Сергей вступил в комсомол в восьмом классе. В десятом стал секретарем комитета комсомола школы. Искренний, добрый, покладистый, он охотно брался за любую общественную нагрузку и безропотно волок их целый воз. Никогда не отказывался, не жаловался, и этим пользовались подчас самым бессовестным образом. Когда требовалось срочно послать представителя на совещание в ДОСААФ или во Дворец пионеров, а те, кому надлежало идти, увиливали, — звали Сергея. Он занимался с отстающими, проводил заседания комитета ВЛКСМ. Состоял в различных секциях, секторах, комиссиях. Частенько даже не успевал заскочить в буфет, но работал всегда с большим увлечением. Классный руководитель не раз говорил на педсоветах о непомерной загруженности комсорга, но положение не менялось.

— Похоже, ты боишься свободного времени? Оно как будто тебя тяготит!..

Учитель был недалек от истины. Сергей старался поменьше находиться дома, потому что дома был ад.

Жили Бычковы в светлой уютной квартире, чистенькой и ухоженной. Сергей натирал полы, мыл ванну, начищал дверные ручки: семья переехала сюда недавно, много лет ютилась в деревянном бараке.

Но отец начал пить. Ежедневно. Прогуливал, увольнялся с работы, месяцами пребывал в глухих запоях, снова устраивался, но уже не по специальности — грузчиком, подсобным рабочим, носильщиком на вокзале. Зарплату домой не приносил, мать, крановщица, получала прилично, жили на ее деньги.

Отец покупал водку в магазине, бегал «троить на уголок», обивал пороги аптек: флакончик «Лесной воды» — тридцать копеек… Пропивал вещи. Тащил что мог. Однажды унес сыновьи ботинки, костюм, достал из шкафа свитер. Сергей неделю не ходил в школу. Мать прятала вещи у знакомых. Переодевался Сергей у соседей, сгорая от стыда и унижения: соседская дочка училась в его классе.

Отец изводил всех. Когда Сергей делал уроки, отец включал на полную мощность телевизор, приставал с дурацкими пьяными разглагольствованиями, на просьбы не мешать отвечал грязной бранью. Напившись до скотского состояния, калечил старенькую мебель, разбил приемник, выбросил в мусоропровод готовальню…

Сергей вытер саднившую губу, спрятал платок.

Выпускные экзамены. Сочинение. Шесть часов напряженного труда. Рассказ о своем понимании мира, смысла и сущности жизни… Написав несколько предложений, Сергей задремал. С ужасом наблюдала за ним учительница. Откуда ей знать, что минувшей ночью пьяный отец выгнал сына из дома и Сергей готовился к решающему экзамену на бульварной скамейке под развесистым тополем!

Он написал, как всегда, на «пятерку»…

…Во взвод пришел капитан Гай.

Пора создавать комсомольскую организацию. Юрский, не долго думая, предложил избрать секретарем Тимашука, товарищи поддержали, один Коркин промолчал.

Когда Гай ушел, Тимашука обступили.

— Становись начальством, Толя! — кричал Горбач. — Нам польза будет.

— Насчет добавки распорядись. Дай указание полковнику.

— Теперь у нас есть идейный руководитель, — подтрунивал Юрский. — Ты, Анатолий, с нами построже.

Юрский приставал к Тимашуку, пока не вмешался Коркин:

— Придержи язык, студент. Это не тема для шуток.

— Пространно и неопределенно. Мотивируй.

— Я только советую. Из добрых побуждений. — Коркин стоял строгий, невозмутимый. Кожа матовая, миндалевидные глаза чуть косят, ровные белые зубы, тонкий нос. Красивый малый.

— Ты, Миша, очевидно, пользуешься успехом у девушек. Манеры аристократические…

— Вот над этим иронизируй сколько хочешь. А святое оставь.

* * *

Пышущий жаром плац испещрен полосами, квадратами. Зеленая дощатая трибуна. Горбач объяснил, что здесь происходят парады. Солдаты проходят стройными рядами, значки, пуговицы блестят. Красиво!

— Блестящее любишь? — поддел Юрский. — О сороках слыхал?

— Приходилось. Потрещать мастера, вроде некоторых эрудитов.

— Один — один, волосатик! Квиты.

— Бывший волосатик. — Горбач провел ладонью по колючему затылку. — Испортил настроение, паршивец.

Сержант Прищемихин недовольно оглядел шеренгу. Тимашука переставил на правый фланг, Бурочкину приказал перейти на левый. Солдат насупился — проклятый рост! В каком-то журнале написано про удивительный остров, все приезжающие туда подрастают. Вот бы съездить!

— Как стоишь, левофланговый?! Убери живот!

