Утро. Яркое слепящее солнце. Синее небо. Короткие косые тени замерших на плацу шеренг. На нагретом асфальте стол, покрытый красной материей. Солдаты в парадной форме. Сверкают ботинки, безукоризненны стрелки брюк. На примкнутых штыках вспыхивают солнечные блики. Алой волной полощется знамя части, вьются цветные орденские ленты.
— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…
Взвод Градова на левом фланге. Сапоги, ремень, лакированный козырек лейтенантской фуражки блестят. Светится на груди красно-белый кружок с буквами «ВУ», памятный знак военного училища. Небогато. Зато у старшины ордена, медали теснятся в три наката. Главенствует над всеми, золотом горит Звезда Героя на потемневшей, потертой ленте.
Бурочкин смотрел на старшину с восхищением. Рост, фигура. А лицо «не героическое», широкое, по-крестьянски простоватое. Как сказал Солёнов: «Комплекцией Илья Муромец, ряшкой шеф-повар», Грубо, но таков Солёнов. Хорош старшина, настоящий воин. Геракл! Лейтенант рядом с ним — подросток.
— Неудобно командиру. Контраст, — заметил Коркин.
«Верно», — подумал Бурочкин.
— Рядовой Юрский!
Юрский спокоен, подтянут, подготовлен к торжественной церемонии. Он любил парады и праздники. Импонировала военная дисциплина, четкость, строгий порядок. Присяга, клятва Родине! Торжественное обещание, Юрский вырос в семье, где обещание, даже самое простое, выполнялось неукоснительно. Мать, врач, давала традиционную клятву Гиппократа, отец — геолог, завидовал.
— У геологов, к сожалению, не заведено. Но наше слово — олово. Не сдержал — конченый человек.
Юрский читал текст присяги громко, отчетливо, как артист. Он и впрямь похож на известного актера Юрия Соломина. Даже голос у него от природы «поставлен» — приятный баритон.
Из строя вышел Горбач. Куда подевалось его пижонство! Запинался, будто читал по складам. Стройный, в отутюженной парадной форме. Где обтрепанные джинсы, клоунские туфли с бубенчиками? Горбач тоже ждал этого дня. Неоднократные стычки с сержантом, дневальными, которые поутру не могли его добудиться, к добру не приводят, — Горбач опасался отчисления из подразделения, а он привык к товарищам. Сегодняшний день — решающий. Допустят к присяге — оставят в части…
Тимашук читал неровно, голос нырял. В спешке ошибся, повторил целый абзац. Бурочкин не слышал собственного голоса, сердцем ощущал, величественный смысл, суровую правду присяги. Выпалил ее единым духом. Отдышался. Теперь он полноправный военнослужащий, хотя настоящим солдатом станет еще не скоро. Но станет, обязательно! Бурочкин тихонько толкнул Горбача:
— Как я? Откровенно…
— Нормально. Комсорг пошел.
Бычков сегодня выглядит старше, суровее. Он совершенно спокоен, свершалось, что должно свершиться, закономерное, логичное. Комсомолец — прежде всего боец.
Последний из отделения — Коркин, вот у кого выдержка! Спокоен, держится с достоинством. «Надо с ним поближе познакомиться», — отметил Бурочкин. Витя чтил выдающихся людей. За веселый нрав, находчивость; чемпиона школы — за победы на ринге. Кумиров ставил выше всех, и, конечно, собственной персоны. Здесь, в армии, тоже искал и, кажется, нашел. Надо получше узнать Михаила Коркина, присмотреться. А дружить не обязательно, школьные кумиры Бурочкина вниманием не удостаивали.
В казарме Горбач снял китель и сделал стойку на руках.
— Мальчики, ура! Мы — солдаты!
— Точно! — Солёнов в избытке чувств сшиб приятеля на койку. — Теперь увольнительные посыплются!
— Верно, Вася. Ребята, айда, старые шмутки сбагрим, нечего шкафы захламлять. Вон какое обмундирование подкинули, картинка! Старье Тимашуку отдадим, в колхоз пошлет, там пугала, слыхать, пообносились…
— Не трещи крыльями. Старое обмундирование пригодится. Что же мне, в машину лезть в новом?
— Как хочешь, твое дело. А нам обноски ни к чему. Лети к потолку, старая хреновина!
Горбач отплясывал, ухватив гимнастерку за рукава, выделывал немыслимые коленца.
— Человек-невидимка!
Взвод назначили в караул. Бурочкину пост достался незавидный, у продсклада. Витя озабоченно прохаживался у приземистого одноэтажного здания, строго поглядывал на пробегавших по двору солдат. У каждого, вероятно, были неотложные дела, но Бурочкину бойцы казались подозрительными, он недовольно наблюдал за ними, готовый в любой момент к решительным действиям. Никого ни за что не подпустит он к охраняемому объекту!
Сгущались сумерки, двор пустел. Скучно. Чтобы развлечься, Бурочкин фантазировал. Его пост у межконтинентальной баллистической ракеты. Ночь. Лес. И вдруг… Шорох, осторожные шаги, подкрадывается враг! Но часовой настороже. Карабин на изготовку, тихий оклик, прыжок, и в спину коварному шпиону упирается дуло карабина, а палец часового стынет на спусковом крючке. Враг задержан, командование объявляет часовому благодарность, представляет к награде. Центральное телевидение прерывает свои передачи и транслирует специальную, посвященную герою. Ослепительный свет софитов, жужжат кинокамеры… Нет, слишком легко. Лучше так. Выслеженный враг бежит, петляет среди деревьев, часовой преследует его, вскидывает карабин, и лунные блики тускло вспыхивают на лезвии плоского штыка.
— Стой! Стой! Стреляю!
