фашистский. После… Помогите яму опорожнить. Дрянь тут всякая…

— А это что за штука? — Коркин стал серьезным. — Мина?! Точно, она! Противопехотная, осколочная! Значит, вы рисковали жизнью, а нас отослали? Специально убрали?

— Та шо там…

Солдаты были ошеломлены. Коркин буркнул:

— Не ожидали от вас такого…

Тимашук насупился. Так вот что скрывалось за предложением отдохнуть! «Не по-товарищески поступил старшина, обидел. Выходит, прошлое ни при чем? Значит, мне все-таки доверяют?»

Доценко гулко прокашлялся.

— Не сердитесь, хлопчики. Мина как мина, ничего хитрого. Просто я хотел прикинуть, как ловчее ее зацепить. Другой раз найдем такую — вам поручу обезвреживать. Обязательно! Вы же знаете, как с такой миной работать, хлопчики ученые.

— Жди следующего раза!

— На ваш век хватит. Вечером расскажу, как чертяку вытаскивал, послушают хлопцы.

Работали до сумерек. Снаряды вытаскивали вдвоем, здоровенные артиллерийские выстрелы — вчетвером. Укладывали согласно калибру. Градов приказал Солёнову помогать товарищам. Василий обрадовался, один доволок тяжелый снаряд и получил нагоняй.

После ужина у костра Градов собрал пиротехников. Солдаты расселись на пеньках, командир стоял.

— Подведем итог. Мы проработали день. Обнаружили много вражеских боеприпасов. Однако положение осложняется, немцы часть снарядов разбросали, придется прочесывать обширные участки. Есть здесь и склады, причем гитлеровцы позаботились, чтобы они не попали в чужие руки. Один мы нашли, он был замаскирован и заминирован. Другой склад, обнаруженный рядовыми Коркиным и Тимашуком, был оборудован хитроумной миной-ловушкой, точнее — системой из нескольких мин. — Солдаты повернулись к Доценко. Он сидел в сторонке, курил.

— Пусть старшина расскажет, как мины вытаскивал, — крикнул Солёнов.

— Хотим послушать.

— Пожалуйста!

— Дядя Семен, — завопил Горбач, — расскажите! Это же просто блеск!

— Что за «дядя»?! — возмутился Градов. — Разумеется, мы попросим Семена Михайловича, но сперва я закончу…

— По-человечески заговорил, — Юрский подмигнул. — Сменил начальственный тон.

— С нашим братом рассусоливать нельзя, — сказал Солёнов. — Нам только дай поблажку. Недаром в пословице говорится: сладок будешь — разлижут, горек — расплюют!

— Всего обнаружено… — монотонно перечислял Градов, — артиллерийских выстрелов триста семь, снарядов разных калибров шестьсот тринадцать, минометных выстрелов восемьдесят девять, сигнальных ракет две. Перечень, несомненно, пополнится, когда очистим лес. Решение о последующих действиях — я имею в виду обезвреживание — примем позднее. Водителям машин подготовиться к рейсам. Охрана возложена на воинскую часть и милицию. А сейчас хочу поблагодарить всех. Расчеты действовали отлично, особо отмечаю действия рядовых Коркина, Тимашука, Юрского. Позвольте от вашего имени и от себя лично поблагодарить старшину роты Доценко, проявившего при разминировании фашистского склада подлинный героизм.

Старшину кинуло в пот:

— Який подвиг?! Товарищ командир той… приукрашивают. Ту мину хлопчики найшлы. Фрицы противопехотку приспособили, малесенькая минка. Запрятали, замаскировали — не догадается рус Иван. Не тут-то было! Я пошарил вокруг, вижу — еще парочка прикопана. Ции минки с войны помню, они, проклятые, коня у меня сгубили. Какой жеребчик был! Повел я его на речку поить, зацепился за веревку, упал, а когда падал, с двух сторон щось уверх скакнуло. Як жабы!

— Пригнись, братцы, — загорланил Солёнов, — брехня летит. Как бы не задела.

На шофера зашикали, и он умолк.

— Да… Прыгнули эти штуки — и как рванет! Над головой осколки завыли, як скаженни шмели. Я полежал-полежал трохи, встаю, а коня нема. Одна шкура на елке висит. Вот они какие, эти мины! Их на фронте «лягушками» ввали.

— Читал я про них, — заметил Юрский. — Каждая дает более двухсот осколков. Траву бреют начисто.

— Не мешай, Олег! Дальше, Семен Михайлович!

— Подобрался к тем жабам. От одной в землю тросики ползут. Ага! Значит, взрыватель не только нажимной, но есть и другой, секретный. Мозгами пораскинул, как к нему половчее подлезть. Подлез и взял тепленький. Усэ.

— Пожалуйста, подробнее, — попросил Бычков. — Может, и нам придется снимать такие мины.

— Может, и придется… А мудреного ничего нема. Если шевельнуть мину — тросики натянутся, выскочат чеки — задвижки, и будет большой тарарам. Фашисты на то и рассчитывали, расчет правильный: мины взорвутся, а остальное дермо детонирует. Беду мы с вами, хлопчики, отвели. Большую.

