Солдаты разворачивали бомбоискатель. Командовал расчетом Доценко. Оператор Прищемихин встал за пульт управления. Тимашук и Бычков понесли поисковое устройство, следом пошел Бурочкин с флажками — должен был обозначить место, где прибор подаст сигналы. Шестому номеру, Юрскому, выпало следить за перемещением соединительного кабеля.

— Прибор к работе готов!

Доценко приложил руку к козырьку полевой фуражки. Градов указал площадку, с которой следовало начать поиск. Старшина крякнул:

— Повезло. Площадка невелика, меньше провозимся. Третий и четвертый номера расчета — обозначьте участок флажками.

Бычков и Тимашук опустили поисковое устройство и установили флажки с противоположных сторон в метре друг от друга. Прищемихин разместил пульт управления неподалеку от площадки и проверил с Юрским готовность прибора.

— Сержант! Поставь чувствительность. По местам! Юрский, пойдешь позади поискового устройства. Следи, чтобы кабель не зацепился за какую-нибудь корягу. — Доценко достал планшетку, посмотрел на вычерченную командиром взвода схему участка. — Приготовиться!

Бычков и Тимашук подняли за лямки поисковое устройство. Прищемихин закончил регулировку, добился устойчивого положения стрелки индикатора.

— Вперед!

Тимашук и Бычков неторопливо двинулись вдоль огорода. Градов шел рядом, командовал громко, чтобы слышал весь расчет, и даже Солёнов, томившийся без дела у пульта.

— Плавно перемещайте. Без толчков, качки. Спокойнее. Держите устройство над землей. Бурочкин, идите следом. На пятки товарищам не наступайте, соблюдайте дистанцию.

«Не может без замечаний, — негодовал Бурочкин. — Даже сейчас, в боевой обстановке». Но обстановка отнюдь не выглядела боевой. На крыше коровника стрекотали сороки, из-под ног выпархивали нахальные воробьи. Хозяйский кот, разжиревший от безмышья, важно прогуливался между грядок, недовольно разглядывая солдат. Горбач, не принимавший активного участия в поиске, заметил:

— Тоже бомбу ищет Котофей Котофеевич. Призовут на службу, в пиротехники пойдет. Еще и в сержанты выйдет.

— Отставить разговоры!

Тимашук и Бычков прочесывали полосу, Юрский поправлял кабель. Бурочкин ждал, когда наступит время втыкать флажки. Поиск продолжался. Прищемихин приказал перейти к третьему проходу и вдруг, в начале полосы, крикнул:

— Есть!

Уточнили местонахождение боеприпаса, проверили показания прибора. Обозначив точку флажками, солдаты отошли к забору. Лейтенант взглянул на часы:

— Всем в безопасную зону! Бомбоискатель на исходный рубеж! Старшине — проверить дорогу, выставить дополнительный пост. Пойдет… Тимашук.

— Как же так, товарищ лейтенант?! Я же ничего не увижу. Лучше я буду откапывать, а на пост отправим кого послабже.

— Без рассуждений, Тимашук. Недисциплинированные к работе не допускаются. Выполняйте!

Солдат, нога за ногу, поплелся к дороге. Доценко проводил его на пост и вернулся. Градов приказал принести лопаты, выбрал подходящую.

— Грунт снимать тонким слоем. Осторожно. Вот так. При стуке, скрежете, любом подозрительном звуке — немедленно прекратить. Работать по очереди, первые Юрский и Бычков, последующие Коркин и Бурочкин. Приступайте!

Бурочкин вздрогнул. Он смотрел словно завороженный на товарищей. Их движения казались плавными, медленными. От шороха падающих комьев глины сжималось сердце. Юрский и Бычков тревожно оглядывались на командира.

— Лопату сильно не сжимайте, — наставлял Доценко. — Не торопитесь. Спокойнее, хлопчики… А ну-ка, дай!

Взяв лопату у Юрского, старшина умело срезал дерн.

— Продолжай.

Через четверть часа ребята передали лопаты товарищам, сели на траву. Бурочкин копать умел и любил, приходилось на воскресниках, в школьном саду. Но лопата попалась тяжелая, с плохо обструганной ручкой, оцарапала ладони. Замотать руки платком? Но не рвать же платок пополам! Придется терпеть. Внезапно Бурочкин поймал себя на мысли, что совершенно не думает о бомбе. Она, вероятно, лежит неглубоко, так утверждает лейтенант. А если лопата ударится о металлический корпус? На лекциях говорили — железо в земле сохраняется неплохо, но ржавеет — столько лет прошло! Проржавевший, подвергшийся коррозии боеприпас становится намного опаснее. Так записано в конспекте красными чернилами. Неловкое движение лопатой — и гибель. Погибнут ребята, командир. И он умрет…

Страх накатывался исподволь, хотелось выскочить из ямы, швырнуть лопату и бежать. А как ведет себя Коркин? Неужели спокоен, как обычно?

Но, очевидно, и Коркину не по себе. Бледен, по виску ползет мутная капля, лоб измазан, но копает бодро, энергично, губы плотно сжаты. Коркин выпрямился и, уловив пытливый взгляд товарища, сразу понял его состояние.

— Молодец, Витюша! Здорово у тебя получается. О, нам осталось всего три минуты, сейчас отдохнем!

Три минуты! Бурочкин облегченно вздохнул. Скорей бы кончилась смена. Время тянулось томительно. Только бы не докопаться до бомбы, пусть это выпадет другим. Конечно, стыдно так думать, но очень уж страшно. А ведь он хотел быть первым, — разумеется, в мечтах, только в мечтах! Первым на ледяной дорожке катка, лучшим форвардом, забивающим голы на футбольном поле, победителем шахматного турнира. Как мечтал он о первенстве, как хотел, чтобы мечта осуществилась! Не важно, в чем он будет первым, лишь бы быть им. Сейчас Бурочкин первенства страшился.