Звонкий, ломкий голос рассек тишину. Зыбкая тьма пугливо взвизгнула:
— Ой-йей! Батюшки!
Надвинулось белое пятно, Бурочкин ошалело вглядывался. Пятно округлилось, обернулось низкорослой теткой в халате. Поварской колпак чудом держался на ухе.
— Сумку в мойке забыла. За сумкой… Ай напужал! Чуток и не убил, окаянный!
Негодующая повариха, переваливаясь по-утиному, свернула к столовой. Бурочкин прислонился к стене. Проклятье! Вечно с ним что-нибудь приключается. Все люди как люди — на посты ходят, приказания выполняют, а у него все получается не так. В школе над ним потешались, неужто и здесь будут? Нет, так дальше продолжаться не может. Сейчас повариха стала свидетелем его оплошности, а если узнают во взводе? Взять себя в руки! Приказать себе, как советовал Доценко. Иначе отчислят из подразделения, переведут писарем. Вот в школе посмеются: Бурочкин — писарь. Держаться! Изо всех сил. Сумел же сдержаться тогда на плацу…
Сжав карабин, Бурочкин отсчитывал шаги. Плечи развернуты, как на полковом смотру. Часовой на посту! Вдали мелькнули тени; приглядевшись, Бурочкин угадал разводящего. Ага, Прищемихин надумал проверить, надеется застать врасплох. Прекрасно, пусть убедится: рядовой Бурочкин действует по Уставу.
— Стой! Кто идет?
Прищемихин отозвался. Бурочкин притворился, что не узнает, карабин держал наперевес. Сержант остался доволен, похвалил за бдительное несение службы. Бурочкин приободрился. Юрский и Бычков, идущие на пост, завидовали; хитрый Прищемихин нарочно расточал похвалы часовому: ребята самолюбивые, полезно.
— Хорошо несете службу, часовой. Молодец! Погодите, погодите… Что у вас с оружием? Вроде ствол погнулся…
— Да что вы! Не может быть.
— Точно. И антабка потеряна. Как же так?!
Бурочкин встревожился не на шутку. Антабка?! Очевидно, важная деталь.
— Ничего я не терял. Посмотрите, пожалуйста, сами.
— Давайте погляжу. Так, так, так, — Прищемихин внезапно отскочил, вскинул карабин. В грудь Бурочкина уперся штык. — Руки вверх!
— Как?! — попятился Бурочкин. — Что? Это вы — мне?
— А вот так! Разве часовой имеет право отдавать кому-нибудь оружие? В Уставе что сказано?
— Но вы командир отделения. Свой!..
— Ничего не значит. Бывает, свои наших колотят. Не знаете вы обязанностей часового, Бурочкин, утратили бдительность, большую промашку допустили.
— Но вы выманили, обманули!
— А по-вашему, противник дурак? Так только в кино бывает. Противник — вояка злой, коварный. Хитрость применит, а вы будете ушами хлопать?
Товарищи сочувственно вздыхали, расстроенный Бурочкин поплелся в караульное помещение, проклиная вероломного сержанта. Здесь Солёнов в ожидании разводящего с аппетитом жевал булку.
— Привет, Чурочкин. Ты чего как побитый?
Пришлось рассказать. Солёнов, вопреки опасениям, не смеялся.
— Не на меня Прищемихин напоролся. Я б ему дал проверочку! Ноги бы вырвал и спички вставил. Ишь чего выдумал — в армии розыгрыши устраивать! Не на меня гусь налетел!
Бурочкин ругал себя последними словами. Поделом! Нечего разнюниваться на военной службе, да еще на посту. Мало дураку всыпали.
Утром, после порядочной головомойки, Доценко сказал:
— Плохо стараешься, хлопчик. На лопатки себя, на лопатки!
Стрельбище. Взвод на линии огня. Стреляли из карабинов, Градов корректировал огонь. Перед мишенями в траншее сидели солдаты из старослужащих, после выстрелов над траншеями взвивались красные флажки, отмечали попадания, — в бинокль не всегда засечешь пробоину, расстояние немалое.
Хитрый Прищемихин нарочно раззадорил солдат, сказал, что отделение вызвано на соревнование. Но не уточнил — кем.
— Не беспокойтесь, — сказал Горбач, — Всех соперников победим. Обстреляем.
— Тебе я верю. — Прищемихин явно лукавил, карабин у солдата плясал в руках. Горбач оказался классическим мазилой, не выбил ни одного очка, даже в мишень не попал, однако не смутился:
— Не в форме я сегодня. Глаз засорил. Вообще бью в пределах первого разряда.
— В этом мы только что убедились, — осадил его Градов, раздосадованный скверными показателями. Юрский умело подделался под строгий тон командира:
— Фантаст ты, Горбач, перворазрядный.
Впрочем, и Юрский не блеснул, хотя лейтенант похвалил его.
— Кучно стреляете. Карабин сваливаете вправо, а кучность приличная.
— Снайпер, — поддел Горбач. — Мы ему должность дадим — мины расстреливать. Мы найдем, утащим в безопасное место, а он метров с двухсот ее взорвет. Из кривого ружья.
— Рядовой Горбач, встать! Кру-гом. К воротам. До них как раз двести метров. Там нас подождете, заодно обдумайте свой поступок. Бегом.
Старательно целился Тимашук; Солёнов снизил прицел, пуля ковырнула землю. Солёнов вспыхнул:
— Ружье поломанное дали. Хорошее пожалели.
— Ружья у дедов-сторожей, — поправил Прищемихин. — У тебя карабин. Бьет нормально, я пристреливал. Нечего на зеркало пенять…
— Но-но! Оскорбление?!