Градов взял мину, быстро разобрал, объяснил устройство, протянул солдатам. Коркин отдал мину Юрскому, тот Тимашуку. Бычков положил ему руку на плечо:

— Подожди. Хочу сказать… Семен Михайлович сегодня проявил настоящее мужество, геройство, комсомольцы взвода просят сообщить об этом факте командиру части для представления старшины Доценко к награде…

— Эх, хлопец… — Доценко сделал досадливый жест. — Экий ты…

Градов сухо проговорил:

— Не тревожьтесь, Бычков. Командованию будет доложено.

…Не спалось. Дневальный Юрский грозил пожаловаться лейтенанту, но разговоры в палатке не стихали. Бурочкин лежал на мягких еловых лапках, вдыхал свежий смолистый воздух, поеживался от ночной прохлады и думал о пожилом добром человеке, выигравшем схватку со смертью один на один.

* * *

После завтрака сняли и уложили в машину палатку, обнажив квадрат утоптанной травы. Прищемихин сказал:

— Товарищ лейтенант, давайте на часок задержимся. Проведем тренировку.

— Что вы имеете в виду?

— Мины. Те хитрые, что старшина вытащил. Я их снова насторожил и поставил.

— Что-о?!

— Ну, спрятал, конечно, прикопал. Замаскировал получше, чтобы сразу не нашли, иначе неинтересно. Пусть ребята поищут. Снимут.

— Заряженные?! Вы их… зарядили?

— Ну да! Воткнул взрыватели на место. Конечно, зарядил — иначе зачем ставить?

Градов был потрясен.

С великим риском Доценко разрядил опасные «ловушки», обезвредил фашистский «сюрприз», устроенный гитлеровцами специально для пиротехников, а сержант Советской Армии поставил мины снова, сдублировал хитрость фашистов, — такое не укладывалось в голове!

Не менее ошарашены были и солдаты. Доценко смерил Прищемихина долгим-долгим взглядом, покрутил пальцем у виска.

— Сказывся?

Детски-искренние, голубые-голубые, чистые глаза сержанта стали большими, распахнулись густые ресницы.

— В здравом уме и твердой памяти, товарищ старшина! А как же иначе?! Такие мины, наверно, еще встретятся, что же нам, каждый раз за вами бегать? А вас, может, уже в части не будет, на пенсию, говорят, собираетесь.

— Ты соображаешь, что натворил?!

— Прекрасно понимаю. Наши Вооруженные Силы должны быть всегда готовы к боевым действиям. В любую минуту! А если завтра понадобится такие «ловушки» пачками снимать? А у нас опыта нет. Вот и давайте учиться. Сейчас! Потом поздно будет.

Градов подавленно молчал. Солдаты перешептывались, Юрский неуверенно проговорил:

— А что? Пожалуй, в этом что-то есть…

Офицер повернулся к нему. Одернуть? Но Прищемихин все-таки дело говорит. Солдат должен все уметь, чтобы не растеряться в боевой обстановке, сколько раз он сам втолковывал на занятиях эти прописные истины! Современная армия должна постоянно находиться в боевой готовности, чтобы никогда никакие неожиданности не застали ее врасплох. Да, солдат должен все уметь, и не завтра, а именно сегодня, сейчас, сию минуту. Для этого и нужна тренировка — не на учениях, в условиях, «максимально приближенных к боевым», как пишут корреспонденты о крупных учениях, а в подлинно боевых. Но как такие условия создать? Не затевать же схватки между подразделениями! Градов усмехнулся. Закапывать настоящие боеприпасы? Пихать в землю вместо моделей боевые снаряды? На них тренироваться? А риск? Пиротехники ошибаются однажды в жизни, но рано или поздно кто-нибудь ошибется…

— Ты, Прищемихин, як на Украине кажуть, з глузду зйхав. За такое дело десять суток впаять — мало! Людей хочешь загубить. Мало война забрала, посиротила, повдовила, так ты к двадцати миллионам… прибавки желаешь?!

— Зря вы так, Семен Михайлович! Напрасно.

— Зря?! А если на твоих минах бойцы гробанутся?! Что тогда?

— Будут действовать как положено — ничего не случится, но вообще война без потерь не бывает. Они неизбежны.

— Смирно! — заорал Доценко, наливаясь кровью. — Где мины поховал, враженяка? Где?!

— Зачем кричать? Вон, под кустами. Пусть солдаты попробуют, а?

Солдат словно прорвало. Загалдели, обступили командиров. Бурочкин, пританцовывая от возбуждения, выпрашивал жалобно:

— Я! Я! Можно мне?

— Молчать! — гаркнул Доценко. — Молча-ать! Всем отойти к машине! И ты, Прищемихин, ступай. Уходи немедля. Бегом! Все уходите, все! Ты, сержант, за такую самодеятельность на «губе» насидишься. Выполняйте!

— Отставить! — негромко произнес Градов. — Не торопитесь, старшина. Подумаем. Похоже, Прищемихин прав…

— Вы что… командир?!

— В предложении Прищемихина, хотя поначалу оно показалось мне невероятным, все же есть рациональное зерно. Надо обдумать, обсудить. Не сейчас, разумеется.