Коркин вылез из ямы.

— Тайм окончен, товарищ лейтенант, наше время истекло.

— Еще полторы минуты.

— Ваши часики отстают. Моя машина японская, не врет.

— Кру-гом! Без команды работу не прекращать!

— Можно, я покопаю? И за них тоже. И еще за кого-нибудь — застоялся, — попросил Горбач.

— Нет! Вы от работы отстранены. Присутствовать, так и быть, разрешаю, а копать будут дисциплинированные солдаты. Ясно?

— Так я же не виноват! Не я начал. За что наказываете?

— А за тэ, — вмешался Доценко, — шоб физиономию не подставлял.

Все, в том числе Горбач, расхохотались. Коркин покорно слез в яму.

— У начальства всегда часы точнее. Еще полторы минуты. Продержимся, Витя?

— Что за вопрос?!

Они работали молча. И вдруг лопата скребнула по металлу. Солдаты вылетели из ямы, точно подброшенные катапультой. Градов мигом очутился внизу. Присмотрелся, начал осторожно сметать землю еловой лапкой. Обнажилось бурое ржавое железо. Возбужденные солдаты сгрудились у неглубокого котлована.

— Дно! Стоймя воткнулась.

— Без стабилизатора. Значит, снаряд.

— Килограмм восемьдесят, не меньше.

— Ржавь сплошная. Как бы не…

Градов поднял голову, солдаты затаили дыхание. Прикидывает, кому лезть! Сердце Бурочкина екнуло, но командир молчал. Неторопливо вылез, тщательно обтер пучком травы новенькие хромовые сапоги.

— На заказ шил. Жалко.

И переглянулся со старшиной.

Доценко снял ремень, куртку, тяжело спрыгнул в яму, обрушивая закраины. Юрский отшатнулся, — от малейшего сотрясения боеприпас может взорваться, на лекциях не раз предостерегали. Доценко озадаченно покачал головой, присел на корточки.

— Несподручно одному. И тип боеприпаса никак не определю. Кто поможет подкопать, хлопчики?

— Я! Я! Я! — Казалось, кричит один человек — могучий, громадный. Кричал и Бурочкин, неразумно протиснувшийся вперед; неудивительно, что Доценко позвал именно его.

— Прыгай до мэне, студент.

— Что?! Но как же…

— А так же. Скакай!

Бурочкин придвинулся к краю, сильные руки подхватили его, поставили рядом с бомбой. Бурочкин открыл глаза.

— Слушай внимательно, хлопче. Сейчас нужно быть предельно осмотрительным. Возможно, фашист — а он хитрый, як муха, — какую-нибудь ловушку тут приспособил. Ну-ка, проверь, не бежит ли от корпуса бомбы проволочка. Найдешь — не торопись обрывать: нам в раю места не забронированы. Ну как, есть проволочка чи ни? Тыхо, студент, не воркочи зубами. Що бачишь?

— Н-нет проволоки. И не студент я вовсе.

— Не имеет значения, кем был в гражданке; важно, кто ты теперь. А теперь ты пиротехник, отважный, смелый боец. Ну, коли нет проволочки или другой штучки-дрючки, бери малую лопату.

— Я?!

— Бери-бери, подстрахую. Копать будешь вот тут…

Бурочкин проглотил вязкую, кислую слюну. Пропал! Почему старшина выбрал его? Впрочем, понятно: невезучий. Невезучим был, таким и придется погибнуть. Ничего не поделаешь, надо выполнять солдатский долг. Он взял игрушечно-легкую саперную лопатку. Копал осторожно, памятуя наставления и инструкции. Доценко подкручивал усы, мурлыкал бравурное. Какой храбрец! Не боится, а ведь и ему не уцелеть, если…

— Трудись, трудись, хлопчик. Ты не землекопом до армии был? Ни? Не брешешь? Хорошо у тебя получается. Песни украинские знаешь? «Копав, копав кры-ыниченьку у вышне-вом у са-аду». Гарна писня!..

Солдаты недоумевали. В столь ответственный момент опытнейший минер, фронтовик, так необычно себя ведет. А командир взвода, придира и педант, ничего не замечает, отвернулся.

Доценко вылез наверх. Бурочкин презрительно скривился. Хорош! Наговорил всякого, хорохорился, а теперь норовит подальше. Он сердито выбрасывал из ямы песок, вытер платком шею. Корпус бомбы постепенно обнажался.

— Докладывай обстановку. Чего молчишь?

— Слушаюсь. Прорезывается корпус. Уширение к низу. Тип бомбы определить пока не могу. Стабилизатора нет, вообще конструкция совершенно непонятная, мы такую на занятиях не проходили.

— О, це — бесспорно! Продолжай, хлопчик.

— Не знаю, что говорить… Взрыватель, по всей вероятности, головной. О! Какая-то дужка…

— Ах, дужка?! Скажите пожалуйста! — Доценко кряхтя сполз в яму, присел на корточки, ухватил бомбу за дужку и, к ужасу Бурочкина, с силой вырвал ее из земли. Бурочкин шарахнулся, влип спиной в стенку, вжался, обрушивая грунт, — Вот ваша бомба, ловите!

И выкинул страшную находку из ямы. Наверху затопали, кто-то упал, повисла тишина, слышалось только тяжелое дыхание солдат. Потом кто-то хихикнул, заржал во все горло Горбач, захохотали остальные. Бурочкин, едва живой, выглянул из ямы — с ума сошли? К нему, качаясь, подошел Юрский.

