Солнце золотило пышные кроны медноствольных сосен. Промытое летним дождем, просушенное теплым ветром небо заливал розовый сок зари. Густел сумрак, зеленый высокий забор пепельно серел, алые звезды на железных воротах ярко вспыхивали.

Умолкали птицы, угомонилась ненасытная галчиная молодь в лохматых шапках гнезд; сизые голуби, устраиваясь на ночлег, бормотали лениво и сонно.

Становилось прохладнее, просыхали кителя часовых; тугие воротники рубашек не казались скользкими, противными.

Ветер смывал застоявшийся дух нагретой хвои, янтарной растопленной смолы, застывающей на шелушистых стволах мачтовых сосен. Привычный запах вытеснялся новым. Резко, волнующе сладко пах белый полуночник табак, дурманящие волны ходили над парившей, отдающей дневное тепло землей; от густого запаха кружилась голова, учащенно билось сердце.

Звуки умирали. Только мелодичное вызванивание цикад, комариное жужжание да дружный хор квакш на болоте будоражили плотную фиолетовую тишину.

Косо перечеркнутый летучей мышью, погас экран. Захрустела кирпичная крошка под солдатскими сапогами.

Веселая картина! Молодой офицер Градов припоминал забавные эпизоды. Старшина Доценко ухмылялся:

— Смешное кино, товарищ лейтенант. Надо же такое сочинить — чуть печенки не оторвались. Одно слово — комедия.

Командиру негоже жить чужим умом. В спасительном мраке открытой эстрады Градов заливался как мальчишка. Но сейчас держался солидно.

— Бессодержательный фильм. Развлекательная пустышка.

— Не кажите, не кажите…

Мягкий сипловатый голос старшины оборвался. Доценко наклонил крупную, коротко остриженную голову, сизые сумки щек побагровели. Монотонно тренькала цикада, на карнизе кирпичной казармы сонно булькали сизари, а из-за кустов явственно доносилось сдавленное, прерывистое всхлипывание.

Градов прислушался.

В части чего не услышишь! Лязг автоматных затворов, звон сыплющихся гильз на стрельбище, шорох защитных костюмов, сбрасываемых после учения, утробный рев тяжелых грузовиков, стук каблуков на плацу, тарахтение алюминиевых ложек в столовой. Но плач!..

Офицер привстал на носки над живой изгородью, старшине это не требовалось. Открылось удивительное — на побеленных кирпичах, ограждавших бровку дорожки, неловко сидел худенький солдат и горько плакал.

Старшина тактично молчал. Градов, месяц назад пришивший лейтенантские погоны, нашелся не вдруг. Глазам не верил: солдат плачет — такое не укладывалось в голове.

— Встать! Фамилия?

Солдат вскочил. Блеснули испуганные глаза.

— Бурочкин.

— Моего взвода?! Вояка! Почему хлюпаете?

Экий неказистый солдатишка! Худой, узкоплечий, нескладный. Гимнастерка — пузырем, пряжка на боку. Пилотка великовата, сидит на ушах. А уши — настоящие вареники, возмутительные лопухи… Градов стоял перед солдатом как статуя. Оба разительно несхожи. Лейтенант — строевик, китель как влитый, портупея поскрипывает, щегольская фуражечка над бровью, сапоги начищены, пуговицы и кокарда блестят.

Градов сдерживал нарастающее раздражение. Он любил подтянутых, опрятных солдат. В училище его ставили в пример курсантам. И вот судьба, издеваясь, подкинула новоиспеченному взводному чучело!

— Рядовой Бурочкин! Что за вид?! Немедленно заправьтесь!

Солдат засуетился, одернул гимнастерку; офицер строго следил за неуклюжими, неумелыми движениями. Потеряв терпение, четко, как на плацу, повернулся и скрылся в казарме. Доценко неторопливо распечатал пачку сигарет.

— Закуривай, хлопчик.

— Извините, я не курю. Большое спасибо.

Доценко чиркнул спичкой. Затянулся, выдохнул горьковатый дымок.

— Как звать?

— Витя.

— Доброе имя. Чего зажурився? Що рано оженився?

Солдат смущенно заморгал, но ответил бесхитростно:

— Соскучился. По маме…

Доценко невольно оглянулся: услышь такое командир!

— Привыкнешь. — Старшина похлопал солдата по спине, скорее погладил, отечески ласково. И добавил грубовато, требовательно: — Прямись! Не сутулься! Обтерпишься, рядовой Бурочкин, гвардии солдат!

— Простите, я не гвардеец…

— Пока нет, будущий. Часть наша гвардейская, но призывнику почетное звание запросто не дают, заслужить нужно. Понятно?

— Ага…

— Що за «ага»? Отвечать по уставу! Как положено. Ясно?

— Так точно, товарищ гвардии старшина.

— Звончее! Бодро-весело!

— Так точно, товарищ гвардии старшина!