Коркин стрелял спокойно, выбил достаточно. А Бурочкин ликовал — поразил мишень всеми девятью пулями.
— Отлично, рядовой Бурочкин! Занимались в секции?
— Нет, я впервые…
— Толково. Задатки есть.
— Братцы, — объявил Солёнов, — Чурочкин у нас — король карабина. Королю салют!
Отбой. Бурочкин натянул колючее одеяло, уткнулся в подушку. Взгрустнулось. Родители, наверное, смотрят телевизор, а возможно, в гостях. Отец дня не проживет без друзей и маму за собой тащит, мама соглашается, чтобы его не огорчать. Она любит тишину, книги, пасьянс… Если родители дома, мама наверняка читает. А отец ерзает у телевизора либо покручивает транзистор с наушниками, ловит футбольный репортаж. Думалось о домашних с тихой грустью, но глаза не щипало. Притерпелся, привык, только проклятый свет по-прежнему мешает.
Бурочкин повернулся. Тимашук вытянул поверх одеяла сильные руки. На мускулистом плече небрежная татуировка. Неровное полудужье, косые пунктирные лучи. «Нет счастья в жизни».
— Любопытно?!
Бурочкин уловил оттенок недовольства, смутился, словно его застали за чтением чужого письма.
— Извини. Устал на одном боку, повернулся случайно.
Тимашук с силой втянул воздух, дернул хрящеватым вислым носом.
— Все в жизни — случайно.
Он чего-то недоговаривал. Спросить? Но если не хочет рассказывать, зачем лезть в душу? Бурочкин вежливо пожелал соседу спокойной ночи, Тимашук усмехнулся: чудной малый…
Казарма спала. Сладко посапывал Солёнов, чмокал толстыми губами. Этот доброй ночи не пожелает, но с таким легко, а обходительным и добреньким доверять нельзя…
Теплым весенним вечером случайно (вот он, случай) повстречал Тимашук одноклассника. Год назад Генка неожиданно ушел из школы и поступил на овощную базу. Теперь он стоял в нарядном матовом плаще, модных тупоносых ботинках, насмешливый, независимый.
— Салют, Тольянец! Тыщу лет не виделись. Знакомься, кореш. Жмите, петушки, дорогие корешки.
Тимашук поздоровался с толстым короткошеим парнем и больно придавил палец о массивный перстень Алика. Генка побежал в магазин, Алик распечатал пачку сигарет, чиркнул газовой зажигалкой.
— Крепкие, — Тимашук закашлялся.
— «Филип Моррис» крепкие? Это же классные сигареты! Штатские.
— А бывают военные?
— Лапоть дровяной! Выпущенные в Штатах. Фирма!
Генка издали заорал:
— Чтой-то стало холодать, не пора ли нам поддать?
Пили из горлышка. Генка расшиб бутылку о столб.
— Кашку слопал, чашку об пол!
Он травил смешные анекдоты, хохотал громче всех. Мимоходом заскочил в палатку, принес дешевого вина. Тимашук пить не хотел, спутники настояли.
А потом случилось. На дальней аллее встретили парочку. Генка толкнул парня и гнусно обругал девушку. Парень обозлился, Тимашук стоял ближе, ему и досталась первая плюха.
— Наших бить?!
Суд. Заплаканная девчушка. Гневный бас прокурора. «За нанесение телесных повреждений…» Только в исправительно-трудовой колонии вспомнил Тимашук, что ударил юношу камнем толстый Алик.
Тяжеленько далась тюрьма. Тимашук вернулся хмурым, замкнутым. По деревне ходил не поднимая глаз, безропотно согласился работать дояром. Не нарочно подкинул председатель бабью должность, не хотел насмеяться. Вакансия.
Свобода не облегчила. Тимашук сторонился людей, танцев, шумных молодежных гулянок. Вечера коротал у телевизора, уходил в лес за грибами, ягодами, а совесть точила, как вода камень, Тот парень уже на пятом курсе института, женился, но рукой не владел… Укрытым бы от щемящей боли, да укрытия нет. Забившись поглубже в лес, Тимашук ронял скупые слезы, но они не облегчали.
И вот — повестка райвоенкомата.
Горбач растирался вафельным полотенцем.
— Все, мальчики, отгуляли. Начинается пиротехника.
— Прекрасно! — обрадовался Юрский. — Давно пора познакомиться с минами, бомбами и катакомбами, где они прячутся. Мерси за информацию, Кудрявый.
— Не скалься. Хлебнем еще горя с боеприпасами. Знаешь, что старослужащие рассказывают?
— Люди шутят, а ты уши развесил.
— Шутят! Погоди, увидишь — затрясешься, как овечий хвост.
— Чего орете? — Солёнов потянулся на койке. — Тебя, Горбач, не на аркане тянули. Не хочешь быть пиротехником — откажись.
— Сам откажись, умник! Я о трудностях предупреждаю.
— Пожалуй, он прав. Мы присягнули и несем полную ответственность за любую ошибку. Обратной дороги нет!
— Никто не собирается искать обратную дорогу, — рассердился Горбач. — Чего ты мелешь, Коркин!
— Я говорю о нашем правовом положении. Если провинимся, пойдем под трибунал. Нарушителей дисциплины в армии наказывают строго. — Всем эти слова не понравились, особенно Тимашуку.
После завтрака взвод отвели в учебный корпус. Солдаты сели за зеленые столы. Стремительно вошел командир части, небрежно кинул фуражку на подоконник.
— Вот какое дело, ребята…
Кадровый офицер, беспощадный к нарушителям дисциплины, требовательный, суховатый, заговорил не по-уставному.