— Братцы! Главного землекопа забыли. Расступитесь, дайте человеку полюбоваться, пусть взглянет на сокровище. Э! Да он вылезти не может, ослабел!.. Витя, подтянись, упрись и заноси ногу. Держи руку, извлеку. Так. Теперь смотри. Расступись, народ честной!

Бурочкин сделал два-три неверных шага. На земле валялось ржавое, продавленное ведро…

* * *

— Бывает, — философствовал Прищемихин. — Случается. Сколько в земле похоронено металла! Чего только не находили — тазы, корыта, даже кровать с шариками никелированными. А клада — ни разу.

— Очень жаль, — заметил Горбач. — Получили бы премию.

— Все клады давно найдены, — не без грусти проговорил Бурочкин.

— Много ты знаешь!

Горбача поддержал старик хозяин, Доценко посылал за ним Солёнова. Старик прибежал, запыхавшись, очень расстроенный.

— Клад, он запросто в руки не дастся. Может в землю уйти. Слово заветное надо знать, а вы что знаете, тентель-вентель? Свою черторойку толком не понимаете. Двести кил, а дура дурой. Эдак вы мне весь огород перепашете. Месяц ковырять будете и не найдете.

— Не волнуйтесь, папаша, — Солёнов угостил деда морковкой. — Пусть море волнуется.

— Слыхали? Не волновайся, говорит. А как с удобствами? Ты, служивый, поживи-ка денек без удобств, приспичит — что запоешь?

— Может, нет здесь никакой бомбы? — усомнился Бычков. — Вы, дедушка, при бомбежке присутствовали? Хоть примерно укажите, где искать, обидно время тратить!

— А пошто его тратить? Давай раскинем мозгами, смекнем. В дом не вдарила, семьдесят годов стоит. За забором тоже не могет быть. Старуха божилась — воронка на участке. Стало быть, в огороде, тентель-вентель, больше негде. Ищите проворнее, черторойку свою нахлестайте, чтобы зряшно не указывала. Вложите ей ума в задние ворота!

— Тебе, дедок, видать, в детстве мало вкладывали, — обиделся Прищемихин.

Градов прервал спор:

— По местам! Водитель — к машине, часовой — на пост. Горбач, пойдете вы. Старшина, возьмите солдат, оттащите доски. Проверим площадку за домом.

— Что ты, что ты, сынок! Окстись! Зачем доски убирать? Я же там буду строить эту самую учреждению, не к ночи помянутую. Для того и доски складены, сам таскал.

— Мы обратно положим, не беспокойтесь.

— Ей-ей, зряшно! Не могет там бомба обретаться. Ежели, к примеру, там легла, от избы бы, извиняюсь, один тентель-вентель остался. Нету здесь ничего, и искать незачем. Место тихое. Потому и выбрал. Удобства обязаны в тихом месте располагаться, спокойнее чтоб…

— Старшина! Проводите гражданина в укрытие. И быстрее назад. Продолжим поиски.

* * *

На этот раз бомбоискатель не ошибся. Копал теперь сам лейтенант, Доценко и Прищемихин подменяли. Солдаты стояли поодаль — близко подходить не разрешалось, — заглядывали в яму, вытягивали шеи. Первый коснулся бомбы Градов.

— Внимание! Объект обнаружен. Приказываю строжайше соблюдать установленные правила и нормы безопасности, железную дисциплину. — Градов жестоко упрекал себя за спектакль с ведром. Не удержался, как мальчишка разыграл комедию, мало того что позволил подчиненным, но и сам принял участие в мистификации. Чего доброго, появится у солдат эдакое ухарство, легкомыслие: нам все нипочем! — Повторяю: строжайше соблюдать инструкции. Мелочей нет, сейчас все главное, все важное. Это не ведро. Всем следить за моими действиями! Прищемихин, поручите милиционеру информировать сельсовет. Пусть немедленно примут надлежащие меры. Усилить наблюдение за дорогой, выставить дополнительный пост.

Солдаты стояли серьезные, сосредоточенные.

Градов спустился в яму.

— Итак, боеприпас обнаружен. Какова последующая задача?

— Определить его категорию.

— Правильно, Бурочкин. Но вы как будто не уверены в сказанном? Нет? Значит, мне показалось. Так. А зачем нужно знать калибр?

— А как же без этого работать?

— Неконкретный ответ! Напоминаю: все боеприпасы делятся на категории по степени опасности. Например, боеприпасы второй категории подлежат обезвреживанию на месте, их транспортировать нельзя. Возможно, эта бомба именно такая. Что нужно, чтобы решить вопрос о транспортировке? Установить вид боеприпаса — это мы сделали, вид определили. Нашли авиационную бомбу. Однако, определив вид, мы можем не знать типа — фугасная она, осколочная или зажигательная. Что необходимо для определения типа, рядовой Юрский?

— Посмотреть маркировку и условные обозначения — цветные кольца или полоски на корпусе.

— Молодец! Потом устанавливать калибр, принадлежность боеприпаса — наш или немецкий, количество и место установки взрывателей, их тип, категорию боеприпаса и степень опасности. Только после этого можно принять окончательное, наиболее правильное решение.

Бурочкина раздражала медлительность командира. Безусловно, в таком опасном месте нельзя упускать ни одной мелочи, но слишком уж лейтенант все разжевывает, здесь же не детский сад. Солдаты прекрасно понимают с первого раза, учились, отлично разбираются. Командир невероятный педант. Все стремился делать строго по Уставу — это положено, это не положено. Третьего не дано. Любопытно, каков он в неслужебное время — дома, в компании. Неужели такой же официальный сухарь?