В густых ветках тополя хрипло заорала испуганная ворона. Бурочкин слабо улыбнулся, старшина ответил широкой ухмылкой.

* * *

Градов возвратился домой в скверном настроении. Рассеянно полистал пухлую книжку с газетными закладками, побарабанил пальцами по зубам. Что ж, все закономерно. Умные люди сами тщательно подбирают кадры, все сомнительное отметают. Он этого не сделал, вот и получил сборную солянку — кого только не напихали. Изволь теперь возиться со всякой шушерой!

Градова с двумя сержантами назначили от воинской части сопровождать колонну призывников. Отправка была назначена на завтра, вечерком можно сходить в театр. Градов переоделся и пришел в военкомат в штатском.

На него не обратили внимания, призывники не стеснялись, принимали за своего — Градову на вид лет девятнадцать. Он внимательно присматривался к парням, пытаясь в последние минуты их гражданской жизни понаблюдать их в, так сказать, естественных условиях. Какие они, его будущие солдаты? Впрочем, естественными данные условия можно было назвать лишь с натяжкой. Призывники, уже отделенные незримой, но прочной стеной от прошлого, перешагнули невидимый рубеж — все, привычное с детства, осталось у порога военкомата. Ощущая всей кожей дыхание новой, неведомой и загадочной жизни, они понятия не имели, какая она, и тем тревожнее и беспокойнее было на душе: «Пойдешь в армию, там тебя живо обуздают!»

И вот она, армия…

Градов толкался среди крепких мускулистых парней, взбудораженных, веселых, озорных, встревоженных неясным будущим, грустных. В коридорах толпились родители, родственники, невесты — беспокойные, торжественные, суетливые, заплаканные, заглядывали в кабинеты, кого-то искали, отводили в сторонку офицеров, врачей, пытливо расспрашивали, путались под ногами и дружно расступались перед монументальным дежурным с красной повязкой на рукаве и тяжелым пистолетом у пояса. А их Вовочки, Мишеньки, Юрочки, Андрейки неверными голосами успокаивали, уговаривали, стыдили кудахтающих мам.

Градов сел на скамейку. У кабинета врача негромко переговаривались обнаженные здоровяки. Высоченный, словно хвощ, нескладный малый покручивал приемник, волосы — копной — рассыпались по веснушчатым мослаковатым плечам. Плотный смуглый крепыш прищелкнул языком:

— Музыку берешь?

— Естественно. Без нее два года не выдержишь — застрелишься.

— Амулет скинь, — посоветовал голубоглазый стройный блондин. — Армия против архаизмов.

— Нужна мне твоя армия, как рыбке зонтик! — Хвощ потрогал золоченый крестик на впалой груди. — Мой снять легко, ему сложнее, — Хвощ указал на сухощавого угрюмого парня с наколкой на мощном предплечье — «Не забуду мать родную». Парень нахмурился, блеснул стальным зубом:

— Не твоя забота.

Сигарету он держал в горсти, будто боялся — вырвут.

— Здесь не курят, — сказал Градов. Парень шевельнул плечом, словно стряхивая чужую неприятную руку, синие буквы задвигались; медленно повернулся, смерил Градова долгим взглядом: в узких зеленых глазах разгорался недобрый огонек.

— Следующий.

Парень смял сигарету, щелчком отправил в угол, шагнул к распахнутой двери. Градов встал.

— Подберите.

Белый халат маячил в проеме.

— Следующий, проходите.

Парень пробормотал невнятное, рывком поднял окурок. Голубоглазый блондин согнутым пальцем постучал по наколке:

— Урна справа, любезный…

Эти ребята попали во взвод лейтенанта Градова.

* * *

Бурочкин рос слабым, хворым.

Чтобы не отстать, корпел над учебниками, переходил из класса в класс с приличными оценками. По всем предметам, кроме одного.

Физкультуру школьники любили. Кто откажется побегать, постучать в волейбол, покидать тяжелые мячи в баскетбольную сетку? Бурочкин же молил судьбу, чтобы урок не состоялся. Как ни странно, того же втайне жаждал физрук, для которого занятия с 10-м «Б» были сущим наказанием.

Преподаватель, серьезный, требовательный аспирант, мастер спорта, не мог понять, почему нормальный юноша уклоняется от занятий, увиливает, выдумывает всякие мифические хвори, чуждается спорта, сурово и последовательно разоблачал Бурочкина в несостоятельных попытках получить освобождение, отвертеться. Постепенно преподаватель все более и более утверждался в мнении, что если случится чудо и Бурочкин перейдет в другую школу, сие событие станет для физрука настоящим праздником. Розовая мечта успокаивала, но когда в спортивном зале класс выстраивался в шеренгу, преподаватель снова впадал в ставшее привычным состояние тихой ярости.