Бурочкин виновато выпрямился. Прищемихин зычно скомандовал:

— Смирно! Товарищ лейтенант, взвод по вашему приказанию…

— Здравствуйте, товарищи!

Солдаты загудели вразнобой, офицер поморщился:

— Воинство… Отвечать не умеете! Объявляю распорядок дня. В девять ноль-ноль в Ленинской комнате беседа: «Боевой путь части». В одиннадцать — строевая подготовка, оставшиеся три часа — огневая. После обеда ознакомитесь с расположением части.

— Экскурсия? — встрепенулся Горбач. — Это я люблю.

— Фамилия?! В строю не разговаривают. Делаю вам замечание.

— А этого я не люблю, — буркнул Горбач. — Объяснить надо, что можно, чего нельзя, а потом спрашивать с нашего брата.

— Погоди, объяснят, — зловеще шепнул Солёнов. — Погоняют — поймешь, что к чему, отчего и зачем?

Политработник, капитан Гай, рассказывал интересно. Часть формировалась в Москве. Громила Деникина, Колчака, штурмовала Перекоп. В Отечественную прошла от Москвы до Праги. Более трех тысяч воинов отмечены правительственными наградами, семь человек получили звание Героя Советского Союза. Один служит в части и поныне.

— Кто? — Горбач съежился, ожидая очередного замечания, Градов посмотрел на него искоса. Капитан ответил:

— Ваш старшина.

— Наш?! Семен Михайлович?

— Да. Доценко.

— Здорово! А почему он Звезду не носит?

Гай улыбнулся. Коркин рассудительно заметил:

— Надевает, когда сочтет необходимым. И правильно! Приглядятся, привыкнут — не будет того эффекта.

В коридоре Тимашук остановил Гая:

— Извините, товарищ капитан. Вы вчера насчет комсомольского собрания говорили. Чтобы меня комсоргом…

— Секретарем комсомольской организации. Вы возражаете?

— Видите ли… Я ведь не комсомолец вовсе.

— Как? Я полагал, что у вас все ребята…

— Кроме меня. Я не состою. Теперь…

* * *

Взвод шел в ногу, но Градов хмурился. Сырой материал! Пока научишь, пройдут месяцы, а время дорого. Строевая, тактическая, огневая подготовка — солдаты должны всем этим овладевать задолго до призыва — в школах, профессионально-технических училищах, техникумах; именно для этого введена начальная военная подготовка обязательный предмет во всех средних учебных заведениях. Основы тактики, строевой, огневой — не бог весть какая великая мудрость; досконально изучить разнообразную и сложную боевую технику, овладеть определенной военно-технической специальностью труднее. В армии нужно заниматься боевой учебой, хотя и «шагистика» необходима, конечно, в разумных пределах.

К военной службе Градов готовился с детства. Твердо решил стать офицером, как отец-полковник и дед — генерал-лейтенант. Перечитал уйму книг: не мемуары, не военные приключения — серьезные работы по истории военного искусства. В девятом классе увлекся тактикой, копался в учебниках, специальных журналах, решал сложные тактические задачи.

— Тебе, Володька, прямая дорога в академию, — говорил отец.

Дед, буденновский конник, сердито топорщил усы.

— Пусть строя хлебнет. Лучшая академия — взвод.

Мечты не сбылись, Градова направили в военно-инженерное училище. Он похудел, ломал в зевоте скулы на лекциях, засыпал над формулами и расчетами, но училище все же окончил, взял упорством, а под конец даже интересно стало заниматься.

Однако в части сразу применить полученные знания не удалось: сперва полагалось подготовить солдат, а учить желторотую зелень все же очень скучно. Вот они, его подчиненные, шагают. Товарищи по училищу давно на полевых работах, получают благодарности, настоящим делом занимаются, а главное, приносят реальную пользу, а он…

Градов хлестнул прутом по голенищу.

— Правое плечо вперед! Не растягиваться. Сержант! Заниматься еще час. Я в штаб…

— Есть! Взвод, слушай команду. Строевым…

Бурочкину строевая нравилась. Команды легко запоминаются, выполнять их нетрудно, а четко отбивать шаг по асфальту плаца даже приятно. Бурочкин шагал уверенно, даже подсказал Тимашуку, когда тот сбился. Солдат поспешно переменил ногу. Бурочкин повеселел и тут же допустил оплошность, неправильно выполнил команду «кругом». Солдаты засмеялись. Бурочкин смутился. Так и надо, поделом! Расслабился, потерял самоконтроль. Нужно следить за собой, контролировать каждое движение, каждую мысль.

— Раз, два, три! Раз, два, три!