Градов отбрасывал землю от корпуса бомбы, пояснял. Солдаты столпились у ямы. Коркин расстегнул ворох, сунул пилотку под погон — вольность, за которую в части наказывали.

— Корпус серый. Гитлеровцы авиабомбы красили в серый или голубой цвет. Голубые — от тонны и более. Эта бомба, как видите, невелика. Но для определения маркировки надо еще потрудиться. Она наносилась на головную часть. Бомба лежит под углом, едва не плашмя, — значит, мы без помех доберемся и до маркировки. Вот открывается головная часть. Обратите внимание — тип и калибр бомбы указаны черной краской. Кто расшифрует? Никто? Хорошо же вы усвоили материал! Бомба фугасная, пятьдесят килограммов. А теперь — все в укрытие. Бегом!

Солдат уходили нехотя. Зря лейтенант прогоняет, бомба не очень опасна, взрыватели определены, да и лежит бомба, в исключительно удобном положении.

Доценко внимательно оглядел бомбу.

— Превратим ее в учебное пособие, товарищ лейтенант?

— Да. Давайте ключ, извлечем взрыватели.

— На резьбе.? То легче…

Взрыватели удалили благополучно. Бомбу отнесли в овраг, привязали к ней толовую шашку. Взрыв сбил листву, в прохладном воздухе, закружилась рыжая метель. Возле дома поджидал взбудораженный старик.

— Ну и жахнуло, аж в ухе свербит! Пудов на сорок потянула? Как ее, стерву, дотащили?

— Причитается с тебя, дедок.

Перехватив грозный взгляд Доценко, Солёнов заторопился к машине. Солдаты собрали флажки, упаковывали в ящики бомбоискатель. Старик подходил к одному, другому:

— Благодарствую, ребята. Постарались.

— Живи спокойно, дедок. Яму тебе вырыли, доски есть, строй удобства и пользуйся на здоровье: не взорвешься.

Горбач помахал пилоткой, Градов пожал старику Руку.

— До свидании, гражданин. Всего наилучшего.

— Как?! А закуска? А жарево? По стаканчику, на дорожку добрую…

— Спасибо, диду, — ответил за всех Доценко. — Другим разом.

Градов сел в кабину; Солёнов в сердцах хлопнул дверцей и взял приличную скорость.

Градов задумался. Первое задание выполнено успешно. Боеприпас нашли, извлекли, обезвредили, уничтожили. Не все, конечно, действовали так, как положено, потрачено много времени, суетились, кое-кто труса праздновал, естественно. Но это первая проверка боеготовности, первый риск. Конечно, парни боялись, но держались неплохо, настроение у бойцов бодрое, боевое, а если как-то трусил и вида не подавал, — значит, умеет собой владеть, а хладнокровие солдату необходимо.

И не страх у них был, скорее жадное любопытство и обостренное чувство опасности, собственно, нормальная реакция человека. И удовлетворение — справились, не подкачали. И еще ни с чем не сравнимая радость при мысли, что ты спасаешь людей. И гордость. За военную профессию. За наши Вооруженные Силы.

А Градов волновался. Переживания у него начинались задним числом. Так было и в училище, когда он впервые вывинтил из корпуса авиабомбы боковой взрыватель. Взрыватель шел туго, резьбу прихватило ржавчиной. На всю жизнь запомнил курсант Градов свою первую бомбу. И солдаты свою запомнят.

Градов пристроил на колене блокнот, куда заносил отрывочные сведения о новичках (раскрывал блокнот редко, не любил канцелярщины), и принялся за краткую характеристику пиротехников. Вот рядом с ним, плечо в плечо, крепыш Солёнов. Широкое, лунообразное лицо, тупой, как колено, подбородок, пилотка на затылке. Форма сидит мешковато, рукава гимнастерки подвернуты — засалены, ворот расстегнут, — приедем в часть, придется побеседовать: солдат должен выглядеть как солдат. Солёнов беспечно жует сигарету, руль держит небрежно; прикуривая, вовсе бросает рулевое колесо, а машина идет как по ниточке — опытный шофер, правит виртуозно.

Вот опять прикуривает, оставляет руль.

— Не рискованно ли, Солёнов?

— Ничуточки, товарищ лейтенант. Я за день в Москве по четыреста километров делал. И все с ветерком. Пассажир — он какой? Ему быстрее надо — вечно опаздывает, то на поезд, то на самолет. Вот и стараешься, А если еще накинет…

Этот прост и ясен. Ест за троих, работает как черт. Самую тяжелую и опасную работу выполняет с усмешечкой. Хотя покричать любит, всегда весел — ценное качество; некоторых работа злит.

Но себе на уме — не прочь обвести вокруг пальца начальство. Как тогда с колбаской. Врал не краснея.

Бычков — комсомольский вожак, этим многое сказано. Юноша старательный, с большим кругозором. Исполнительный, умелый солдат, безусловно, может стать офицером, окончить училище, а то и академию. Добрый, товарищеский, солдаты его любят: скромен, отзывчив. Работать может не отдыхая, пока не свалится от изнеможения. Никогда не отказывается от поручений, готов за товарища отдежурить, первым спешит на помощь. Но приглядывать за ним следует — хочет объять необъятное. Придется сказать старшине, чтобы пореже в наряды посылал.

В наряды полезно Горбачу ходить — горлопану и демагогу. В этом Хвоще удивительный дух противоречия — все ему не так, все не по сердцу. А в остальном, кажется, парень как парень. Но поработать над ним придется, и не мало. Дай такому волю — он бы все уставы, наставления и инструкции перелопатил на свой вкус. Такого убеждать надо с «боем». Впрочем, когда Горбача убеждают, он соглашается, но чего это стоит!..