И было отчего свирепеть! Школьники, глядя на судорожные потуги Вити, пытавшегося выполнить упражнение, помирали со смеху. Не выдерживал и сам строгий педагог:

— Ну что с ним делать?! Все идут — он стоит, все бегут — он сидит, все играют — он лежит…

— Все прыгают, а у него резинка лопается, — добавляли остряки, и класс гоготал.

Бурочкин старался, сопел, но ничего у него не получалось. Он постоянно набивал синяки, едва не вывернул руку на кольцах, но так и не научился подтягиваться. Уязвленный насмешками, Витя решил, чего бы это ему ни стоило, овладеть брусьями. Назло всем.

Началась удивительная эпопея. Вечерами, когда школа пустовала, Бурочкин пробирался в спортивный зал, выпросив у сердобольной нянечки ключ; часами бродил вокруг зловредного гимнастического снаряда, стремясь проникнуть в его подлую сущность, взбирался на брусья, пытался выполнить самые легкие, примитивные упражнения, чтобы потом перейти к более сложным. И — о, радость! Наконец кое-что удалось.

Витя торжествовал. Он преодолел страх, победил себя. Теперь ребята не посмеют трунить, он покажет, на что способен. Засыпая, Витя рисовал упоительную картину.

Урок. Его вызывают. Не торопясь подходит он к брусьям, и физиономии одноклассников вытягиваются.

«Витька-то наш. А?!»

Удивленные лица приятелей Бурочкин видел ясно, не мог только вообразить, как среагирует на столь невероятную трансформацию преподаватель.

Наступил решающий день. Бурочкин первым вызвался выполнить упражнения. Класс, по обыкновению, захихикал, физрук озадаченно поскреб борцовский затылок: не подвох ли? Но разрешил и, позевывая, наблюдал за развитием событий. А они складывались драматически.

Предвкушая триумф, Витя приблизился к брусьям, окинул победным взглядом притихший класс и неожиданно легко взлетел на полированные перекладины. Помедлил, с наслаждением пожиная первые плоды. Одноклассники изумленно молчали, невозмутимый преподаватель разинул рот, — все, все смотрели на Бурочкина. Ждали неловкого движения, отказа от выполнения упражнения… Нет, такого удовольствия он насмешникам не доставит! Виктор Бурочкин теперь все может, он теперь… Сейчас перевернется на брусьях и застынет в эффектной стойке. Сейчас…

Бурочкин сделал стойку на руках и… провалился между брусьями.

Он сидел на полу и ошеломленно моргал, боль от ушибов пришла позднее. Что случилось? И почему никто не смеется? Он ожидал гомерического хохота, взрыва уничтожающего смеха, но ребята молчали.

Не шутили они и потом, когда оглушенного падением Бурочкина подняли и убедились, что он не пострадал. У преподавателя отлегло от сердца — травмы на его уроках не случались.

Физрук взбеленился:

— Как ты в армию пойдешь, неумеха? Солдат должен быть сильным, ловким, выносливым, всесторонне физически развитым. А ты?

— Значит, мне не дано, — выдавил бледный Витя.

Преподаватель развел руками:

— Нет слов…

Мнение физрука разделяли и родители. Отец, авиационный инженер, недоумевал: человек окончил десятилетку, а не может исправить штепсель, вытащить из стены гвоздь. Маму сокрушало иное. Сын до смешного застенчив, а это в наш атомный век серьезный недостаток, Витеньке в жизни придется нелегко…

Мать всячески оберегала сына от «перегрузок», не обременяла поручениями; домашние дела, которые его сверстники выполняли играючи, брала на себя, стоически выдерживая упреки: «Витенька быстро переутомляется».

— Мы растим белоручку! Барчука! Не умеет пол подмести! В булочную оболтуса не пошлешь, а ты после работы таскаешь сумки. Воспитание, с позволения сказать!

— Витенька такой болезненный ребенок…

— У этого ребенка усы растут!

Мать пичкала сына витаминами, водила к солидным консультантам клиник. Витя покорно глотал пилюли и порошки, вздыхал на осмотрах, вздрагивал от холодного никеля стетоскопа.

— Ваш сын — кабинетный мальчик, — заявил известный профессор. — Мало двигается, много читает. Умывается кипяченой водой. Явление сугубо редкое, но излечимое. Лекарство прописываю такое: копать огород, носить ведрами воду, бегать, купаться, зарядка обязательна, свежий воздух в неограниченном количестве. И помните: труд создал человека!

Мама покинула кабинет возмущенная…

Повестка в военкомат вызвала у большей половины семьи уныние и потаенный страх. Впрочем, мама недолго пребывала в таком состоянии — депрессию сменила бурная активность.

Мама неутомимо бегала по врачам, собирала справки, намеревалась отправиться с сыном на медицинскую комиссию: «Я сумею их убедить». Витя молчаливо одобрял мамино рвение, но в семье был еще папа…

Разузнав о готовящемся штурме медкомиссии, папа рассвирепел и совершил непоправимое — тайно изъял пачку медицинских заключений и всевозможных справок и, разорвав в клочки, безжалостно утопил в унитазе. Последствия были ужасными, запахло разводом, но папа был человеком решительным и упрямым.