— Оце — верно. Обсудим! Еще как обсудим! А ну отойдемте, товарищ лейтенант, на пару слов по секрету… — И, не дожидаясь согласия, повернулся. Градов прикусил губу. — Оставайтесь здесь. Я сейчас…

Под громадными сапогами Доценко хрустел, ломался валежник. Бритый затылок старшины обрызган мутными каплями пота, пот течет по подбритой красной шее. Упрямый как вол! Попробуй такого убеди. Градов медленно закипал — слишком много на себя берет старшина, в какое положение ставит командира? Кто в конце концов командует? Неожиданно Доценко обернулся, Градов едва не ткнулся в широкую грудь, пахнуло пропотевшей рубашкой.

— Слушаю вас, — с трудом сдержал нарастающее раздражение офицер. — Что за тайны Мадридского двора?

— Нияких тайн… Командир! Не допускайте хлопцев до разминирования.

— Приказываете?

— Низко прошу. Как старшина. Как коммунист, как партгрупорг роты.

— По-вашему, я — октябренок?

— Я тридцать рокив в партии, лейтенант!

Мешает! Связывает руки. Осторожничает. Есть в этом что-то стариковское, сугубо возрастное. Старики всего опасаются — сквозняков, гриппа. Их, в общем, понять можно, но переносить свои страхи на служебные дела, тем более в армии… Старое всегда консервативно. По природе своей, независимо от других факторов. Новое, нарождаясь, борется…

— Значит, вы, как партгрупорг, настаиваете?

— Требую!

Ход верный. Субординацию нарушить не может, нажимает с другого конца, по партийной линии. «Но мы равны, я тоже коммунист и отлично сознаю меру ответственности за свои действия. Впрочем, на это он и рассчитывает».

— Конечно, партийный стаж у вас немалый. Вы — партийный руководитель, и я обязан прислушиваться. Что ж, будь по-вашему. Но мы еще продолжим этот разговор, о главном речь впереди. И не один буду с вами и командиром полка беседовать — пригласим солдат, послушаем, что они скажут. Солдаты — я уверен — меня поддержат. А не вас, Доценко. К разговору следует хорошо подготовиться. Подойдем к этой проблеме согласно требованиям диалектики. Знаете такую науку?

— Трошки слыхал.

— Прекрасно. В борьбе противоположных мнений родится истина. Посмотрим, кто окажется прав. Прищемихин высказал то, к чему мы когда-нибудь обязательно придем. Все больше и больше склоняюсь к этому.

— Склоняйтесь на здоровьичко. А зараз пойдемте, солнце пэчэ…

Их встретили пытливыми взглядами, но никто не отважился на вопрос. Доценко подошел к Прищемихину:

— Где попрятал тыи клятые минки? Идем, укажешь.

— Отставить! Прищемихин со мной, остальным остаться. Старшине — тоже.

— Хотите сами, командир? А вы с такими работали?

— Не имеет значения.

— Тогда я с вами. Помогу.

— В няньках не нуждаюсь.

— Ну… хоть рядом побуду. Мало ли…

— Всем ждать! Это приказ. Всем! — многозначительно подчеркнул Градов. — Идемте, сержант…

— А вот и мы! — издали крикнул Прищемихин. — Года не прошло, а мы уже здесь.

— Тридцать четыре мины, — уточнил Бычков.

— Целая вечность, — добавил Юрский.

* * *

Бурочкин пошел умываться к ручью. Голый Солёнов плескался, крякал, отплевывался.

— Чего таращишься, Чурочкин? Крокодила увидал? Лезь! Водичка — парное молоко!

От ледяной прозрачной воды свело скулы. Но прослыть неженкой нельзя. Клин выбивают клином, была ни была! Бурочкин снял гимнастерку, рубаху, застучал зубами. С трудом заставил себя сполоснуть руки, лицо, почистил зубы, напоследок облился из котелка. Вода пахла листьями, талым снегом. Вытирался вафельным полотенцем. Солёнов отобрал полотенце, докрасна растер Бурочкину спину, поколотил тяжелыми ладонями.

— Сейчас бы махровое! Таким только размазывать. А ты — молоток, привыкаешь к рабоче-крестьянской жизни.

Появился Коркин. Бурочкин, взбодренный и свежий, подбоченился, но Коркин не торопился расточать похвалы. Разделся, вошел по пояс в ручей, обстоятельно, с мылом, вымылся, застегнул гимнастерку, затянул ремень. У палатки хлопотали дневальные. На костре бурлили закопченные чайники. Бурочкин, уязвленный невниманием, подкинул наводящий вопрос. Коркин похрустел суставами пальцев:

— Безусловно, Витя, ты растешь. Но то, что здорово шоферюге, тебе выйдет боком. На меня не смотри, я бывал в походах и в деревне жил, не впервой, а ты схватишь ангину.

Бурочкин растрогался.

— Ты вроде старшины, — раздумчиво продолжал Коркин, пошевеливая палкой в костре. — Тот тоже в ледяной ручей нырнул вниз головой, да еще в бездонный. Отчаянный товарищ. И знаешь, безумство храбрых логично, полностью оправдано: скоро на пенсию, характеристику зарабатывает. А как держится! Скромняга. Учись, Витя, — урок, достойный подражания.

— Какая чушь! Человек совершил настоящий подвиг! Думал он в тот момент или накануне о каких-то бумагах, пенсии? Ему и так дадут что положено. Ты страшно приземленный, Коркин, всюду тебе мерещатся одни выгоды, материальная или иная заинтересованность. Кто поверит, что Семен Михайлович рисковал во имя пенсии? Из-за лишней десятка? Дурак ты!