Если Горбач — Хвощ, то Бурочкин — Тепличное Растение, иначе его не назовешь. Не верится, что в век акселерации, массового спорта появляются такие маменькины сыночки. Сущее наказание с такими! А сколько возни? Слава богу, что Бурочкиных в армии единицы.

Но парнишка, в общем, неглупый, смышленый. С юмором.

Градов подумал о Юрском, повеселел. Студент парень легкий, толковый — все схватывает буквально на лету. Исполнителен, храбр — таких бы побольше. И веселый, недаром прозвали его во взводе — Человек, Который Смеется. Этот не подведет, куда угодно посылай.

Коркин тоже неплох. Немногословен, аккуратен, чистоплотный. Форма всегда отглажена, ботинки начищены. Выглядит как старослужащий.

Сержант Прищемихин — настоящий вояка, кадровый. Службу знает, несет отлично. Требовательный командир отделения. Остается один Тимашук — лучше бы его не было. Угрюмый, замкнутый тип. Уголовник — этим все сказано.

Настроение сразу испортилось. Градов ненавидел хулиганов, в социалистическом обществе их быть не должно, милиция плохо борется с хулиганством. Не раз Градову приходилось усмирять подвыпивших парней, утихомиривать буянов четким приемом боевого самбо — делал он это охотно.

Теперь такого «гуся» прислали в его взвод… Первые строчки на чистых листах… Солдаты тоже как эти листы; сегодня сделана лишь первая запись, и что будет вписано, какой текст — в первую очередь зависит от командира.

Нет, наверно, не чистые листы! Жизнь успела немало вписать в солдатские души. По всей вероятности, записи не только хорошие, есть и дрянные, придется их вымарывать, вытравлять и заполнять листы новым текстом. Удастся ли убрать ненужное, лишнее, плохое? Должно. На то он командир, а каждый командир — это педагог, воспитатель, советчик, друг. Совсем не просто — перевоспитывать. Нужно заставить человека поверить тебе, а он не ребенок и обо всем имеет свое собственное мнение, подчас диаметрально противоположное твоему. Он привык подходить к явлениям со своей точки зрения. Значит, придется это мнение ломать, а ломать всегда больно…

Ехали быстро, за машиной летела песня. Доценко заводил, остальные дружно подхватывали. Голос у старшины мягкий, задушевный… Солдаты шутили над недавними страхами, смеялись. Дорога домой всегда веселее, короче, не заметили, как миновали ворота.

Но после ужина, в казарме, примолкли. Солдаты лежали на койках, а перед глазами бурела глубокая яма, ясно проступало тяжелое, сигарообразное тело бомбы.

Переживали по-разному. Бурочкин понял, что до конца дней не забудет лесной хуторок, старика хозяина, свою первую бомбу и непередаваемое чувство смертельной опасности. Ноги были невесомые, ладони почему-то чесались…

Горбач дулся на лейтенанта: формалист несчастный, даже дотронуться до бомбы не позволил? Бурочкин спросил Тимашука, что он испытывал в тот момент. Солдат неожиданно вспылил:

— Не прокурор, а в душу лезешь! Чего допрашиваешь, мне и без тебя кишки помотают!

Солёнов в ответ на вопрос ухмыльнулся, грубовато, с издевочкой:

— Чего мне переживать?! Я у машины был, далеко. А ты, видать, еще штаны не отстирал?

Бычков и Коркин играли в шахматы. Коркин раздумывал над ходом, молчал. Бычков честно признался — боялся, особенно когда копал. И еще когда взрыватель отвинчивали. Коркин улыбнулся многозначительно, но так и не ответил — углубился в игру. Юрский заметил, что работа была бы значительно интереснее, если бы попалась бомба со сложным взрывателем.

— А все же — боялся?

— Чудак! Не то слово. Коленки тряслись.

* * *

Когда Олегу Юрскому исполнилось двенадцать лет, отец подарил ему великолепный карабин, сработанный на Льежских заводах: на казенной части выбит знак знаменитой оружейной фирмы, обрамленный медалями, — легкий, изящный. К нему подходили патроны от малокалиберки, и Олег стрелял сколько хотел.

Летом отец взял мальчика в экспедицию. Дремучая тайга, бурные реки, величественная восточносибирская природа потрясали, будоражили воображение. Олег прицелился в крупную птицу на вершине вековой пихты. Щелкнул выстрел. С треском ломая ветви, упал на землю черный дятел.

— Глаз верный, сынок. Жаль, загубил полезную птицу.

Хвалили геологи, одобрительно кивал узкоглазый проводник-таежник, но начальник экспедиции, седой, обожженный зноем и морозами, огорошил:

— Негоже начинать жизнь с выстрела.

Олег запомнил эти слова, хотя сделался удачливым охотником и отпуск проводил в лесах. Он учился на биофаке, много размышлял о животных и однажды жестоко поспорил с лаборантом, не накормившим подопытную собачонку. Лаборант отмахнулся:

— Подумаешь, трагедия! Их величество Жучка поужинает часом позже. Ее можно вовсе не кормить, все равно загробят.

— А если тебя не кормить?

— Сравнил хвост с пальцем! Идеалист ты, Олежка. На таких блаженненьких и обижаться грешно. Да знаешь ли, сеньор Дон-Кихот, на что обречены твои четвероногие подзащитные? Их же режут самым зверским способом! Пластают! Такие, с позволения сказать, опыты ставят — в обморок упадешь. А ты из-за ерунды шум поднимаешь. Может, ты вообще против насилия? Непротивленец?

— Не передергивай! Я против жестокости в любых проявлениях. Подопытные животные существуют дли того, чтобы на них учились спасать людей, но надо облегчить зверью нелегкую долю, не мучить…

— И это лучший охотник факультета! Парадокс.