Витя шел в военкомат опустив голову: впереди тусклая, неинтересная жизнь, жалкое существование. Расстаться с родителями, домом, друзьями на целых два года!..

Отец рассказывал о службе в авиаполку, о полетах на скоростных истребителях, Витя не слушал. Авиация, конечно, заслуженный род войск, но кто его возьмет в авиацию?

Смутные предположения обернулись кошмарной явью. Неприятности начались тотчас же — предложили расстаться с шевелюрой, единственной реальной ценностью, отпущенной скупой природой. Волосы у Вити чудесные, пышные, закрученные тугой волной. Расстаться с такой красотой?! Витя робко восстал. Безрезультатно. Тщедушный парикмахер утешал:

— Не печалься, генацвале. Сделаем прическу под Котовского. — Парикмахер колдовал гудящей машинкой, сетовал: — Вах! Трудная голова, кацо, неправильной формы голова. Но я мастер высшего класса, в Сухуми на вокзале работал. Люкс! Пожалуйста, дорогой, носи на здоровье. Не простудись с непривычки.

Витя встал, ощущая холод, потрогал колючий шишковатый череп, взглянул в зеркало, и ему стало нехорошо… Настроение не улучшилось, когда познакомился с теми, с кем, по выражению старшины — здоровенного краснолицего мужика, — предстояло «ломать службу». Будущие солдаты показались бесцветными. Грубоватые, горластые, рослые парни. Многие уже стриженые и потому злые…

* * *

Градов стоял перед шеренгой, затянутый в «рюмочку». Сапоги сверкали.

Солнце едва зацепилось за макушки сосен. Прохладно, но парням асфальт плаца жег пятки — в лейтенанте узнали военкоматского ревнителя чистоты. И он, понятно, кое-кого запомнил, теперь начнется веселая жизнь!

Офицер полоснул шеренгу холодным взглядом.

— Ваш командир взвода Градов.

— Очень приятно, — вежливо проговорил высокий блондин. — Давайте знакомиться. Вас как зовут?

— Лейтенант Градов.

— Имя, надеюсь, вам при крещении дали?

— Отставить разговоры!

По шеренге прокатился смешок. Вот оно! Градов поправил ремень. Ничего. Эту разношерстную шатию он живо приведет к общему знаменателю. Здесь им не «гражданка», усмешечки сотрут.

— Зачитываю список первого отделения, Бурочкин!

От неожиданности Витя не отозвался. Градов недовольно повысил голос:

— Бурочкин!!

Смуглый парень с бедовыми кошачьими глазами задорно крикнул:

— Нету таких. Имеются Чурочкин и Шкурочкин.

Парни загоготали. Градов энергично расправил под ремнем несуществующие складки кителя.

— Который кричал — два шага вперед. Фамилия!

— Василий Солёнов. Представитель славного рабочего класса. Потомственный столичный таксист.

— В строю не разговаривают, представитель. Встать в строй!

— Приказ начальника — закон для подчиненного. — Солёнов щелкнул каблуками и, нарочно топая, вернулся обратно. Градов потемнел.

Бурочкин несмело поднял руку.

— Извините, пожалуйста. Вы меня вызывали, а я…

— А вы спите… На левый фланг. — Офицер пометил список.

И вызвал Бычкова. Круглолицый веснушчатый паренек выполнил приказание безукоризненно. Градов повеселел.

— В школе по военной подготовке пятерка?

— У меня по всем предметам пятерки.

— Дельно. Медаль?

— Золотая.

— Гном, — пробормотал кто-то. — Скотобой! Нужна ему армия! В любой институт рыбкой скользнет.

— Горбач!

— Движусь…

Градов по голосу определил того, кто возмущался медалистом. Хвощ! Старый знакомый. Высоченный, сутуловатый. Голубой, в блестках, пиджак до колен, залатанные джинсы исписаны химическим карандашом. На туфлях медные пряжки-бубенчики.

Призывники сдержанно загудели. Градов невозмутимо пометил список. Горбач вернулся в строй.

— На два года влип в эту кашу!

— Выбирайте выражения, молодой человек! Добрый совет, — холодно произнес юноша с приятным открытым лицом, Коркин. Держался он скромно, с достоинством, на вопросы отвечал кратко, негромко. Градову Коркин понравился.

Вызвав Солёнова, Тимашука и — последним — Юрского, красивого высокого блондина, Градов спрятал листок в сумку.

— Отделение сформировано. Представляю командира. Поступаете в распоряжение сержанта Прищемихина.

— Многообещающая фамилия, — заметил Юрский.

— Отделение, рав-няйсь! Смирно! Напра-во! Ша-гом марш!