— Ругань не аргумент. Но я с тобой соглашаюсь: Сэмен, пожалуй, действовал бескорыстно, я малость перебрал. У него действительно с пенсией о’кэй. Герой! А ты, мой милый, медуза! Рыхлое, бестелесное создание в розовых очках, музейная редкость. Неужели не понимаешь, что самый распрекрасный, разумный, одаренный человек сейчас не откажется от жирного куска и теплого местечка? Век пылких, готовых к самопожертвованию идеалистов давно миновал, люди совершают смелые, героические поступки исключительно под влиянием сложившихся обстоятельств. На фронте однажды подняли бойцов в атаку, пошли братья-славяне. Огонь невероятный, противник яростно сопротивляется. Командир приказывает залечь, переждать. А один гаврик не расслышал — мудрено ли в грохоте боя? — и чешет вперед на запад, и строчит из своей стрелялки. И что же ты думаешь? Поднимаются за ним остальные — взвод, рота, батальон, сбрасывают фашистов в реку, выбивают с рубежа, захватывают важный плацдарм и спокойно закрепляются. Победа! И этому гаврику — Героя! Представляешь!! А ты говоришь — сознательные действия. Самая настоящая случайность!

— Ну и молодец этот твой гаврик! Но пример ты, Миша, привел плохой. Никакого отношения к тому, что сделал Доценко. Параллели не получилось. Семен Михайлович знал, на что идет, вполне сознательно пошел на риск, и, заметь, ему не приказывали. Он поступил в высшей степени благородно, ребят отослал под каким-то предлогом, не хотел ими рисковать, сам мины обезвредил. И потом старался свою роль приуменьшить…

— Умен, потому и старался. Нескромных не любят. У тебя, милый юноша, некритическое направление ума, недостаток воспитания. У нас как заведено? Семья и школа — стеклянные колпаки, воспитание традиционно шаблонное, запрограммированное полвека назад. Оберегают от скверны, подгоняют под Маяковского — «Что такое хорошо, что такое бяка». Тебе, Витя, многое придется переосмыслить и переоценить. Теоретически у нас все здорово, все правильно, а на деле многое как раз наоборот. Ты еще в этом убедишься. Хлопнет жизнь пыльным мешком — повзрослеешь…

Весь день откапывали, вытаскивали, сортировали боеприпасы. Вечером к Градову подбежал взволнованный Юрский:

— Товарищ лейтенант! Мы наткнулись на подземное болото. Там на дне снаряды.

— Подземное болото! Прищемихин, проверь, я сейчас закончу план обезвреживания и приду.

Прищемихин взял щуп, пристукнул каблуком:

— Твердь. Где же болото? Напутал, Олежка?

— Погляди сам. Вот здесь.

Прищемихин потыкал щупом, выпрямился, сжал крепкие челюсти, стал скуластым, как монгол.

— Плывун! Теперь хватим горячего до слез!

Зыбкий, вязкий грунт поглотил боеприпасы. Извлекать их куда опаснее, чем те, которые находили до сих пор… Градов выделил в помощь сержанту Бычкова и Солёнова. Тимашук, ждавший, что и его пошлют, вызывающе произнес:

— Не жалеете людей, лейтенант. Солёнова зачем поставили? Еще наломается на вывозке, а вы его наравне с нами гоняете. Нельзя так.

Градов круто повернулся. Каков нахал! Смеет еще поучать. Недопустимое критиканство, не взяли его, так решил обидеться, да еще командиру выговаривает, наглец!

— Что за тон! Кто вам дал право, рядовой Тимашук, указывать офицеру? Молчать! Как вы со мной разговариваете?! Я сам знаю, как поступать, обойдусь без указаний. Вам нечего делать, Тимашук? Как смеете мешать другим? А ну, кру-гом! Марш к машине! Вы отстранены от работ.

— Да что вы, товарищ лейтенант! Я ничего такого не хотел…

— Выполняйте!

Начались работы на плывуне. Бурочкина, пришедшего «взглянуть», задержал Доценко:

— Не вертись тут, хлопец. Ты где поставлен? На сортировку? Там и находись, а здесь опасно. Почему? Экий ты… Зараз сержант растолкует. Прищемихин, пойди сюда. Отдохни, а заодно и просвети человека. В плывуне опасно работать?

— Не так чтобы очень и не очень чтобы так… — Прищемихин накинул бушлат на перевитое канатами мускулов тело. — Видишь снаряд? Секретарь комсомольский достал, нырял за ним в одних трусах. Гляди, корпус ржа съела, прохудился, взрывное вещество наружу прет. Такой боеприпас в тыщу раз опаснее прочих, а мокрые да ржавые в плывуне все. Берешь такую штуковину и думаешь: мама, мамочка, зачем ты меня пиротехником родила?

— Семен Михайлович, позвольте мне остаться, поработать?

— Нельзя. Будь, где командир поставил.