Юрский прослыл заступником «малых сих». Защищал их на улице от дворника, управдома, взбесившегося мещанина, бегущего с палкой за незадачливым псом. Защищал и дома. Неудивительно, что возникали осложнения.

Отец понимал его и, когда сын приносил домой щенка, возился с филином, попугаями, змеями, помогал отбиваться от ретивой общественности, возмущенной невоспитанностью питомцев Олега. Об этом Юрский рассказал Бурочкину, когда они чистили картошку на кухне. Бурочкин одобрил увлечение товарища и радовался, что нашел единомышленника, с которым можно поделиться в трудную минуту. Но, как ни странно, трудных минут в жизни гвардии рядового Виктора Бурочкина становилось все меньше.

Он привыкал.

В клубе, перед комсомольским собранием, Бурочкин подошел к зеркалу. На него смотрел повзрослевший парень с короткой модной стрижкой, в отглаженном выходном кителе с красными повседневными погонами, на которых золотом горели буквы «СА».

Секретарь комсомольской организации Бычков докладывал сбивчиво, волновался. Во взводе неблагополучно с дисциплиной. Правда, провинившиеся, Солёнов и Тимашук, не комсомольцы, но пятно ложится на всех. Вина комсомольца Горбача невелика — Тимашук виноват в большей степени. Бычков замялся. Поступок Солёнова и все его поведение вызывали негодование — Бычков ненавидел пьянство, достаточно насмотрелся на него дома. Здесь, в армии, поступок Солёнова казался Бычкову чудовищным, худшего быть не могло. Он не задумывался о мерах наказания, охотно согласился бы с любой — наряд вне очереди, гауптвахта, дисциплинарный батальон. Но сейчас он не вправе обвинять Солёнова.

Есть ли у него моральное право для обвинения товарища, который обидел его? Как можно осуждать публично человека, с которым находишься в натянутых отношениях? Не будет ли это выглядеть со стороны как сведение личных счетов?

Накануне Бычков откровенно заявил командиру, что не видит возможности выступить. Тот рассердился:

— Либерализм! Слюнтяйство. Неудобно говорить о Солёнове? Но ты его не наказываешь, решает собрание, комсомольцы разберутся, кто прав, кто виноват. Где же твоя комсомольская прямота, принципиальность? Ты — комсомольский вожак, тебя выбирали, а теперь ты пытаешься избежать пусть неприятного, но крайне необходимого разговора? Драка в армии! Ты когда-нибудь слыхал о таком?!

— Слишком сильно сказано, товарищ капитан. Ссора…

— Не узнаю тебя, Сергей. Подыскиваешь подходящую формулировку? Серьезнейший факт нарушения воинской дисциплины, а ты стараешься смягчить? У вас недавно еще один случай был, тоже безобразный. Петухи! Нет, Бычков, ты секретарь бюро, ты и готовь доклад. И вещи назовешь своими именами.

…Бычков кое-как закончил. Первым, к удивлению многих, выступил Солёнов. Он вышел к трибуне, комкая засаленную пилотку: ремонтировал машину, явился прямо из гаража.

— Я, товарищи, вилять не стану, рубану напрямки — провинился. Обидно! Он бутылки выкинул, а за них деньги плачены.

— Кто «он»? — сухо спросил Гай. — Вы имеете в виду секретаря комсомольского? Отличника боевой и политической подготовки?

— Ну да, Серегу. Дурак я, конечно… Неправильность своего поведения признаю. Больше не повторится, слово даю. Ведь я все соображаю, не маленький. И ты, Сергей, сердце на меня не держи…

Солёнов сунул пилотку в карман. Бычков, не поднимая головы, перебирал бумаги.

— Ведите собрание, Бычков, — недовольно сказал Гай. — У меня вопрос. Почему вы не в комсомоле, Солёнов?

Водитель озадаченно огляделся, хлопнул пилоткой по ладони.

— Как-то не получилось… На автобазе собирался и когда в таксомоторный перевелся — хотел. Устав читал, права и обязанности. А потом на уборочную услали, а там — в отпуск. Виноват, конечно… Но плохого не подумайте, товарищ капитан, я работал без замечаний, можете парк запросить…

Юрский пространно обрисовал положение во взводе, говорил убедительно, четко, немного рисуясь. Речь у него правильная, округлая, спокойная. Закончив, налил из графина воды, неторопливо выпил.

— А выводы? Одни общие слова…

— К сожалению, мне добавить нечего. Собрание сделает выводы.

— За вас? А мы хотим знать ваше мнение. Есть оно у вас или живете чужим?

— Олег, ты сегодня какой-то вялый, — поддержал Бычков. — Выступаешь как сторонний наблюдатель.

Юрский засмеялся. Бычков смутился: «Подумают, нажимаю, пытаюсь влиять на выступающих».

Гай предложил заслушать второго нарушителя дисциплины. Горбач отказался:

— Не надо раздувать историй. Мы давно помирились. Говорить не буду.

— И напрасно. — Встал Доценко: — Разрешите мне? Мы обсуждаем важный вопрос, а некоторые не понимают его значения. Как же так, комсомолец Горбач?! Вы проявили недисциплинированность, а теперь не желаете объяснить свое неправильное поведение. Не годится. Я прошу комсомольцев и приглашенных товарищей активнее высказываться.

Тимашук говорил неохотно, скупо. Признал вину, обещал исправиться. Взял слово Бурочкин, солдаты насторожились. Бурочкин очень волновался.