— Вот какое дело, — повторил полковник. — Вы начинаете изучать военно-техническую дисциплину. Вы знаете, что такое пиротехника, понимаете, что придется не только досконально знать предмет, но и безукоризненно точно выполнять приказы, самоотверженно, слаженно, дружно работать. Иначе вас постигнет неудача с роковыми последствиями. Хочу сказать о другом. Пиротехники не только обезвреживают взрывоопасные предметы, но и сохраняют государству значительные материальные ценности — дома, различные сооружения, промышленные предприятия.
Завод строят долго. Обходится он недешево. Плюс оборудование, готовая продукция, тысячи часов рабочего времени. Все это — продукт труда многих людей, результат затраченной энергии, знаний, сил. А разрушить, уничтожить завод может одна бомба, которую вы будете непродуманно извлекать…
— Нам тоже ошибка недешево обойдется, — усмехнулся Юрский.
— Согласен. Никакие материальные ценности, сколь ни велика их стоимость, не компенсируют, не оправдают гибель людей. Запомните раз и навсегда: люди гибнуть не должны! За их безопасность отвечаете вы.
— Мы, между прочим, тоже человеки, — заметил многозначительно Бурочкин. Полковник даже не взглянул на него.
— Мы — солдаты! Еще не перевелись на полях, в лесах, в городах и селах вражеские бомбы и снаряды. Они лишь затаились и ждут своего часа, чтобы нанести подлый, злодейский удар, превратить в пыль фабрики, заводы, институты, жилые дома, погубить жителей. Пиротехники обязаны предотвращать катастрофы, гарантировать безопасность населению. Выполняя воинский долг, мы защищаем свой народ, весь социалистический лагерь. Помните, товарищи, о технике безопасности, о мерах, предупреждающих возможные ошибки. Будьте отважны и внимательны, инициативны и благоразумны. Помните о людях, которые рядом, их домах, имуществе, народной и государственной собственности. В самые трудные, решительные минуты не забывайте о долге и обязанностях солдата перед народом и партией.
Бычков по-школьному поднял руку:
— Мы даем комсомольское слово…
— Верю…
Полковник ушел. Градов повесил на доску таблицы, плакаты, раскрыл конспекты.
— На местах былых сражений часто находят авиационные бомбы, артиллерийские снаряды, мины, противопехотные и противотанковые, ручные гранаты и другие взрывоопасные предметы бывшей германской армии, а также отечественного производства.
— Вот те на! Откуда наши берутся?
— Такие, как ты, лопухи бросили! — рассердился Солёнов. — Не мешай, Горбач. На войне всякое бывало — отступали, наступали. Случалось, оставляли в спешке.
— Иногда машины с боеприпасами тонули в болоте, проваливались под лед, порой бомбы по каким-то причинам не взрывались. Чтобы умело и грамотно обезвреживать и уничтожать найденные боеприпасы, пиротехник должен в совершенстве знать их назначение, окраску, маркировку, устройство и принцип действия. Начнем с авиационных боеприпасов.
— Правильно. — Горбач привстал. — Бомб самолетных больше всего раскидано. Я прошлое лето у тетки отдыхал. Хуторок — три дома, но и там нашли. Тетка рассказывала…
— Про теток потом! — оборвал Градов. — Итак, все авиационные боеприпасы по своему назначению делятся на три категории.
Авиабомбы основного назначения поражают различные сооружения, технику, живую силу. Специального назначения — предназначены для выполнения специальных заданий. Вспомогательного — применялись совместно с авиабомбами основного назначения или самостоятельно для обеспечения действий наземных, военно-морских и военно-воздушных сил…
Солдаты записывали подробно. Рисовали авиационные бомбы. Бурочкин зубрил наизусть.
— Мины — это оперенные снаряды гладкоствольных орудий ближнего боя, минометов. Исключение составляют надкалиберные мины, применяющиеся для стрельбы из нарезных артиллерийских орудий. Мину образуют: вершина, головная часть со взрывателем, головная часть без взрывателя, цилиндрическая, хвостовая часть и стабилизатор. Оболочка может быть цельнокорпусной или состоит из корпуса и привинтной головки…
— Какой-какой? Ну и муть! — Горбач зевнул. — Придумали названия — язык сломаешь! Зачем это нужно? Основное — взрыватель, с ним надо поближе познакомиться.
— Ты прав, Волосатик, — согласился Юрский. — Каверзная штука. Разберешься, сумеешь подобрать «ключи» — выиграешь. Ошибешься…
Взрыватели мучили солдат невероятно, даже Бычков путался. Взрывателей великое множество. Устройство у них мудреное. Командир взвода перед лекцией подолгу просиживал над конспектами. Сегодня повторение, тема: «Артиллерийские взрыватели». Градов принес три штука, положил на стол: кто расскажет?
— Медлите? На прошлом занятии мы их разбирали.
К доске вышел Бурочкин, взял мел, взрыватель застучал мелом о доску.
— Взрыватель артиллерийский. Головная трубка «AZ-23—ИТДТ-2У». Двойного ударного действия с тремя установками на реакционное действие и на два замедления предохранительного типа. Предназначался для 149-миллиметровых и 211-миллиметровых осколочно-фугасных снарядов фашистской армии. Устройство…
Градов молчал. Хороший признак! Лейтенант подмечал малейшую неточность, редкий придира; не перебивает — значит, все правильно.
— Так. — Градов побарабанил пальцами по зубам. — Неплохо. Кто охарактеризует второй взрыватель?
— Разрешите продолжить?
Бурочкин не зря полночи зубрил. Градов прищурился — старается мальчик, но эгоистичен, хочет опередить товарищей. Впрочем, если ответит столь же исчерпывающе…
— Пусть попробует, — заступился Горбач. — Не зря с репетитором занимается. Старшина Витю натаскивает.