Бурочкин огорчился; конечно, старшина не вправе отменить приказ взводного, но в порядке исключения — дать хоть полчаса покопаться на плывуне…

После обеда отдыхали. Бурочкин ушел в рощу, сел на трухлявый пень. Каждый человек — загадка, и прежде всего для себя. Никто не знает своих потенциальных возможностей, на что способен в сложной ситуации. Иногда, под влиянием определенных условий, проявляется такое, о чем человек ранее и помыслить не мог. Это «нечто», скрытое как клад, и лежит до поры подспудно, до наступления особых обстоятельств. Один так и проживет, не использовав свой «клад», не вспыхнув; у другого скрытый заряд бурно прорывается наружу, подобно извержению вулкана, ломая, круша, перелопачивая всю его жизнь. Таким людям можно позавидовать.

«Стал бы вождем угнетенных Спартак, если бы не был рабом? Стал бы Наполеон полководцем, если бы был монахом? А какой «клад» во мне? Попросился на плывун неожиданно для самого себя, а когда старшина спросил о причинах, мямлил, жевал резину. Зачем же понадобилось лезть на рожон? Полировка крови? Гусарство? Новоявленный Долохов? Какое там! Когда снаряды откапываю, руки трясутся. Так зачем же, ничтоже сумняшеся, сунулся на плывун? А если б старшина согласился — вот был бы номер! Черт подтолкнул? Слава, награды? Орден, конечно, получить здорово, но не об этом думалось. Хотелось испытать себя, понять, на что способен некий индивидуум Бурочкин. Что, если в нем дремлет герой?»

* * *

«Андрюшка, салют! Ты не ответил на мое послание. Свинство! Надеешься, что поверю заверениям о том, что писать некогда, надо стеречь госграницу, ловить нарушителей и др. и пр. Дудки! Не ответишь — считай себя покойником, ты для меня не существуешь.

В прошлом письме я сообщал о поисках всевозможных снарядов и подобного, теперь несколько слов о заключительной части операции с боеприпасами. Весьма волнуют нас транспортные проблемы. Грузим сейчас — пишу в обеденное время в лесу, цени! — найденное дерьмо на машину и отвозим в карьер. Там подлый металл найдет бесславный конец. Операция приближается к логическому завершению, а каждый из нас может ежесекундно приблизиться к своему алогическому концу.

Больше всех достается Васе Солёнову. Нашему водителю. Уникальная личность! Не люблю его — грубый, горлопанистый, нахал, но сколько рейсов делает, и с каким грузом! Разумеется, меры предосторожности приняты, все учтено, но… В кузове мокрый песок. Укладываем рядком боеприпасы, лепим песчаные валики. Вспоминается зеленая, детсадовская площадка, на которой в доисторические времена некий толстощекий сопливец в панамке пек песчаные пирожки…

Садимся в кузов. Солёнов ведет машину виртуозно, объезжает малейшие бугорки, но когда сидишь на ребре борта, придерживая снаряды от всякого камешка, щепки на дороге, колотит озноб. Трижды я ездил с Солёновым, что испытал — не описать! Стоило дураку проситься на плывун — в рейсах острых ощущений предостаточно. Дорога разная. Из леса выехали нормально. Дальше грунтовая и шоссе — самый поганый участок. Шоссе идиоты строили — выщербленное, разъезженное, сплошные выбоины, узкое, множество крутых поворотов. Первая ездка — сплошной кошмар, потом только в ушах звенело, горячие стали, будто кипятком наполнились. Везли мы снаряды, извлеченные из плывуна. Я и Юрский — сопровождающие. Не сам напросился — выпало. Вот когда струхнул!

Выручало Васькино мастерство. Как он ухитрялся выруливать? Однажды тряхнуло, мы с Юрским чуть за борт не попрыгали, почудилось, вот-вот рванет. Юрский потом утверждал, что снаряды затарахтели, стукались один о другой. Студиозусу явно померещилось, но было жутко. Солёнов выровнял машину, свернул на обочину, выскочил из кабины.

— Браточки, целы?! Постоим, а то коленки дрожат.

И это Солёнов, отчаянная сорвиголовушка, а представляешь, что я пережил? Юрский тоже выглядел неважно, позеленел, бедняга. Я сказал ему об этом, он только плечами пожал:

— Позеленеешь. Гробовая ситуёвина.

Командир всем объявил благодарность. Говорят, представят к награде. Домой (в часть) вернулись ночью. Мне радостно, выполнил боевое задание, работал не хуже других. Что сказали бы по сему поводу наши одноклассники? Сказали бы, что я брехунец, верно?

Вот так несем службу, уважаемый пограничник. Нарушителей не ловим, но кое-какую пользу делаем. Не правда ли?

* * *

С утра гремят репродукторы, полощутся на ветру алые знамена. День Победы! Градов любил этот праздник больше других — хотелось обнять каждого фронтовика. Мальчишкой в этот солнечный необычный день до ночи слонялся по принаряженным улицам. Как прохожие смотрели на фронтовиков! Блестят ордена на пиджаках, мерно звякают медали в три наката. Ветераны идут, расправив плечи. Не сутулятся, будто не утрачена молодцеватая гвардейская выправка, строевая бодрость, молодость — всего-то и минуло треть века. Половина жизни.

Градов любил праздник Победы, сокрушался, что поздно родился. Солдаты готовились к увольнению особенно рьяно. Хоть нет еще орденов, настанет время — будут, зато не обнесены знаками воинской доблести.