* * *

— Па-адъ-ем! — гаркнули над ухом. — Кончай ночевать!

Бурочкин едва разлепил сонные глаза. Всю ночь ворочался на жесткой койке, стриженая голова сползла в подушки. Мешал свет. Мама плотно зашторивала окна, а здесь… Ночью Бурочкин попросил погасить лампу. Дневальный удивился: желторотик чего захотел! Не знает инструкции.

— Не положено.

— А читать на дежурстве положено?! — рявкнул тоже бодрствующий Солёнов, перебудив полказармы. Посыпались проклятия, досталось и дневальному…

Бурочкин одевался, позевывая. Утро выдалось ветреное, моросил дождь, а на зарядку, как ни странно, вывели во двор. Воспаление легких обеспечено. В лучшем случае — грипп. Вздрагивая от холодных мелких брызг, Бурочкин дошагал до спортплощадки, вздохнул: сейчас начнется! Все станут свидетелями его позора. Но сержант обрушился на Горбача, вышедшего в теплой куртке:

— Почему одеты не по форме?

— Холодно сегодня.

— Снимите куртку. Положите возле турника.

— Дождик капает! — Горбач округлил глаза. — Простужусь.

— Снять куртку!

— А штаны не надо? Не сниму!..

— Пререкания! Опять?

— Ну и что? Я правду отстаиваю. И тогда был прав и сейчас.

Горбач намекал на вчерашнюю историю. Он единственный из отделения не захотел расстаться с прошлым, боролся за него отчаянно и свирепо. Оставил в тумбочке костюм, плащ. Едва уговорили его сдать одежду на склад. Облачаясь в выданное обмундирование, Горбач не стеснялся в выражениях. Но настоящее сражение разыгралось у парикмахера.

Горбач пришел в армию с великолепной поповской гривой — пышной, кучерявой, ярко-медной. Издали смахивал на неопрятную девицу, из копны нечесаных волос остро торчал хрящеватый птичий носик. И на такую красоту — наглое покушение! Доводы, уговоры не действовали — Горбач осатанел.

— Произвол! Самый настоящий. У нас демократическое государство, справедливое, народное. А надо мной насилие учиняют. Не имеет никакого полного права. Я министру обороны напишу! В ЦК пожалуюсь. Безобразие! Я не овца, чтобы меня стричь…

— Баран ты, Горбач! — вспыхнул Юрский. — Разве в армии ходят с такими патлами? И как не противно?! Жарко, наверно, с такой волосней.

— Не твое дело! Чего встреваешь в разговор? Бабушке своей советуй!

Пришел Доценко. Послушал, склонив крупную голову. Взял Горбача за подбородок, подвел к окну.

— Вон тот домик бачишь? Знаешь, що це таке? Ни? Так я тебе растолкую — то карцер. Зараз покличу караул — и на трое суток…

Горбач захлопал ресницами. Доценко под локоток подвел его к креслу. Горбач не сопротивлялся.

Сидел с каменным лицом. Когда последний локон бесформенным комком упал на пол, Юрский прокомментировал:

— Рухнул вшивый домик.

Горбач откинул покрывало:

— Ты не очень, не очень… Чего порешь? Я, может, у классных мастеров обрабатывался.

— Я и говорю, — продолжал спокойно Юрский. — В знаменитом парижском салоне.

— Умник! Никакого не Парижа, у лучшего мастера города Мытищи!

Кругом смеялись. Горбач злился. Доценко сказал:

— Гарный хлопец! Все девчата его.

Горбач притих, достал карманное зеркальце. Хмыкнул:

— Милая мордашка. «Великолепную семерку» смотрели? Главный герой там тоже бритый.

— Юл Бриннер, — подсказал Юрский. — Ты на него похож.

— Точно! Мне все говорили. — Горбач съежился под неожиданно суровым взглядом старшины. Брови у Доценко мохнатые, строгие…

— Хватит! Шагом марш куда приказано.

— За что? Я больше никогда…

— Ступай! Сдашь гражданскую одежду и живой ногой обратно.

* * *

Бурочкина армия угнетала. Здесь он резче ощущал собственную неполноценность, был весь на виду, словно осветил его внезапно ночью яркий луч прожектора. Среди мускулистых, рослых сверстников Бурочкин казался подростком, — естественно, и стал левофланговым: мелкота. С удивлением и завистью наблюдал он, как быстро осваиваются товарищи, даже Горбач, постоянно разжигаемый неукротимым духом противоречия.

Природная застенчивость и «кабинетное» воспитание сделали Витю незаметным. Он даже хотел быть таким, — меньше промахов, просчетов, ошибок станет достоянием взвода. Так сложилось и в школе, но раньше у него был собственный мирок, отдельная комната, книги, телевизор, здесь он мог быть самим собой. Однако когда появлялся «на людях», облачался в невидимую защитную оболочку, позволявшую выдерживать удары судьбы. Теперь его лишили надежного убежища, где в любой момент он мог укрыться, лишили привычного мирка, и острое чувство надвигающихся неминуемых неприятностей его не покидало.