Бурочкин старался. Первый раз сошло, со всяким может случиться, но если товарищи его раскусят, будет как в школе. «Ах, опять этот!» Не отвлекаться, контролировать себя. Строевая — пустяк, а предстоит стрельба! Говорят, карабин бьет резко, оглушает. Артиллеристы как будто при выстреле уши закладывают ватой. Может, сбегать в медпункт? Попросить вату? Как среагируют барабанные перепонки? Еще лопнут — нежные. И отдача при выстреле — не подарок, приклад ударяет в плечо, набивает синяки…

Однако стрелять не пришлось, занимались в кабинете. Солдаты с любопытством рассматривали стенды, макеты, разрезное оружие — автомат, пулемет, ручной противотанковый гранатомет. На столах настоящие боевые автоматы — тяжелые, вороненые, приятно пахнущие свежим ружейным маслом. Отдельно Прищемихин положил черные коробчатые магазины для автоматных патронов и короткие штыки в коричневых ножнах-чехлах. Командир взвода снял ремень, китель, остался в зеленой рубашке с мягкими погонами и взял автомат.

— Это 7,62-миллиметровый автомат Калашникова. Модернизированный. Сокращенно АКМ. Выпускается в двух вариантах — с деревянным прикладом, у такого, как этот, имеется клинковый отъемный штык для поражения противника в рукопашном бою.

— Живую силу в неживую перерабатывает, — подытожил Солёнов.

— Хороша машинка! — добавил Тимашук.

— Прекратите разговоры! Несколько слов скажу о конструкторе. Об этом человеке нельзя умолчать.

— Купец Калашников ему не родственник? — дурачился Горбач. Бычков толкнул его в спину.

— Участник Отечественной войны, Калашников создал несколько вариантов автомата. Бывший сержант стал лауреатом Ленинской премии, руководителем крупного конструкторского бюро, награжден многими орденами и продолжает успешно трудиться.

— Разрешите добавить? — встал Бычков. — Конструктор не сразу добился успеха, были и неудачи, первый его автомат признания не получил.

— Первый блин комом, — поддакнул Горбач. — Ничего, на ошибках учатся, зато теперь отличную игрушку смастерил.

— Верно, — дополнил Юрский. — Калашников сумел разобраться в собственных ошибках, устранить их и упорным трудом добиться успеха. Новой конструкцией автомата он как бы поднялся на ступень выше. Учиться нужно у таких людей. Упорство в достижении цели — отличная черта.

— Труд и упорство, — заметил Бычков.

— И еще, — заговорил Тимашук. — Искра божия должна быть в человеке. У нас в деревне все завзятые грибники, места знают и только в свой лес ходят. А мой дед в любом лесу гриб отыщет, всегда с полной корзиной. Одни белые носит, прочие не берет. Чудеса! Мужики подступались: выдай секрет. Смеется: заложен во мне талант. И наверняка в дедке искра такая заложена.

— Грибная искра. — Юрский засмеялся.

Градов постучал штыком по столу.

— Кончайте грибную дискуссию. Запишите тактико-технические данные АКМ. Темп стрельбы — шестьсот выстрелов в минуту, боевая скорострельность при стрельбе очередями — до ста выстрелов, одиночными — до сорока. Вес автомата без штыка с магазином, снаряженным тридцатью патронами…

Бурочкин не успевал записывать, а тетрадь Бычкова чиста.

— Зря потеешь, Витя. В библиотеке возьми наставление, там все подробно изложено.

— Ты почем знаешь?

— В школе изучал военное дело. У вас разве не было?

— Проходили. Но первое полугодие я проболел… Тебе, наверно, легко заниматься?

— Конечно. Если чего не поймешь, я тетради прихватил, разберемся. Конспекты у меня подробные, с рисунками.

Вечером Бычков предложил потренироваться на стендах. Бурочкин усомнился: разрешат ли? Кабинеты закрыты.

— Возьми ключ у дневального. Не даст — обратимся к дежурному по части.

Бычков подробно, толково объяснил принцип работы автомата.

— Из ствола часть пороховых газов попадает в газовую камору, отходит назад, отталкивает газовый поршень…

Бурочкин понял, хотя на занятиях, как ему казалось, разобрался досконально. Потом поработал на стенде. Бычков называл составную часть, Бурочкин показывал.

— Затвор? Правильно. Магазин? Правильно. Крышка ствольной коробки? Стоп! Лампочка не горит — значит, наврал. Шевели мозговой извилиной!

* * *

Раннее утро, но солнце припекает. Над плацем колышется, рассеиваясь, туман, в густых кронах деревьев под окнами казармы поют птицы. Птицы поют громко, но крепок солдатский сон на заре, устают парни — армейский день длинный.

— Подъем!