Навстречу попался Доценко, и праздничное солнце померкло. С чего все началось? С пустячной просьбы быть повнимательнее к «трудным хлопцам». Этого было достаточно, Градов остановился.

— Я давно собирался с вами поговорить, старшина… — Градов помедлил: «Стоит ли? Ветеран. Герой. Непоколебимый авторитет, такого не прошибешь, командованию не докажешь. «Не сработался. Завидуешь». Может, плюнуть, отказаться? О минах и солдатской подготовке — разговор особый, не наедине, тут вопрос ясен, зачем же начинать сейчас, расплескивать заряд, который еще пригодится для сокрушительного удара? Но с какой стати малодушничать? Сейчас!» — Давно хочу поговорить начистоту. Правда, сегодня праздник, но…

— Начистоту — то добре. Не стесняйтесь, командир, слухаю вас.

Вот это «слухаю» резануло бритвой. Пора! Дальше так продолжаться не может. Во взводе ребята со средним образованием!..

— Есть такое понятие «моральный износ». Оно существует в технике, но, пожалуй, применимо и к людям. Они тоже стареют, не только физически, но и морально, причем последнее у многих наступает значительно раньше физического.

— Всякому овощу свое время. Так?

— Да, если хотите. Вы, Семен Михайлович, человек разумный, трезвый, должны понимать. Другой солдат пошел. Сегодня в Вооруженных Силах служат не только сыновья, но и внуки ветеранов Отечественной войны. Во взводе появились ваши однополчане, есть им о чем поговорить с нашими солдатами? Разумеется, те и другие — пиротехники, но не во всем бы они друг друга поняли. По-разному оценили бы успехи и трудности.

— Це — так…

— И дело не в том, что совершенствуется техника и вооружение — данный процесс происходит непрерывно. Саженному петровскому преображенцу чапаевская пулеметная тачанка показалась бы сказочной боевой колесницей. Главное не в замене одного оружия другим, не в появлении множества новых военно-технических профессий. Наши солдаты работают с ИФТом и другими сложными приборами — люди широкого кругозора, имеющие знания. Управление сложными приборами, решение трудных, многогранных задач современного боя требует от бойца особых качеств, прочных глубоких знаний. Солдат — среднетехническое или незаконченное высшее образование, офицер — инженер или кандидат наук — такова современная армия!

— Выходит, главное — техника? Все эти ракеты, радиолокаторы, атомные подводные лодки? И диплом?

— Главное в Вооруженных Силах — боеготовность! Способность победоносно решать задачи войны. Еще не сняты с вооружения обыкновенные миноискатели, с которыми фронтовые минеры прошли тысячи километров. Но и это «последние могикане», их заменит самое современное, созданное по последнему слову военной техники, вооружение.

Они медленно шли мимо плаца. У гаража парка стоял крытый свежей ярко-зеленой краской гусеничный трактор. Водитель в комбинезоне склонился над снятой гусеницей, солнце ослепительно вспыхивало на отполированных траках.

— Хороша игрушка! — Глаза Доценко затуманились. — «Тигры» тоже звери подходящие. Мы их бутылками жгли.

— Вот-вот. Сейчас такой бой немыслим. Сейчас командиру подавай противотанковые управляемые реактивные снаряды, ракеты… А если командиру к ПТУРСам пришлют призывников с четырехклассным образованием?

— По-вашему, не справятся хлопцы? Недоумки?

— Я этого не говорил. Можно и таких обучить. Но за какое время! За полгода? За месяц? А если война грянет завтра? Понимаете — завтра?..

Доценко усмехнулся. Из молодых, да ранний! Сухопутный, а про лодки здорово ввернул. Инженер! Но кто виноват, что Доценко не носит офицерские погоны, не имеет диплома? Война? Гитлер? Голодное, сиротское детство? Лейтенанту легко рассуждать, его поколение сладко кормлено, бережно взращено — пионерские лагеря, школы, театры, телевизоры. У Юрского свой «Москвич», но этот хоть в экспедициях поработал, деньги прикопил, а Горбач на что «Запорожец» купил? Мамочка постаралась. Все они — и солдаты, и лейтенант, надменный, самоуверенный мальчишка, — сопляки. Знают, каков хлеб с мякиной, с лебедой? Крапивный жидкий суп? Что знает молодежь о жизни? Могут они понять тех, у кого детство и юность опалены войной?

— Не легко с вами, лейтенант. Молоды вы.

— Конечно, если нечего возразить… Запрещенный прием используете, старшина!

— Не сердитесь, командир, грех спорить. Праздник. Вот отметим Победу, а потом…

— Согласен. Мы еще вернемся к этому разговору.

Расстались, недовольные друг другом, рассерженные.

Но праздновать не пришлось. Спецмашина с пиротехниками выехала за ворота. Командир взвода и старшина сидели в кузове насупленные, не остывшие от недавнего спора. В кабине блаженствовал Прищемихин, — расстегнув ворот, подставлял загорелое лицо тугому ветру, энергичным движением отбрасывал витой, цвета спеющей ржи, чуб, удалые глаза озорно вспыхивали.