Невыспавшийся, разбитый пришел Бурочкин в столовую. Неторопливо управляясь с обильным завтраком, заметил, что остальные заканчивают. Отстать нельзя! Бурочкин отодвинул тарелку. Хлебнул густой чай из алюминиевой кружки, жестоко обжег губы, Солёнов блаженно погладил тугой живот.

— Аккуратней, землячок. Лопать быстро не умеешь — значит, и работаешь с холодком. Побывал бы разок на уборочной — научился бы правильной жизни.

Бурочкин подобного тона не терпел. Учитель нашелся! Рассуждает безапелляционно, потрясающий апломб…

— Что вы называете «правильной жизнью»?

Солёнов шумно втягивал сладкий чай, чмокал.

Допив, вытер полные губы.

— Люблю чаи гонять, московский водохлеб… Насчет правильной житухи пытаешь? Не сомневайся, представление имею. Самая подходящая — у таксистов. Сам хозяин, никто не командует. План сделал — и машина твоя. Хочешь — монету зашибай, желаешь — с девахой на Медвежьи озера дуй. Красота!

— И все?

— Мало?! Вечером машину в парк отгонишь, умоешься. Костюм дакроновый, галстук широким узлом. Я классно вывязываю, многие не умеют. Диспетчер мужнины приносила — помоги… Потом в пивной бар. Жизнь что надо! Правильная. Тебе, Витек, не понять — зелен.

И с треском поставил кружку.

— Таково жизненное кредо, — сказал Юрский, провожая Солёнова взглядом. — Умеет довольствоваться малым.

— Счастливый человек!

Бурочкин вздохнул.

Днем привезли обмундирование. В форме ходили только Горбач да Тимашук.

Взвод гудел. Радовался и Бурочкин. Он старался одеваться модно, со вкусом. Мама поддерживала сына, ссорилась с отцом, негодовавшим по поводу непомерных затрат.

— Пойми, Витенька компенсирует недостатки…

— Недостатки надо не компенсировать, а изживать!

Ликование, однако, продолжалось недолго. Весь комплект — рубашка, китель, брюки, пилотка…

Горбач ощетинился: он считал, что получил старье временно.

— Обман, братцы! По Москве солдаты в новеньком разгуливают. Погончики, фуражечки, буквы на погончиках, значки разные золотом горят. При галстуках.

Молодцеватый сержант Прищемихин увещевал:

— Военную форму надо заслужить. Ты ее и надеть правильно не умеешь, а требуешь сразу парадную. Станешь солдатом — и оденут соответственно. И со знаками не просто, их выдают за воинскую доблесть. Ими награждают!

— Я получу, будь уверен, — сказал Солёнов. — Полный набор, от плеча до плеча.

— Великое счастье, — протянул Горбач. — У деда орденов целая коробка. Батальоном командовал.

— У деда. У соседа… Сам заслужи!

— А что?! Обязательно заработаю!

* * *

Вечером Солёнов и Горбач шептались. Горбач покосился на Бурочкина.

— Может, его?

— Куда ему! Мамкин сынок. Хотя чем черт не шутит, когда бог спит! Нет, лучше сам сбегаю. Вернее будет.

Тимашук читал, Юрский с Бычковым играли в шахматы. Бурочкин сидел на табуретке нахохлившись. Горбач хлопнул в ладоши:

— Люди! Есть предложение отметить начало военной службы. Прописаться. Сообразим?

Тимашук отложил газету, Горбач приободрился.

— Магазин неподалеку. Василий слетает. По рублику скинемся?

Тимашук развязал рюкзак. Коркин достал бумажник. Юрский поднял голову от шахматной доски.

— Затевается банкет? Приятная новость. Держи деньги, купишь коньячок, крабы. Икорку не забудь.

— Будет сделано. Мальчики, налицо трешка, коньяк не обещаю, но на «Столичную» наскребем. Добавляйте. О, еще два рублика! Быстрее, не скупитесь.

Тимашук завязал мешок, Горбач повернулся к Коркину:

— Эй! Кошель достал, а рубль зажимаешь? Торопись, магазин закроют, и отбой скоро.

Коркин копался в бумажнике. Горбач подошел к Бурочкину, Витя смущенно протянул деньги. Бычков резко оттолкнул доску, деревянные фигурки посыпались на пол, взял у Горбача деньги, разгладил мятые бумажки. Сунул Юрскому трешку, Тимашуку рубль.

— Пьянки не будет, ребята.

Стало тихо.

— Ты — что? Какая пьянка? — недоуменно моргал Горбач.

— Никаких выпивок!