— Ребята, мы должны крепко дружить. Наша Советская Армия зиждется на дружбе и взаимовыручке, взаимопомощи. Это азбучная истина. Вы знаете, что дружба помогает нести солдатскую службу, а особенно нам, пиротехникам. Пиротехник, как никто другой, должен постоянно, всегда и везде ощущать поддержку товарища и помогать товарищу. Взять хотя бы бомбоискатель ИФТ. Шесть человек его обслуживают, и если один будет действовать неумело, недобросовестно, у остальных ничего не получится. Результат работы зависит от каждого из нас, от расчета, то есть из нас складывается коллектив: отделение, взвод, и успех каждого — это успех коллектива.

Мы еще по-настоящему не вошли в курс дела, не обстрелялись, как говорит Семен Михайлович. Придет время — научимся. И я уверен, дружба этому поможет. Мы должны помогать друг другу, должны дружить, быть всегда готовыми выручить, спасти, жизнь отдать за товарища. Поэтому всякие неприятные инциденты, которые, к сожалению, у нас были, больше недопустимы. Мы все — комсомольцы, несоюзная молодежь, коммунисты, солдаты и командиры — это дружный, сплоченный коллектив, готовый выполнить любое задание командования, любой приказ Родины!

Бурочкин сошел с трибуны под аплодисменты. «Пожалуй, пора прекращать прения, — подумал Бычков. — Лучше никто не скажет». Но на сцену взбежал Коркин:

— Вот я слушал сейчас Бурочкина и спрашивал себя: кому нужно такое выступление? Зачем с умным видом, пылко излагать прописные истины? Разве мы не знаем, что наша армия зиждется на дружбе и взаимовыручке? Знаем. Зачем же ломиться в открытую дверь? Спасибо Бурочкину за разъяснение аксиом, но они нам известны с детства. Пусть он на будущее учтет и Америк не открывает. Эмоции здесь тоже никому не нужны, нужно другое.

По-моему, обсуждение носит несколько абстрактный характер. Нельзя говорить о дисциплине вообще. Надо ставить конкретные вопросы. Есть провинившиеся, давайте их разбирать, а кому нужны словопрения? Заверять, конечно, легко… Я, например, считаю, что больше других виноват Тимашук. Да, да! И вот почему. Солёнов… конфликтовал с Бычковым в казарме. На отдыхе. Так сказать, во внеслужебное время. А Тимашук — при выполнении боевого задания. Как вам понятно — это не одно и то же.

Дальше. Оба, Тимашук и Солёнов, признают свою вину. Это отрадно. Но степень вины у них далеко не одинакова: Тимашук не только толкнул или ударил Горбача, я лично в это время дремал, не видел, но своими безответственными действиями он поставил боевое задание под угрозу срыва!

— При чем тут задание? Заговариваешься, Михаил! — перебил Юрский.

Коркин живо повернулся к нему:

— При том, Олег, что на задание люди должны идти с хорошим настроением. Бодрые, веселые. Да, веселые! Говорили же про это на лекциях. А какое настроение после инцидента в машине было у Горбача? У всех нас? Уверен, что и Тимашуку тоже было не до смеха, сильно переживал… Значит, вольно или невольно Тимашук едва не сорвал боевое задание, первое наше болевое задание, которое мы все — подчеркиваю: все! — ждали с большим нетерпением и волнением. Представить даже трудно, что стало бы, если бы мы не выполнили задания или промедлили бы, — в голове не укладывается… Нет, такое прощать ни в коем случае нельзя! Надо наказать Тимашука, и примерно. Наше собрание сделать это не вправе, Тимашук не комсомолец, но ходатайствовать перед командованием о вынесении ему взыскания, допустим, о лишении на месяц увольнительной, может и обязано это сделать. Вношу такое предложение. Бычков, запиши в протокол.

— Запишу, не учи. Ты чего, Горбач?

— Нельзя так с человеком! Я — против!

— Выступи, объясни собранию. Иди сюда.

— Я с места. Но объяснить не могу. Не стану объяснять.

— Почему?!

— Слушай, Горбач, — произнес Коркин, — ты ведешь себя не по-комсомольски. Не считаешься с товарищами, игнорируешь собрание. Если отказываешься объяснить, проголосуем против твоего предложения.

Но Горбач закусил удила.

Бычков зачитал проект решения, поставил на голосование. Решение приняли большинством голосов. Против голосовал один Горбач.

В курилке вспыхнула ожесточенная перепалка. Горбач орал так, что прибежал дневальный.

— Свинство! Парня под монастырь подвели. Пожелтел весь.

— Что-то не заметил, — Юрский угостил Горбача сигаретой. — Я на дальтонизм не жалуюсь.

— Свисток! Нашел время для острот. Сергей, ты комсорг, поговори с командиром, посоветуйся с замполитом — помочь надо, ведь Тольку увольнительной лишат!

— Подумаешь, наказание! И не мельтеши, на собрании надо было правоту доказывать, «Я против, я против…» А почему — не объяснил. Может, ребята с тобой согласились бы, проголосовали за твое предложение, но ваша милость не соизволила. А теперь витийствуешь.

— Не в этом дело!

— Правильно, — сказал Коркин. — Суть в другом. Боишься, Тимашук на тебя зуб заточит. Подхалимничаешь. Отчаянный мальчик, с таким лучше не связываться, так? Трус ты, Горбач!

— Я?! Ах ты…

— Но-но. Полегче!

Не спалось. Посапывал Юрский, чмокал губами Бурочкин. Горбач закрыл глаза, мозг напряженно работал. Как быть? Как помочь товарищу? Полежав еще немного, встал и побрел в туалет. На подоконнике, ссутулившись, курил Тимашук.

— Полуночничаешь?

— Не твоя забота.