* * *

Костя Прищемихин доволен судьбой. Молод, хорош собой, сложен, как греческий бог; в спорте, как и в жизни, шел уверенно, побивал свои же рекорды. Мастер спорта, призер многих чемпионатов, он мог давно перейти на тренерскую работу в округ, навсегда расстаться со строем. Открывались приятные перспективы — поездки по стране, международные соревнования за рубежом. Знаменитый тяжелоатлет, чемпион мира, однажды заметил после тренировки:

— Сдалась тебе эта Пошехонь! Ты создан для большого спорта. Неаполь, Мельбурн, Стокгольм… Ты в Бенгальском заливе купался? То-то! А мне приходилось. Вода — настоящий рассол, а течение… летишь вдоль берега…

— Залив — это здорово. Индия — сказочная страна.

— Вот именно. А мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — так? Но сержантов в Индию не пускают, надо стать чемпионом. У тебя все данные. Не проворонь счастья, Костя.

— Все это очень мило, но я, как вам известно, военнослужащий.

— Служи на здоровье, но только у нас. — Уловив недоброе в лице Прищемихина, чемпион заложил крутой вираж: — А главное, будешь отстаивать спортивную честь Вооруженных Сил! Если согласен, я утрясу с командованием, в неделю переводом оформим.

— Спасибо. Я останусь в части.

— Не хочешь?! — изумился чемпион. Долго с сочувствием качал головой. — Дурак ты, Константин!

С треском захлопнулась дверца, оранжевая «Волга» рванулась вперед. Прищемихин помахал рукой:

— И сватов не засылай. Бесполезно.

Судьба отпустила Прищемихину все. Кроме счастья.

* * *

Семья жила в полном достатке. Мать — доктор медицинских наук, прекрасная квартира, дача. Костя мог иметь «Волгу», стоило только захотеть, но машинами не увлекался, зато приемники, магнитофоны были у него уникальные, а записям завидовали все столичные меломаны.

Все было у Кости. И лишь с одной стороны жизнь дала трещину. Судьба безжалостно и жестоко обрушила на Прищемихиных тяжкий груз, сломавший мать и сына, сделавший их существование сложным и горьким.

Костин отец, командир танка, сгорел в боевой машине на Курской дуге. Нет, не погиб, чудом выполз из пылавшей костром «тридцатьчетверки». Душила едкая горечь оплавленного металла, перемешанная со щемящим дымком истлевающей пшеницы. Девчонка-санитарка била огонь ладонями, хлестала по обугленным щекам; узкие материнские пальцы с не женски коротко остриженными ногтями, побелевшими от спирта, еще хранят бурые следы ТОГО огня. Девчонка выволокла танкиста из боя на плащ-палатке и упала, срезанная осколком.

Богатырское здоровье спасло обоих. Девушка диковинно расцвела, похорошела. У танкиста не было лица…

Треть века безвыездно жил Прищемихин-старший в челюстно-лицевом госпитале для инвалидов Великой Отечественной войны. Сорок три операции… Танкист отказался вернуться домой. Жена поселилась поблизости, а сыну долго не показывали отца, боялись перепугать ребенка. Но постепенно мальчик привык. Так и жила семья под двумя крышами…

Костя приходил в госпиталь с завода, мать — с очередного конгресса или симпозиума в Париже, Лондоне, Риме. Элегантная, высокая женщина в моднейшем брючном костюме и русый плечистый парень, будто сошедший с обложки спортивного журнала. Они ожидали в саду человека в синем байковом халате, шапочке-кораблике из газеты, какие нередко летом носят строители, в растоптанных тапочках. На плоском, косо срезанном лице, испещренном заплатками пластических операций, грустно светились глаза с такими же длинными густыми ресницами, как у сына: неукротимое буйство ресниц не одолели ни пламя, ни годы. Обнимал молча. Говорить мог, только прижав палец к марлевому лоскутку на жилистой шее.

Получив повестку военкомата, Костя пришел к отцу. Отец долго, задумчиво чертил на песке носком ботинка. Прижал пальцем марлю:

— Когда?

— Завтра. А сегодня ребята соберутся. Полцеха грозится прийти. Может, и ты?..

Ботинок прочертил извилистую линию и, врубившись в песок, замор.

— Как ты это себе представляешь?

— Ну, я… мы с мамой… Я ребятам объясню…

— Подготовишь? Что ж, постараюсь. Но на всякий случай, сынок, попрощаемся. Мало ли… Давление что-то… Или главврач заупрямится.

Они обнялись, и Костя услышал тонкое, как комариный звон, — пальцами отец сжимал его плечи, марля на худом горле трепетала:

— Только б не повторилось…

Отец не пришел на проводы. Не решился. Никакая подготовка не спасла бы; прохожие, увидев отца за госпитальной оградой, бледнели и спотыкались.

* * *

Последний месяц весны. Зеленая шелестящая листва, сочная трава, цветы возле казармы. Солдаты успели загореть. Мужественными, решительными стали лица, но когда азартно гоняли мяч на футбольном поле, превращались в мальчишек. Позже, в выходном кителе, в фуражке с высокой тульей, взрослели, выглядели серьезными, солидными.

Каждый проводил свободное время по-своему. Юрский читал. Бычков отдавал предпочтение специальным журналам, готовился поступать в училище. Горбач усиленно тренировался в баскетбольной команде, куда попал за непомерный рост. Занимался серьезно, предстояли окружные соревнования. Но съездить в округ не удалось: Градов, несмотря на нажим командования, не отпустил. Горбач негодовал, упрашивал лейтенанта; вернувшись, хватил каской о крашеный пол.