— О чем шумим, мальчики? — вмешался Солёнов. — Кто тут выступает? Какая может быть пьянка, умная голова, ежели денег в обрез? Полторы бутылки на семь лбов — детсадовская порция, есть о чем спорить! И поторапливайтесь, магазин закроют, — Солёнов отодвинул Бычкова плечом.

— Даешь монету, Чурочкин, или рассопливился?

Бурочкин отдал скомканную бумажку, Коркин длинно зевнул, спрятал портмоне.

— Воздержусь. Ситуация изменилась.

— Валяй. Дураков не сеют, сами родятся. Больше желающих нет? Подбиваем бабки. Пятерка. Добавляем, округляем, подводим баланс. Итак, в банке червонец. Поборы окончены, испаряюсь. Медалист, персональный привет. Пиши письма мелким почерком!

Солёнов вприпрыжку пустился к КПП, но здесь его остановили, требовалась увольнительная. Чертыхнувшись, побежал обратно. Бюрократы! На пять минут не выпускают за ворота. Василий обогнул казарму, столярную мастерскую на заднем дворе, огляделся и птицей перелетел через высокий забор.

— Вот вам увольнительная! Съели?

Вернулся тем же путем очень довольный — никто его не заметил. У казармы встретил старшину, независимо посвистывая, продефилировал мимо: прогуливаться перед сном не запрещается? Навстречу шел незнакомый капитан, Василий энергично отдал честь и едва не уронил сверток с закуской. Ругнул себя за «лишнее движение», обошлось бы и так, с призывников какой спрос? В казарму вошел, бодро развернув плечи. Поднялся на второй этаж, открыл дверь и… напоролся прямо на командира взвода.

— Рядовой Солёнов! Кто разрешил покидать территорию части?

— Я ее не покидал, товарищ лейтенант!

— Так. А что в пакете?

— Это? Ах, это! Колбаска. Вкусненькая. Хотите?

— Спасибо, сыт. А вы проголодались? Странно, норма у нас приличная. Что ж, прикажу выдавать вам добавку.

— Вот спасибо! Вы прямо отец родной!

Солдаты с тревогой прислушивались к словесному поединку. Сейчас командир одернет дерзкого таксиста, накажет, пошлет картошку чистить или арестует. Дошлый парень Солёнов, как держится!

Градов тоже невозмутим.

— Где покупали продукты, Солёнов? Военторг давно закрыт. Очевидно, у нас появился новый магазин? Проинформируйте, пригодится…

Солёнов явно проигрывал, но держался молодцом… Плел несусветное. Военторг закрыли поздно, получали товар… Градов терпеливо слушал, но серые глаза офицера холодны.

— Все? Я удовлетворен объяснением. За самовольную отлучку и обман командира — два наряда вне очереди! Ясно?

— Чего уж…

— Как положено отвечать?!

— Есть два наряда, товарищ лейтенант!

Градов вышел, поправив портупею. Солёнов показал ему язык.

— Чихал я на твое наказание с присвистом! Наряды отработаю, будь спокоен, но главного ты, лейтенант, не унюхал, основного не усек. Вот они, родимые! — Солёнов вытащил из карманов бутылки. — Эй, люди! Я доставил, теперь ваш черед. Поработайте на благо общества, а я отдохну.

Солдаты повеселели: обошлось, наряды — не страшны. Солёнов развалился на койке.

— Колбасу кромсайте на тумбочке. Газету подстелите, чтобы культурненько и пристойненько. Тимашук, тоньше режь. Учись, пока я жив. Горбач, чего уши развесил? Сыпь на кухню за стаканами, а ты, Юрский, набери воды, здесь детишки есть, запьют вдогонку. Настоящие мужчины, конечно, такого не допустят, а пацанам простительно.

Бурочкин обиделся:

— Обойдусь и без воды, вы еще меня не знаете.

Солёнов проговорил примирительно:

— Не ершись, я душевно. Коркин, почему не работаешь? Стыдно, что деньги пожалел? Ничего, прощаю, сбегай, браток, в столовую за хлебом, тебе дадут, ты человек представительный.

— Хитер, Вася, — засмеялся Юрский. — Нас гоняешь, а сам на коечке.

— Я основное сделал, теперь вы попотейте. Другой раз ты, студент, за горючим потопаешь, а я стол накрою.

— Договорились. А нам повезло, ребята, мы укрыты от нескромных взоров.

Казарма старинная, толстостенная. Тяжелые колонны подпирают выбеленный потолок. Отделение расположилось за колонной, место укромное, но все же Горбач волновался:

— Как бы посторонние не нагрянули! Прищемихин без нас жить не может. Не сорвалось бы…

— Верно, — поддержал Солёнов, — принесет нелегкая начальство — погорим. Юрский, хватит зубоскалить, получай первое боевое задание. Отойди к окну и гляди в оба. Появятся посторонние — сигналь.

— Слушаюсь. Дам красную ракету.

— Без шуток, браток! Смотри внимательнее, нарвемся на неприятность.