Горбач постоял, покурил, вернулся к койке, оделся, затянул ремень и мимо удивленного дневального вышел в коридор. В ротной канцелярии горел свет. В академию готовится командир. Корпит над учебниками каждый вечер, конспектирует.

Но перед Градовым лежал чистый лист. Лейтенант решил усовершенствовать бомбоискатель, переделать, внести в конструкцию некоторые коррективы. Думал об этом еще в училище, но утвердился в решении, когда начал обучать солдат.

Тяжел, громоздок. Нужно современное оснащение. Специальные приборы должны быстро находить авиационные бомбы, мины, снаряды, иные взрывоопасные предметы, умышленно оставленные или забытые в поле, в лесу, в городе, спрятанные, замаскированные, скрытые. Поисковый прибор обязан быть легким, компактным, удобным в обращении, управлять им должен один человек. А не шестеро…

Градов видел поисковый прибор предельно «чутким», батарей питания — минимального веса. Сейчас одна батарейная укладка — одиннадцать килограммов! Поисковое устройство ИФТа — тридцать четыре килограмма! Больше полной выкладки мотопехотинца. Потаскай-ка целый день — руки отмотаешь. И зачем столько частей? Поисковое устройство, гальванометр-усилитель, пульт управления, солидный щит со всякими ручками, клеммами, буксами, переключателем. А индикатор, вольтметр, реостаты, клеммы контрольного прибора для подключения к пульту управления контрольного самописца, который в комплект официально не входит, а фактически нужен и иногда подключается?! Вес, таким образом, еще больше увеличивается. Абсурд!

Этот гроб давно пора в музей. Успешные действия в условиях современного боя требуют нечто компактное, на полупроводниках. Привлечь электронику, новейшие достижения современной техники. В руках — штырь, волшебная палочка, за спиной в ранце питание. И гуляй пиротехник по полям да по лесам, выуживай всяческую смертоносную дрянь.

Прибор должен быть чрезвычайно чувствительным. «Видеть» сквозь землю. А ИФТ? Пятидесятикилограммовые бомбы засекает на глубине до двух метров, пятисотки — до пяти, тонные — до шести с половиной метров. Уйдет бомба поглубже или специально зароют — и все. Собаки-разведчики до шести метров берут, по запаху. Овчарки знаменитый собор в Киеве спасли, на большой глубине фашистский фугас обнаружили, мраморными плитами покрытый, — учуяли! Собаки — на шесть метров, и ИФТ — на столько же. Техника!

Градов покусал карандаш, быстро-быстро написал несколько формул и, распевая неведомую песенку, принялся набрасывать контуры прибора.

В дверь постучали:

— Разрешите, товарищ лейтенант?!

Градов резко отодвинул тетрадь, вскочил. Во взводе ЧП! Третий час ночи… Вошел Горбач, помялся:

— Насчет Тимашука я. Плохо с ним.

— Заболел? Приступ?

— Хуже.

— Ну! Не тяните!

— Убивается. Переживает сильно…

Градов впился взглядом в солдата.

— Отбой… для чего дается? Режим… для кого установлен?

— Минуту, товарищ лейтенант. Тимашук… Вы же знаете, где он был. А тут история. Познакомился он с девушкой и лишился увольнительной.

— Трагедия! Подождет девушка.

Этого только не хватало! Влюбляются. Не могут подождать увольнения в запас. Конечно, сердцу не прикажешь, но влиять на армейские порядки любовь не должна.

Градов смерил взглядом солдата. Этому, наверно, не понять, вряд ли у него есть девушка: несобран, дурашлив. Впрочем, бестия хитрая, больше притворяется. В три часа ночи посмел заявиться к командиру! Додумался. А если бы я спал? Разбудил бы, каланча пожарная!

— Тимашука нельзя обижать. Он скромный, даже адрес спросить постеснялся. Договорились встретиться на автобусной остановке, и если он не придет — тогда с приветом. Больше ее не увидит.

— С другой познакомится… — Градов придвинул тетрадь. — У вас все?

— То есть как — с другой?! Странно…

— Ничего странного. — Градов сердился, втягиваясь в спор. Рассветает, а тут изволь выслушивать чепуху. — Девиц в городе предостаточно. Чего-чего, а этого в избытке, полный набор для тех, кому делать нечего, лоботрясов всяких. Вы не согласны?

— Нет. Нельзя всех — под одну гребенку.

«Что ты в таких делах понимаешь, юнец? Ишь какой! Все они одинаковые, рассуждают безапелляционно обо всем. Самоуверенное поколение. И абсолютно беззастенчивое — порет командиру ерунду и не краснеет!»

— Ничего, позже поймете. Когда усы вырастут. А теперь…

— Подождите! Послушайте. Ведь Толька срок отбыл в заключении. Там, наверно, несладко. Его опекать надо, а не бить!

— Вот уж не считал, что Тимашук нуждается в защите! Он умеет за себя постоять, и ко мне ему дорога не заказана, и к командиру части. С какой же стати вы выступаете в роли адвоката? Здесь блистаете красноречием, а на комсомольском собрании в молчанку играете?

— Но мы… друг за друга. В любой обстановке…

— Ясно. Рядовой Горбач проявляет чуткость. Другие — сухари черствые. Идите, Горбач, отдыхайте. Свободны!

Горбач вернулся раздосадованный. Тимашук смотрел в потолок.

— Не робей, Толик, в обиду не дадим. Я сейчас у лейтенанта…

— Сейчас?! Ну если ты за меня просил — держись… — Тимашук откинул одеяло.

— Что ты?! — опешил Горбач. — Я… дела у меня. Маму хочу проведать. Спрашивал, как отпуск оформить…

— Самое подходящее время выбрал!

Тимашуку объявили два наряда вне очереди, но в увольнение отпустили.