— Педант! Бюрократишка! Бессердечный черт косматый! Ребята теперь наверняка проиграют, — Борьку Власова поставили, а у него никакой прыгучести, кидать толком не умеет. Сухарь наш командир, бессердечный!..

Но лейтенант настоял, и вместо желанной столицы Горбач отбыл в Брянские леса.

Бурочкин и Коркин увольнялись вместе. Ходили в кино, бродили по городку. Коркин решил после увольнения в запас поступать в университет, собирал материалы в местных архитектурных памятниках. Однажды приятели весь день провели в музее, слушая объяснения польщенного директора (он же экскурсовод). Бурочкин откровенно позевывал, Коркин сердился:

— Ничего не смыслишь, Виктор. Думаешь, мне интересно ворошить пыль столетий? Как бы не так! Пергаменты, рукописи, архивы — тошнотворны. Но без этого не обойтись. На истфак абитуриенты прут, как бабочки на фонарь: математики нет, учиться проще. Меня прельщает иное — с историческим образованием открываются — разумеется, для мыслящих — определенные дали. Ответственное учреждение, солидная должность. Оклад соответствующий, перспективы роста.

— Карьера?

— Идеалист! Живешь, порхая. Другие не столь легкомысленны, свое не упустят. Армия дает специальность, позволяет продолжать учебу, развивает, помогает расти, создает базу или укрепляет ее. Горбач открыл в себе чемпиона, возможно, когда-нибудь станет чемпионом благодаря подготовке, полученной в армии. О Юрском нечего говорить, в институт вернется. Солёнов на что приземленный, вчера с дерева слез, а дело знает. В автомобильном классе часами торчит, квалификацию поднимает.

— Он же расхваливал таксистское житье!

— В гробу он видел таксомоторный парк! Метит на междугородные грузовые рейсы, там шофера до четырехсот зарабатывают. Так-то, дружок! Армию нужно рассматривать как трамплин.

— В армии надо Родине служить!

— Чудак! Конечно. Но армия поможет прыгнуть в будущее.

— Ты так считаешь?

— Конечно! Тошно рыться в истлевших бумагах, но я ковыряюсь в них. Конкуренция, дружок. Конкурс на истфак огромный, а я приду и эту шушеру растолкаю. Почему? Я демобилизованный воин, не со школьной скамьи в институт рвусь. Опять же, служил не поваром, а по иному ведомству. И это зачтется. Комсомолец. Тоже не мало, а главное, приду не с пустыми руками, как паиньки из десятилетки, а с научной работой!

— Что?! Где ее возьмешь?

— Напишу. Зря, что ли, в архиве пыль глотаю? Нет, Витя, я кое-что откопал почище наших боеприпасов. Нашел старую рукопись, о ней вроде никто не писал, я сообщу первым. Пусть коряво, пусть полный бред, допускаю, но бред самостоятельный, на архивных материалах, первоисточниках. К такому реферату не придерутся.

— Но разве при поступлении в институт…

— В университет. А это не одно и то же.

— Пусть так. Но разве абитуриенты, кроме вступительных экзаменов, сдают какие-то работы? Я ведь тоже нацелился в гуманитарный вуз, наслышан.

— Правильно. Не сдают. Дополнительных требований не существует. А я реферат папашу и сдам. Не в приемную комиссию, там сочтут сумасшедшим, а заведующему кафедрой. Тяготею, мол, к исторической науке, жить без нее, родимой, не могу. Прозябал вдали от столичного шума и утех — разрабатывал тему. Работа, конечно, предельно слаба, тем не менее, зная вас и ваши труды, отдаю. Судите. Профессор, естественно, расчувствуется, замолвит словечко где нужно. Еще немного — и я студент, а потом…

— У тебя и программа-максимум есть?

— Схематично. Наметки. После диплома — аспирантура. Кандидатская диссертация. Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан… Крылатые слова! После — докторская, — тут на полном серьезе. Вот так, Бурочкин, в таком плане. Армия позволяет подготовиться к институту. Умные люди пользуются.

Бурочкин, покладистый и уступчивый, возражал упорно. Коркин не ожидал сопротивления:

— Заблуждаешься, Михаил. Армия не трамплин, у нее задача иная. Свободную минуту нужно не на себя тратить, а совершенствовать военные знания, углублять их.

— Это твои мысли? Честно!

— Многие так думают, — например, Бычков.

— Нашел на кого ссылаться! Сергей на коне, все дороги открыты, медалист. Простые смертные должны сами о себе заботиться.

— Сомнительно…

— Идеалист! Считаешь, что детей находят в капусте? Армию надо использовать, глупо поступать иначе.

— Грандиозные прожекты! Но ты хоть увлекаешься историей, любишь предмет?

— Кого это сейчас интересует? Любишь, не любишь… Разве мало инженеров, которые терпеть не могут своей работы, но работают? Не люблю, не стану кривить душой. Но я абсолютный нуль в точных науках, а главное — путь наверх. Не заботишься о будущем только ты.

— Не я один, Тимашук тоже.

— Нет, Витенька, промахнулся ты, король карабина. Этот колхозник — хитрая штучка и трамплин готовит прочный. Только особого рода.