Солдаты откидывают одеяла, Градов смотрит на секундомер.

— Плохо! Одеваться положено за сорок секунд.

— Сорок секунд? — ахнул Горбач. — Анекдот.

— Я вам покажу анекдот! — вскипел командир взвода. — Сержант! Потренируйте их на время.

Тренировка довела Бурочкина до изнеможения. Перед глазами замелькали пятна. Бурочкин работал в паре с Горбачом, остальные отдыхали, выполнив приказание более или менее сносно. Солдаты старались, но Прищемихин монотонно твердил: плохо, плохо.

Горбач потерял терпение:

— Сколько можно?! Я уже обалдел, скоро штаны на голову надену.

— Напрасно. Надевай, на что положено.

— Да на дьявола нам эти клятые сорок секунд?

Прищемихин взглянул на солдата с любопытством:

— Художественную литературу не уважаешь. Нехорошо.

— Я?! Сколько раз мамашу в школу таскали! И все за детективы: на уроках, если не читать, со скуки загнешься.

— А брошюру о Брестской крепости читал?

— Спрашиваете! И книгу читал, и фильм смотрел, правильная картина.

— Кино касаться не будем, — невозмутимо продолжал сержант. — Если читал, ответь, что в книге о подъемах сказано?

Горбач пожал плечами.

— Выходит, не уловил. А там приведен замечательный пример. Когда фашистские самолеты бомбили казармы в первые минуты войны, многие бойцы успели не только одеться, но и оружие захватить, выбежали из помещения и заняли оборону. А нерасторопные так там и остались. Навсегда. — Горбач и Бурочкин молча разделись, легли. Прищемихин взглянул на секундомер:

— Подъем!

С утра по программе — строевая на плацу, потом стрельбище. Бурочкин трепетал, но неожиданно командир приказал вернуться в казарму. Доценко принес из каптерки нитки, иголки, сапожную мазь, щетки, холщовые тряпочки на подворотнички.

— Хлопчики, полчаса на сборы! Сам командир части с вами потолкует, а о чем — военная тайна.

— Скажите, Семен Михайлович, — приставал Горбач, — мы не проболтаемся. Дядя Семен!

— Цыть! Какой я тебе «дядя»?! — Старшина, явно довольный, притворно сердился. — Скажите ему! А сапоги почистил? Меня дожидаешь, чтобы помог? Зараз чтоб блестели, як той…

В клубе солдаты заняли первые ряды. Доценко сел в стороне, Градов прохаживался у двери. Внезапно громко скомандовал:

— Смирно! Товарищ полковник, по вашему приказанию первый взвод собран.

— Здравствуйте, товарищи!

Гулко грянуло «здравия желаем». Полковник сел за стол на сцене, пригласил Градова; заметив старшину, подозвал и его:

— Присаживайся, Семен Михайлович, поговорим с молодежью. — И поглядел на солдат. Доценко сказал негромко:

— Хлопчики старательные, из Москвы. Мыслю, подойдут.

— По-видимому… Товарищи! Вас пригласили, чтобы сообщить о военно-технической профессии, которую предстоит освоить. Вы знакомитесь с армейскими порядками, изучаете курс молодого бойца, но, как известно, солдат должен иметь определенную военную специальность, быть высококвалифицированным специалистом, мастером своего дела. Вам предлагается профессия необычная, нелегкая. В современных Вооруженных Силах нет «легких» профессий. Серьезные требования предъявляются к военному летчику, танкисту, артиллеристу, ракетчику, моряку. Надо овладеть сложными машинами, приборами, аппаратурой, быть физически и морально подготовленным к большим перегрузкам. Надо умело использовать мощное оружие. У вас положение особое. Ваша военная специальность не менее интересна и сложна, нежели прочие, но она значительно опаснее. Танкисты, летчики, ракетчики, воины других родов войск действуют в условиях, максимально приближенных к боевым, только на маневрах, учениях. Вы же будете постоянно находиться в боевой обстановке, война для вас не кончилась, она продолжается и будет продолжаться…

Тихо, очень тихо в зале, негодующе жужжит, бьется в окно залетевшая пчела. О чем говорит полковник, что имеет в виду? Необычная профессия?!

— Вы станете пиротехниками…

— Кем, кем?

Горбач поперхнулся. Солёнов дернул его за ремень. Солдаты переглядывались. Пиротехники? Кто это такие? Бурочкин потихоньку спросил Бычкова, тот недоуменно пожал плечами:

— Может, те, кто по праздникам фейерверки устраивают? Когда гремит салют…

— Сомнительно. При чем тогда риск?