Горбач нарезал сыр, ополоснул в умывальнике стаканы. Тимашук принес соль в спичечном коробке. Солёнов похвалил:

— Салфеточки постелили. Ресторан!

— Сервировали на семь персон, — издали сообщил Юрский. Солёнов погрозил пальцем:

— Часовой, будь бдителен, не отвлекайся. Горбач, командуй!..

— Есть! Прошу, почтенные гости, стол ломится. Откуда столько?

— Торбы порастрясли, — объяснил Коркин. — У каждого найдется припрятанное. Лучок, чесночок, огурчики — дары труженика колхозных ролей товарища Тимашука…

— Сало и тушенка — мой скромный вклад, — перебил Юрский. — Деликатесы в виде шоколада преподнес самый краснощекий военнослужащий нашей гвардейской части Витя. О наивная юность! Ты, Солёнов, закусывал горячительные напитки шоколадом?

— Я могу и без закуски… Мальчики, по коням!

— Друзья, — прочувствованно сказал Юрский. — Поднимем бокалы. Выпьем за нашу доблестную армию, чтобы хорошо служилось. Бычков, хоть ты и Гарпагон, мы зла не помним, садись за стол, чего нос воротишь?

Бычков подошел, постоял в раздумье у тумбочки, подкинул на ладони бутылку, словно взвешивая, и… швырнул в распахнутое окно. Треск. Звон. Бычков кинул вторую.

— Вот так, — подчеркнуто спокойно сказал Бычков. Он садился на койку, когда на него с ревом набросился Солёнов:

— Сволочь!

Бурочкин зажмурился, но Солёнова уже оттащили. Бычков вытирал платком губу. Коркин укоризненно качал головой:

— Разве так можно, Солёнов?! Как вы неосторожны. Нельзя давать волю инстинктам, нужно сдерживаться, у вас полностью отсутствует самоконтроль. Потом где-нибудь выясните отношения, кстати, неподалеку есть пустырь. А в общественном месте…

— Он добро переводит, а ему — молчи? Пошел ты!

Коркин сказал Бурочкину:

— Ему добра желают, а он тебя же и костерит. Вот она, человеческая благодарность! И так везде…

— А вы напрасно рекомендовали Солёнову продолжить драку в другом месте, — вырвалось у Бурочкина.

Коркин взметнул девичьи брови:

— Вы меня неправильно поняли! Я хотел его успокоить. Видели, какой он бешеный? Я пытался остудить ярость, не более.

Товарищи помогли Бычкову почиститься. Юрский спросил:

— Ты что же, принципиальный противник спиртного? Состоишь в тайном обществе трезвости?

— Сложный вопрос. Сразу не ответишь, и, признаться, желания нет… В армии нужно вести себя достойно, по-комсомольски. Я до командира части дойду, а выпивок не допущу.

— Послушай, Сергей, — Юрский улегся поудобнее. — Ты заблуждаешься. И несправедлив. Нам предстоит прожить вместе два года, срок немалый, зачем же начинать с подобных… эксцессов? Дружить надо, помогать товарищам. Взаимовыручка и взаимопомощь — основа армии: погибай, но товарища спасай. Так?

— Ты к чему клонишь?

— А разве непонятно? Зачем ты ребят обидел, бутылки повыбрасывал? За них же деньги плачены, пусть небольшие, но ты не принял участия, денег не дал, — следовательно, это не твое. Пойми, Сережа, мы не попойку устроили, просто решили немного поддать. Мы в институте тоже помаленьку попивали, дни рождения, стипендии обмывали. Скромно. Многие пьют, и, заметь, отличные при том люди. Так в чем же ты усмотрел криминал? И потом, ежели ты такой ортодоксальный, кто тебя заставляет? Не хочешь — не пей! Зачем же другим обедню портить?

— Брось, Юрский, фальшивая песня. В чем криминал, пытаешь? Да именно в том, что многие, как ты заметил, пьют. Очень многие. А я их ненавижу, мерзавцев! Я бы их, гадов, я бы их…

— Ну-ну, остынь, пар выпусти. Хочешь ввести «сухой закон»? Ты, Сережа, опасный маньяк. И потом, если говорить серьезно, ябедников у нас не жалуют. Крепко ты обидел ребят.

— Пусть обижаются! Я сюда шел Родине служить, а не ерунду покрывать. Так им и скажи: уступок не будет!

Юрский распечатал пачку сигарет, угостил товарищей и ушел с ними в курилку.

Остались Бурочкин и Коркин. Бычков сидел на койке с платком.

Бурочкину было стыдно: зачем дал рубль! Коркин негромко сказал:

— Я лично целиком с вами согласен, Сережа. Возмутительно! Таксисты известные грубияны и задиры. Мой совет: не принимайте близко к сердцу, обойдется. Во всяком случае, я на вашей стороне, можете всегда на меня рассчитывать.

Бычков растрогался.