— Я не пойнтер, — обиделся Бурочкин. — Мы с Семеном Михайловичем… он меня консультирует.
Вот оно как! Доценко уже консультирует! Но что сей консультант даст новичку? Практика у старшины, конечно, колоссальная, но сейчас она ни к чему, идет голая теория. Расчеты, формулы, а у Доценко семилетка. Смешно. И грустно. «Семен Михайлович»! «Дядя Семен»! И это старшина роты, военная косточка, строевик! Либерал… Давно следовало поговорить с Доценко, все не получалось. Но говорить нужно, и разговор будет трудным: упрям. К тому же Доценко — история полка, живая реликвия, попробуй тронь! Однако рано или поздно придется. Странный человек! Жизнь армии отдал, а держится, словно председатель колхоза. В колхозе, возможно, такие методы сойдут, но в армии они неприемлемы. Конечно, жаль Доценко, и понять его можно — одинокий, тянется к людям.
— Ну, если вас… консультируют, продолжайте.
Бурочкин взял макет.
— Это взрыватель мгновенного действия, непредохранительного типа, для надкалиберных кумулятивных мин к 37-миллиметровым противотанковым пушкам…
Бычков кивал, Горбач восторженно цокал языком. Профессор! Градов молчал: вызубрить дело нехитрое.
— Отменная память, хорошо, Бурочкин. Но главное не в перечислении «достоинств» взрывателя, а в способах его обезвреживания. Что, по-вашему, нужно сделать? Начертите схему.
Бурочкин зачастил, как по писаному, шпарил наизусть. Командир терпеливо слушал. Бурочкин увлекся. Он не замечал недоумения Горбача, предостерегающих жестов Юрского, смотрел на Коркина. Тот, как всегда, спокоен. Значит, все правильно. Бурочкин положил взрыватель на стол. Градов оттолкнулся от подоконника.
— Вы, Бурочкин, уже давно в потустороннем мире. Из царства теней к нам явились. Сами гробанулись и товарищей с собой прихватили: печально, но факт.
Раскатистый хохот заглушил слова командира. Бурочкин, жалкий, раздавленный, с приклеенной улыбкой, топтался у доски.
Михаил Коркин не смеялся над скандальным провалом. После занятий увел Бурочкина в сад, успокоил. В воскресенье Бурочкин не захотел брать увольнительную, но Коркин вытащил его в город. Ходили в кино. Коркин нарочно выбрал смешной фильм, Бурочкин оживился, повеселел. Возвращались вечером, моросил мелкий дождь. Ораторствовал, как ни странно, Коркин. Обычно сдержанный, любивший больше слушать, он разоткровенничался.
— Слишком эмоционален ты, Витя. Нельзя так. Мотор откажет. Инфаркт — болезнь века. И точка. Практически уйдешь из жизни, даже если останешься жить. Учти и будь осмотрительнее.
Рассудительный парнишка!
— Нам инфаркт не грозит. Лет через сорок…
— Верно, пример я выбрал неудачный. Имел в виду другое. В любом деле необходим трезвый расчет; слепое рвение дорогостоящее, а главное — вредит…
Взвод тренировался с миноискателями различных систем. Градов доволен. Солдаты работали уверенно, быстро отыскивали запрятанные учебные боеприпасы. Доценко не скупился на похвалы, командир взвода помалкивал — зачем перехваливать? Злился на старшину: своими дифирамбами портит людей. Последнее время Доценко держал Градова в постоянном напряжении. Лейтенанта возмущал певучий, «не командный» голос Доценко, тяжелое дыхание немолодого человека, мягкое отношение к солдатам, бесконечные разговоры о доме, о семье. Советы, опека вовсе излишняя. Одному помогает зашить рубаху, другому показывает, как лучше выгладить брюки. Целыми днями торчит во взводе.
Градов старался под любым предлогом спровадить старшину, но Доценко считал взвод «своим» и, если выпадала свободная минута, приходил к любимчикам. Нет, не таким должен быть старшина! Градов скрывал недовольство от солдат, но хитрый Прищемихин кое-что подмечал, хотя и помалкивал. Спецмашина въехала на полигон; Прищемихин усмехнулся:
— Товарищ лейтенант, на горизонте заведующий Советской властью. Вон пылит. Ноги долгие, как у журавля.
Принесла нелегкая! Опять начнутся советы и фронтовые эпизоды. Куда бы его отослать? Градов ломал голову, но ничего не придумал. Солдаты выгрузили зеленые деревянные ящики, монтировали бомбоискатель. Градов показал, как подключать прибор, проверил гальванометр-усилитель.
— Здравия желаю, товарищ лейтенант. Трохи-трохи погляжу, как хлопчики с цим бегемотом управятся. От техника! Двести килограммов весит, целый агрегат. Разрешите присутствовать?
— Оставайтесь. А ИФТ[1] весит сто девяносто…
Солдаты развернули прибор. Прищемихин отрегулировал его, Градов проинструктировал расчет.
— Начинайте, Прищемихин. Первый участок.
— Слушаюсь. Третьему и четвертому номерам расчета — обозначить участок!
Коркин и Юрский побежали ставить флажки. Бычков и Тимашук понесли к границе участка поисковое устройство.
— Приготовиться!
Коркин и Юрский подхватили поисковое устройство за лямки.
— Вперед! Плавнее! Не качать!
Градов работал за оператора, самый ответственный пост расчета. Обследовали метр за метром. Прищемихин отдавал приказания громко, в голосе сержанта слышалась тревога, хотя в душе он посмеивался, знал, что участок безопасен. Накануне сам разбросал ржавые гайки и болты, и то не здесь, а на третьем участке. «Валяйте, валяйте. ИФТ прибор увесистый, руки отмотает».