— Постараюсь объяснить популярнее, — продолжал полковник. — В газетах нередко помещают корреспонденции, зачастую с одинаковыми заголовками: «Эхо войны». Встречали? Так вот, вы будете заниматься ликвидацией этого самого «эха»! Работать так, чтобы у газетчиков подобная тематика иссякла. Если же формулировать военным языком, обязанности пиротехников вкратце сводятся к следующему: выявлять, уничтожать или обезвреживать невзорвавшиеся авиабомбы, снаряды, мины, всевозможные боеприпасы, взрывоопасные предметы в городах в населенных пунктах с помощью комплекса специальных методов и технических средств.

— Ух ты!

— Здорово!

Солдаты зашумели. Полковник закурил, отошел к двери.

— Пусть обсудят. Обдумают.

— Правильно, — согласился Градов. — Некоторых сразу и отчислим. Увидим, кто не воспылал энтузиазмом. Балласт отбросим, подберем настоящих людей.

— А если «балласта» не окажется? Откуда ему взяться? Москвичи, комсомольцы, почти у всех среднее образование — фактор немаловажный. Пиротехник — человек с широким кругозором, умеющий рассуждать, трезво мыслить.

— У меня мыслителей предостаточно. Могу поделиться с другими взводными.

— Что вы хотите этим сказать? Есть конкретные претензии к новичкам? Не все годятся? Кто именно? Причины?

— Сразу не определишь, — уклонился Градов. — Но некоторые определенно не внушают доверия — избалованные маменькины сынки. А наше дело, сами знаете, требует сильных характеров, разгильдяи только навредят.

— В других родах войск разгильдяи, как вы выражаетесь, тоже не нужны.

— Возможно, я не подобрал точного определения… Наша профессия требует большого мужества. Пиротехник ведет сложную, многогранную работу, сопряженную с немалой долей риска. Малейшая неточность приведет к непоправимому. Вот почему отбор в пиротехнические подразделения должен проводиться особо тщательно.

— Разумеется. Но каждый офицер не только командир, он еще и воспитатель. Армия комплектуется не одними передовиками производства, ударниками коммунистического труда, попадаются и проштрафившиеся, запущенные, испорченные люди. Наш долг сделать их солдатами, гражданами, полезными обществу.

— Безусловно. Но все же в пиротехнические подразделения надо брать лучших из лучших. Строжайший отбор! Выбраковка негодных самая крутая, безжалостная.

— Отбирайте, придирайтесь… Интересно, как вы определите, кто подойдет, а кого отсеять? С помощью какой лакмусовой бумаги?

— Есть документы, характеристики…

— Душа человеческая сложна, документом ее не оценишь. Пуд соли, говорят, надо съесть, чтобы узнать человека. А судить по бумагам… Кстати, помнится, у вас есть кто-то с неприятным прошлым?

— К сожалению…

— Н-да… Становитесь педагогом, лейтенант. Воспитывайте.

Солдаты встали. Доценко разгладил усы.

— Колготятся. О будущей службе пытают. Вопросами закидали.

— Это хорошо — вопросы. Хуже, когда их нет. Не терплю всезнаек… Есть такое предложение, товарищи: пойдемте-ка на воздух, на солнышке веселее. Лейтенант! Выводите бойцов на плац.

Полковник неторопливо прохаживался вдоль шеренги. Градов весь напрягся, Доценко бесстрастно грыз сухую травинку.

— Хочу услышать ваше мнение, — начал полковник. — Любой имеет право просить перевод из пиротехнического взвода в другое подразделение. Никто не упрекнет такого товарища, дело нелегкое, не каждому по плечу. Если чувствуете, что не потянуть, говорите сразу. Переведем в другое подразделение, заменим. Повторяю: говорите сейчас, зазорного в этом нет. Кто не считает возможным стать пиротехником — два шага вперед!

Шеренги не шелохнулись. В затылок Бурочкину жарко дышал Горбач, Бычков облизывал обветренные губы. У Тимашука на скулах вспухли, катались желваки.

— Подумайте. Не стесняйтесь, если пиротехника по каким-либо соображениям вас не устраивает. Лучше честно сказать сейчас, потом будет сложнее. Подумайте хорошенько!..

Бурочкин струхнул. Мины, снаряды… Однажды смотрел фильм о пиротехниках, название забылось. Красивый светловолосый капитан, — его играл, кажется, Олег Стриженов, — командовал отрядом. Тонкие, нервные руки музыканта, благородный лоб, крупные капли пота. Мужественное, волевое лицо. Он уверенно ощупывал снаряды, смело обезвреживал фашистские бомбы. Зрители замирали от страха… Отказаться! Немедленно, тотчас! У него для этого все основания. Здоровье слабое, вечные тройки по физкультуре. Бомбы только силачу поднимать… Немедленно отказаться, пусть думают что хотят, пусть презирают, зато не будет постоянного риска, не придется ежиться от липкого страха, подвергаться смертельной опасности. Проситься в танковые войска, в любые другие. Ракетчиком. Почетно и безопасно. Стоять у ракеты, направленной ввысь. Стрелять по воздушным целям. И почет: важный род войск! А здесь? На войне убивают, это естественно, но погибать в мирное время?.. И искалечить может, руки оторвать, глаза выбить. Скорее! Будет поздно. Отказаться, пережить позор, но сохранить здоровье, жизнь. Уйти любой ценой, пусть дорогой… Однако никто не покидает строй. Странно. Одному просить перевода? А ребята? Почему они молчат? Как быть? Не уходить же одному! Стыдно. Вдвоем-втроем легче стерпеть насмешки, презрительные реплики, одному позор не снести. Трудно вообразить, что произойдет, если он захочет перейти в другое подразделение. Товарищи не будут реготать, как ребята в школе, отвернутся с презрением. Жалкий трус, ничтожный эгоист… Никто не пошевельнулся. Зачем лезть вперед? Нет, первым он не сунется, подождет. Впрочем, чего ждать? Сколько можно трусить? Всю жизнь? Почему Виктор Бурочкин должен прятаться за спины других, с какой стати? Разве он лучше их, умнее, способнее? Нет, он просто пуглив как заяц! Трясется за собственную шкуру, приспособленец…

Из строя вышел Солёнов.

— Такая петрушка не по мне. Освободите. По собственному желанию. Имею право отказаться, товарищ полковник. Верно?

Ага! Бурочкин чуть не вскрикнул. Нашелся! Сильный, крепкий, бывалый человек. Шофер. Выходит, Бурочкин не распоследний трусишка, есть и потрусливее. Солёнов! Кто мог подумать? Что ж, пожалуй, теперь можно позаботиться и о себе. Бурочкин поднял руку, но резко опустил. Собственно, зачем уходить? Он же преодолел страх, поборол. Сколько раз страх оказывался победителем, парализовал волю, лишал сил. Липкая пакость! Сколько можно трястись? Хватит бояться, хватит. А раз так — остаться! Остаться, сделаться пиротехником. Это даже хорошо, что предлагают столь необычную профессию, замечательно, есть возможность самопроверки. В другой части сумел бы он себя испытать? Остаться — и будь что будет! Солдаты изломали строй, обступили Солёнова:

— Правильно, Вася. Минерам на «чай» не подают.

— Да, здесь не подкалымишь…

— У него нервы расшатаны, алкоголь — вредная штука…

Солёнов отругивался яростно и зло.

— Ваша фамилия? — сухо спросил командир части.

— Ну, Солёнов… Теперь накажете? Но вы же говорили — кто не желает, пусть заявит. Так?

— Наказывать не собираюсь. Однако хочу уяснить причины, побудившие принять подобное решение. Мотивируйте. Здоровье пошаливает?

— В норме. Штангой балуюсь… Но причина имеется серьезная. Я считал, что в армии используют по специальности, пойду за «баранку». Танк водить, бронетранспортер. А у пиротехников что делать? Бомбы выковыривать? А я шоферить люблю! Направите в танковую часть — поведу танк, посадите на броник — с нашим удовольствием. Но дисквалифицироваться неохота. Такая моя мотивировка, считаю, правильная, законная.

— Ясно, товарищ Солёнов. Но пиротехнические подразделения обеспечиваются спецмашинами. Водителю дело найдется. У него не менее сложная, ответственная и, прямо скажем, опасная работа, чем у других. Обнаруженную бомбу нужно вывезти в безопасное место и…

— Товарищ полковник! — заорал Солёнов. — Понял, понял свою дурость! Глупые слова беру назад, в пиротехники согласен.

— Значит, считаем исчерпанным?

— Есть!

Солёнов лихо повернулся через правое плечо. Градов крякнул, но промолчал, полковник будто не заметил оплошности. Горбач поддал Солёнову коленом.

— Сиделку оттопырил, заявитель! Подбери.

Солёнов широко улыбнулся.

«Хорошо, что я не выскочил, — подумал Бурочкин. — Вот был бы номер! А специальность, пожалуй, стоящая, есть шансы отличиться. Может, когда-нибудь про меня в газетах напишут. Что скажут дома? Любопытно. А в школе наверняка никто не поверит, ни один человек…»

* * *

Суббота. Градов рано вернулся домой. Поужинал, сменил воду в аквариуме, почесал щеку: перегорела настольная лампа. Запасной не оказалось, придется разжиться у Доценко, хотя одалживаться у старшины ох как не хочется!..