Доценко, конечно, догадался, что ищут не там, где зарыто. Этого не обведешь. Старшина поглядел на взмокшего Юрского, незаметно подмигнул: правее. Юрский потянул вправо, но Прищемихин вернул его в исходное положение. Воспользовавшись тем, что офицер отстал, Доценко сказал Прищемихину:
— Устали хлопчики. Переводи на другой участок.
— Этот еще не прочесали.
— И не надо. Ведь пустой?
— Пусть тренируются, полезно. Тяжело в учении, легко в бою.
— Це так… Но глянь на того задохлика Бурочкина. Язык на плече, притомився.
— Пускай закаляется, здесь не ясли.
Прищемихин осклабился. Чемпион округа по тяжелой атлетике, он один мог таскать бомбоискатель за шестерых. Юрского Прищемихин недолюбливал — фасонистый студент. Юрский однажды дал ему подряд четыре мата за четверть часа. Пусть теперь потеет шахматист. Других солдат Прищемихин уважал, но бомбоискатель — прибор, на котором должны работать шестеро, пусть за студентика и коллектив потрудится. Полезно, Однако портить отношения с Доценко нельзя.
— Потолкуйте с командиром, — схитрил Прищемихин. — Я не вправе отменить его приказ.
Доценко усмехнулся: молодой, да ранний.
Солдаты занимались с увлечением, хотя устали основательно. ИФТ — штука серьезная, не все научились с ним работать. Бурочкин, враждовавший с математикой, путался. В казарме ребята ворчали: подводишь отделение. Бычков, как всегда, посочувствовал, предложил позаниматься вместе. Бурочкин обозлился: надоело!
— Обойдусь без сердобольных.
— Чудак! Ему помочь хотят, а он в позу становится. Я по-товарищески…
— Премного благодарен. Не трудись.
Бычков насупился. Настроение Бурочкина окончательно испортилось: зачем обидел человека? Теперь придется кланяться Юрскому или сержанту. Но просить никого не пришлось, выручил Коркин. Он каким-то образом догадался, о чем Бурочкин говорил с Бычковым.
— Будем вместе повторять. ИФТ для меня — темный лес.
Объяснял Коркин толково, доходчиво. Когда только успел так хорошо изучить прибор?
— Попытаюсь растолковать принцип действия бомбоискателя. Инструкцию пока оставим, в ней нам с тобой не разобраться. Мудрена для нас с тобой.
— Для меня — китайская грамота, а ты — молодец!
— Ладно… Слушай. Ты, конечно, знаешь, что Земля представляет собой колоссальный магнит, а пространство вокруг Земли находится под воздействием магнитно-силовых линий? Но всякое ферромагнитное тело, как правило, обладает собственным магнитным полем, которое искажает магнитное поле Земли в том месте, где находится, допустим, мина или снаряд. Проще говоря, это искажение можно заметить по стрелке гальванометра, она отклонится. Значит, мы можем примерно определить, где скрыт клад… Потом делаем доводку, уточняем координаты…
Вроде понятно. В самом деле понятно!
— Большое спасибо, Миша!
— Пустяки. Каждый на моем месте…
— Да, Сережа тоже хотел…
— Бычков — секретарь комсомольской организации. Записал бы в актив общественную работу, помощь отстающим. В отчете можно указать. По всей вероятности, этим он и руководствовался.
— Вряд ли…
Все-таки странный этот Коркин!
Наступил долгожданный день. Солнце грело не по-осеннему, шелестели под теплым ветром багряные листья, тонко звенели колеса. Солёнов сидел за рулем, в сдвинутой на бровь пилотке, скалил белые зубы. Первый выезд!
Градов разминал незажженную сигарету, возбужденно переговаривались солдаты, Доценко невозмутимо курил. Прищемихин который раз проверял снаряжение: не забыли ли чего в спешке?
Машина катилась быстро, Солёнов уверенно шел на обгон, не сбавляя скорости, вписывался в повороты. Градов взглянул на спидометр.
— Не гоните. Людей везем.
— Так быстрее же надо! Жители ждут, мирно трудиться не могут.
— Дважды не повторяю!
— Товарищ лейтенант, я первоклассный водитель! Ни одного прокола. Справьтесь в таксомоторном парке, подтвердят. Меня все гаишники уважали, на доске Почета безвылазно висю.
— «Висю»! Следите за речью, Солёнов.
— Ерунда это, командир! С шоферней я всегда объяснюсь. С картинками, если потребуется. Но машину знаю. Не приведи бог какая поломка, залечим на ходу. Московские таксисты — шоферская гвардия. Орлы!
— Орлы, — рассеянно согласился офицер. — Те, что на заборах каркают.
Градов барабанил пальцами по зубам. Как поведут себя солдаты? Первое задание… Народ разный. Информация нечеткая, зыбкая, предельно скудная. Очевидцев не нашлось, а заявитель не помнит, где упала бомба. Скверно! Придется обрабатывать весь участок.
Градов не терпел напрасной потери времени. Жил по строгому распорядку. Когда случалось задерживаться на учениях, опаздывать — злился на себя и на других. Медлительным, нерасторопным доставалось, Истый москвич, он вскипал из-за минутной задержки, будь то заминка в очереди за газетами или недостаточно резвый темп, взятый на улице растерявшимся от столичной суматохи провинциалом.
Задание не нравилось. Обычно в заявке военкомата пространно описывается, кто, как и где обнаружил боеприпас, приводятся точные данные — вес, характер боеприпаса, прочие подробности, позволяющие заранее, до приезда на место, составить примерный план работ, предусмотреть возможные варианты. На этот раз все туманно. Есть и другое неприятное обстоятельство. Истый педагог, Градов хотел, чтобы ученики познакомились с типичным случаем. С элементарного начать легче. Станет ясно, как усвоен курс пиротехники, программа.
Первое задание не должно быть сложным. К счастью, оно и не сложное. Что могли найти на хуторе? Склад или одиночный боеприпас? Скорее «одиночка», просмотрели фронтовые саперы… Местность подходящая, кругом лес. Побродят, поищут, найдут и обезвредят, не стоит нервничать. Разумеется, неплохо точно знать, где лежит бомба. А так придется действовать наугад, на ощупь…
В кузове шумно. Завладевший вниманием Горбач вдохновенно врал. Товарищи подбадривали, подзадоривали, Горбач старался. Со стороны глянуть — отдыхать ребята едут, веселы, беспечны. Но так подумает только сторонний человек; в солдатских душах смятение.
Доценко всячески поддерживал веселье. Рассказал подходящий допотопный анекдот о солдате и царе. На отставал и Прищемихин. Сержант парень современный, выдал по всем правилам — солдаты захохотали так, что затрясся кузов, а Солёнову завидно стало. Старшина и сержант-сверхсрочник незаметно приглядывались к солдатам — первое боевое задание! Но ни опытный партгрупорг, ни дошлый Прищемихин, о котором говорили, что он далеко пойдет, ничего тревожного не отметили.
Веселился и Бурочкин, хотя сердце сжималось. Он не видел залитых солнцем полян, светлых березовых рощ, синих холодных речек. Изо всех сил он старался скрыть свое состояние, гложущую тоску, щемящий душу ужас. Громко хохотал, дымил тошнотворной сигаретой (не затягиваясь, конечно), но думал о предстоящей встрече со смертью.
Мирная жизнь кончилась. Занятия теоретические и практические, лекции, знакомство с приборами и учебными боеприпасами — тяжелыми, ярко раскрашенными железками, — все в прошлом. И это прошлое по-детски наивно, несерьезно. Предстоит встреча с «объектом», и не важно, каков он — снаряд, мина, авиационная бомба, — металлический сосуд, начиненный сокрушающей силой. Придется его осматривать, трогать, поворачивать, поднимать. Это и есть встреча со смертью лицом к лицу. И придется эту смерть в стальной оболочке голыми руками брать, откапывать, пальцами счищать глину с металлического корпуса, вытаскивать из ямы. Не дай бог споткнуться, поскользнуться. Малейшая оплошность — и не станет Виктора Бурочкина.
Бурочкин облизал пересохшие губы, вынул из полупустой пачки сигарету. Доценко сказал:
— Зря курите, хлопчики, вредно. Знал я байстрюка, в ваших годках, смалил як паровоз, вроде некоторых. Знаете, что с ним стряслось?
— Вы, Семен Михайлович, нам сегодня загадки не загадывайте, — заметил Юрский. — Не отгадаем. Разве Сережа Бычков?
— Поднатужься, медалист, — крикнул Горбач. — Оправдай золото. Зря тебе его давали?
— Отсталый ты, Горбач, — пояснил снисходительно Коркин. — Ничего не понимаешь, Сереженька нас всех обскачет. Мы, позабывшие то немногое, что усвоили в школе, разве сунемся в институт? Турнут! А его примут. Медаль — путеводная звездочка.
— Зачем за других расписываться? — возразил Бурочкин. — И мы постараемся, может, пройдем по конкурсу. Верно, Тимашук?
— Институтом не интересуюсь.
— Его директором совхоза назначат, — гоготал Горбач. — Поднимать сельское хозяйство на недосягаемую высоту. Ты, Толя, поосторожнее: со скотами, как с боеприпасами, надо уметь обращаться, меня однажды чуть не забодали — за грибами ходил и решил сквозь стадо пробраться…
— В совхозе хорошо, — задумчиво проговорил Тимашук. — Заработки приличные. Пожалуй, в совхоз двину.
Тимашук прикурил у Горбача, глубоко затянулся. Горбач негромко, но так, что слышали все, заметил:
— Не доверят. Все-таки судимость…
Тимашук побелел. Меж сведенных бровей выступил пот. Кроме командира и Доценко никто ничего не знал, лишь недавно Тимашук проговорился Горбачу, пооткровенничал.
Горбач откинулся к борту:
— Ты — чего? Ты не очень…
Горбач отшатнулся. Юрский навалился на Тимашука, зажал. Тот вырвался, задыхаясь.
— Пусти! Я его, с-суку!.. Продал!
Рванулся, высвободился. Горбача заслонил Доценко:
— Гэть!
Скрипнули тормоза. В кузов заглянул Градов:
— Кто кричал?
— Драку сочинили, товарищ лейтенант! — выпалил Прищемихин, — Ударил он его. ЧП!
— Та нема ниякой драки, — досадливо протянул старшина. — Легкое выяснение отношений. Вже выяснили, можно продолжать движение.
— Кто дрался, встать!.. Ясно. По приезде поговорим. А вы, старшина… с вами… вы мне обеспечьте должный порядок в боевой машине! И вы, сержант, ворон не считайте!
Остаток пути молчали. Тимашук часто курил; Горбач, ревниво относившийся к своей внешности, достал карманное зеркальце, шмыгая носом, обследовал ссадину и злобно покосился на обидчика. Коркин шепнул Бурочкину:
— Переживает хохмач! Поделом. Я давно догадывался о подмоченной репутации товарища со стальными челюстями, но выворачивать на людях чужое бельецо не следует — такое не прощают.
— Я с тобой согласен, Миша.