Градов достал из ящика инструменты; чинил сломанный грот, думал. За делом хорошо размышлять, руки заняты, голова свободна. Думал, конечно, о солдатах… С такой братней не заскучаешь, сборная солянка, всякого жита по лопате. Один весь на виду, бери голой рукой, с другими поаккуратнее, наколешься. Градов пытался анализировать поступки, высказывания новичков. Жидковато. Время покажет, на что способны. Трое-четверо нормальные ребята, но остальные… Один лохматый пижон Горбач чего стоит! На брюках выведены сентенции на английском. С ошибками… Заплаты нашиты, высший шик. Фирма! Долговязый обормот! Хорош защитник Родины! А будет ли защищать ее «защитник», не порскнет ли в кусты? Или Бурочкин. Этого деятеля солдатом назвать — язык не повернется. Растяпист, спит на ходу. Пиротехник! Такого к боеприпасам на километр подпускать нельзя — напутает, что-нибудь дернет, стукнет, уронит… Еще золотце — Тимашук. Уголовник, сидел в тюрьме. Угрюмый, недоверчивый тип. Взгляд исподлобья, острый, неуловимый…

Градов убрал инструмент, вымыл руки. Полистал книгу Акимушкина, купленную вчера в городе. Он любил ученого-писателя и ревностно следил за всем, что выходило из-под его пера. Десяток произведений Акимушкина стояли на полке рядком.

Доценко жил по соседству.

— Заходите, товарищ лейтенант. Не по форме одетый я, извиняйте.

В голубом тренировочном костюме старшина выглядел моложе. Передвигался легко, пружинисто, то и дело приглаживал короткие волосы.

— Сидайте. Кушать будете?

— Благодарю. Ужинал.

— Тогда чаю. Я зараз…

Пить не хотелось, но отказать гостеприимному хозяину неудобно. Доценко быстро вскипятил чайник, достал из холодильника сыр, колбасу, проворно накрыл стол, постелив свежую, простенькую скатерть. Старшина бобыль, жена умерла, замужняя дочь в Ленинграде. Но в комнате строгий военный порядок, посуда сверкает чистотой, мебель блестит. Зеленый чайник вспыхивает. Градов недавно обзавелся чайником, нарочно выбрал никелированный, реже чистить.

— Я на минуту. За лампочкой…

— Найдем. Сто ватт подойдет?

Чай густой, духовитый. Градова подмывало поговорить о пополнении: глаз у старшины цепкий, наметанный. Но вдруг подумает, что командир не способен к самостоятельной оценке? Неловко, Доценко училища не кончал.

И все же Градов решился. Прощупывал осторожно, исподволь подбирался к главному, намекнул на свои опасения: народ разный, приглядывать надо. Доценко помешивал ложкой в расписной чашке с неразборчивой надписью.

— Индийский! Пять банок взял. Сушеной полтавской вишней отдает.

— Выдаете желаемое за действительное?

— Эге ж… Родные места. Который год собираюсь съездить на батькивщину, все некогда. А насчет хлопцев… добрые хлопчики, хорошие.

— Все?!

— Эге ж. Конечно, есть артисты, но мы их в нашу веру перекрестим. Душевнее с ними надо.

Вот оно! Градов скрыл разочарование. Не следовало заводить разговор. Стареет Доценко, питает слабость к слабым. Людей, конечно, старшина знает, и они к нему тянутся, но слишком либерален. С солдатами держится запанибрата, а им нужен приказ, требовательность, контроль — вот что сделает гражданских, не привыкших к строгой армейской дисциплине людей, воинами. Требовать нужно, и строго. Не таким должен быть старшина, не таким… Градов досадовал: напрасно ввязался в полемику, старшина — кремень, непробиваем. Не переубедишь, крепко стоит на своем, да и защитники у него мощные! Фронт от звонка до звонка. Золотая Звезда. Попробуй подискутируй с таким…

— Душевнее? Не спорю. Человек человеку друг, товарищ и брат. Моральный кодекс — аксиома взаимоотношений советских людей, это и ребенку ясно. Но согласитесь, Семен Михайлович, армия на особом положении. Друг, брат — правильно… Но и брата и свата, если потребует обстановка, я заставлю выполнить любой приказ. Приказ есть приказ, он всегда выполняется, душевная «человеческая» просьба — значительно реже.

— Зато быстрее доходит до сердца, и сердцу от нее теплее. Приказ будет выполняться с желанием, с энтузиазмом, если вдобавок объяснить его простыми словами. Простое слово быстрее сработает.

— Говорят, на фронте «простые слова» иногда заменяли команду?