— Но в одном Горбач прав. Тимашуку ответственного дела не доверят никогда. Он, простяга, не сознает, что замаран на всю жизнь. И не во всякий совхоз его возьмут — кому охота возиться с уголовником?
— Но все позади…
— Как повернется… Может оказаться и впереди.
Машина свернула на укатанный грейдер. На рассвете прошел дождь, дорога светилась лужами, на обочинах дрожали светлые капли, плешинами в густом разнотравье поблескивала мокрая глина. Машина свернула на узкую грунтовую дорогу, запрыгала на выбоинах. Остановилась.
— Станция «Петушки», горячие пирожки!
— Хуторок в один домок!
— Избушка на курьих ножках, — Юрский разминался, делал приседания. — И живет здесь добрый пасечник, вон у забора ульи.
— Шесть колодок, — уточнил Доценко. — Мед, похоже, липовый. Под такой медок да ведерко чая…
— Вы, товарищ старшина, рассуждаете как коренной москвич, — усмехнулся Бычков. — Это столичные жители любят чаи гонять.
— И я привык. Сколько лет под Москвой служу.
Солёнов озабоченно пнул сапогом колесо, вполголоса выругался: просадил, придется запаску ставить.
Градов и Доценко скрылись в доме, вышли с милиционером и стариком хозяином. Коркин наклонился к Бурочкину:
— Обрати внимание на Стальнозубого — лучшего друга увидел.
Милиционер с любопытством рассматривал машину и оборудование, которое уже выгрузили из кузова. Градов подозвал старика:
— Внимание! Слушать всем. Гражданин расскажет о своих предположениях. Потом решим, как работать, может быть, гражданин забыл кое-что…
Морщинистый белобородый старик зачастил шамкающей бойкой скороговоркой, обидчиво:
— Не запамятовал! Я, тентель-вентель, все помню. Дочушка с семьей наезжала отдыхать. В отпуск. Орава — как на свадьбе. Удобства наши деревенские им не показались — тесно, не умещаются. Понятно, ветхость, того и гляди, провалишься, не в городе, газетку не почитаешь. Взялись мы с зятьком новые удобства строить. Досок нарезали, гвоздья я припас, толю размотал пол-лурона…
— Рулона, — мягко поправил Юрский.
— Я и говорю — пол-лурона. Да… О чем я? Тьфу, пропастишша! Дочка, тентель-вентель, и говорит: «Папаня, помните, немец шибко бомбил в сорок первом?» Я ей — откуда, мол? В ту пору я в больнице в тифу обретался, а ты еще вовсе подстольницей была. Дочка в сомнение: а ну как свершим удобства на бомбе? И нас стал цыганский пот пробирать, работать опасаемся, хватишь топориком и — в пыль! Зятек у меня домовитый, нельзя, говорит, папаша, тентель-вентель. Неприятность может получиться. Рассерчал я на них, плюнул…
— Ближе к делу, гражданин, — перебил Градов. — Где вражеский боеприпас?
— Черт его припас, твой боеприпас! Сбил с мысли… Обожди. Я, стало быть, толкую зятю…
— Постой, Константин. — Румяный милиционер зарумянился гуще. — Чего людей морочишь? Он, товарищ лейтенант, показывал мне, где легла бомба. Я это место завешил, горбыльки воткнул. Пойдемте укажу.
— Так и есть, тентель-вентель! В самую ядро! Моя милиция меня стережет.
Все пошли за милиционером на огород. Милиционер прыгал через грядки, зеленевшие пучками поздней моркови, мимоходом ловко выдернул одну, обтер обшлагом. Возле торчащих у дальней грядки колышков с хрустом откусил.
— Каротель. Сладкая… Здесь, однако.
Старик оживился:
— Тута! Старуха тоже это место показывала. У покойницы глаз строгий, идешь из района — издали смекнет, сколько зелья душа приняла.
Командир взвода внимательно осмотрел грядку.
— Начнем отсюда. Старшина, обеспечьте охрану, а вы, гражданин, немедленно удаляйтесь, посторонним здесь находиться нельзя.
— Какой же я сторонний? Я, тентель-вентель, тутошний…
— Слушать боевой приказ! Рядовой Юрский обследует миноискателем указанный район. Остальным подготовить к работе ИФТ. Оператором назначаю Прищемихина. Старшине тщательно проверить охрану, известить исполком. Приступайте.
Градов обошел огород, милиционеру приказал встать у дороги.
— Здесь никто не ходит, товарищ лейтенант. — Милиционер очищал очередную морковку. — Строение в лесу, позади — овраг. Сельсовет оповещен и отдал соответствующее распоряжение.
— И все же покараульте. В лесу могут быть грибники.
— Слушаюсь. Только грибники в Донино подаются, у нас какие грибы? Горе одно…
— Горе лопухам, которые собирать не умеют, — ввернул старик и хотел развить жгучую тему, но Градов строго приказал ему уйти в дом, а сам пошел с Юрским.
— Бомбоискатель к работе готов! — доложил старшине Прищемихин. Доценко кивнул, и все пошли на огород. Юрский спешил навстречу с миноискателем.
— Нашли «грибочки»? — пропел старшина. — Ни? Значит, глубоко лежит, подлая. Разрешите развернуть ИФТ, товарищ лейтенант?
— Действуйте. Участок какой-то странный, никаких следов входного канала.
— Много лет прошло. Целые напластования образовались, — заметил Бычков.
— Правильно. Но опытный пиротехник даже в таких условиях найдет канал. Грунт в канале и вокруг неоднороден. В канал обычно попадает песок, разный мусор. А здесь этого нет.
— Не ошибаетесь?
— С каждым может случиться, — сухо произнес Доценко. — Ты, Горбач, сегодня тоже ошибку допустил.