— Бывало и такое… Но це — для слабодушных, а доброе слово горы свернет. Но я с вами, командир, согласный — в тяжелой обстановке, если обстоятельства требуют, приказ — и точка! А забоявшемуся — пуля!

Сказано это было веско.

Уходя, Градов взглянул на стеллажи.

— Похоже, книг прибавилось?

— Трошки. Мемуары. Классиков пришлось потеснить. И зря их обидел. Нынче скучно пишут. Все на одну колодку. Но есть и настоящее…

Градов взял книгу наугад. На титульном листе размашистая надпись: «Солдату».

— Маршал?

— Сводили фронтовые стежки. В прошлом году инспектировал. Подарил… Всё маршалы да генералы, старшины книги не пишут, некогда, солдат учить надо.

Градов поставил книгу на место, попрощался. Доценко запер дверь и увидел забытую на столе лампу.

* * *

Бурочкин сидел на скамейке в саду, читал. Увидев старшину, вскочил.

— Извините, пожалуйста, не успел вам честь отдать.

— Ничего, хлопчик, не тревожься. Но в другой раз не зевай.

Доценко сел, с наслаждением вытянул ноги.

— Набегался за день. Старость не радость.

Бурочкин, озадаченный «невоенным» разговором, заметил, что старшина выглядит прекрасно и еще послужит…

— Точно. Медному котелку износу не будет. А как ты живешь, хлопчик? Как несешь службу?

Бурочкин медлил: «Старшина, конечно, осведомлен о происходящем в роте. Ждет, что буду плакаться». Доценко смотрел на солдата с отцовской доброжелательностью.

— Тяжко, хлопчик?

— Трудно. Многое не удается, Я стараюсь, а не получается, товарищ старшина.

— Мы не в служебной обстановке, зачем официально? Як меня кличут, знаешь?

— Конечно! Семен Михайлович.

— Правильно. Так и зови. И заходи вечером, чайком побалуемся. С печеньем. Люблю печенье, бис его задери!

И это кавалер Золотой Звезды! Герой!

Доценко не заметил удивления Бурочкина.

— Тяжко? Мне на передовой горше приходилось. Двух факторов я боялся — гула фрицевских самолетов не переносил. Надрывный, душу выматывает: «вез-зу, вез-зу». Услышу — тикаю. В блиндаж, або ще куда. Однажды в бане мылись. И вдруг «вез-зу, вез-зу». Вскочил я намыленный, невыразимые в руках держу. И — вдоль деревни, вдоль села! А он, окаянный, кэ-эк двухсотку «привез»! Я в пруд сиганул, вынырнул — опять «везет». Пикирует. Я на дно — нырь! И так до пяти разов. А когда фашист улетел, получился конфуз — невыразимые утопли. Что делать? Без штанов по деревне не поскачешь, отбой тревоги, жители повылезали из подвалов, улица полна народу, вот история!

— Как же вы?..

— Солдатская смекалка. На берегу кто-то велосипед бросил. Я его оседлал, разгоняю вокруг пруда, набираю скорость. Сидеть неудобно, но не до того, люди кругом. Разгоняю, разгоняю, круга три дал — и на дорогу, да по прямой, по грязюке по пылюке, до баньки, як та ракета… Хлопцы потом проходу не давали: «На чем ты йихав, Сэмен? Твий самопэр попэр без седла!»

Не, то ще не кинець. Щось я поободрал. Пэче, спасу нет. Подался к фельдшеру, совестно, но болит! Фельдшер серьезный, в очках. «Ранение?» Я рот, как сазан на берегу, разеваю, а слов нет. «Контузия. Под волну угодили. Речь отнялась. Показывайте, что там у вас?..»

Тут, хлопчик, представь, его куда-то вызывают, и приходит дивчина. Медсестра. Брови, очи… И ко мне с бинтом. Я подхватился и — вдоль деревни, вдоль села задний ход…

Бурочкин заливался от смеха. Смеялся и Доценко.

— Вы сказали о двух факторах. А второй?

— Цей — гирше самолетов. Мыш. Как мыша встречу — не человек я. Лихорадка колотит. В землянке потолки бревенчатые, эти копошатся, хвосты свои поганые свешивают. Голые! Брр. Я и теперь… В кухне вчера увидел его — чуть на горячую плиту не вскочил. А ты — «тяжко»! Твое, хлопчик, дело поправимое. Ну послабже ты наших лбов, цего Прищемихина-штангиста. Суворов тоже дохляк был, а закалился. Воспитывайся. Прикажи себе сделать — и сделаешь, получится. Не с одного, так с пятого, с десятого раза. Ты же разумный хлопчик, десятилетку кончил. Давай действуй. Но не халтурь, ты же можешь. Бодро-весело вперед! Только вперед!