— Придерживай, Юрский.

— Заноси конец. Витька, не спи на ходу!

Голубоватая, будто новенькая бомба мягко опустилась на дно кузова. Коркин вытер лоб.

— Родная сестричка покойной крестницы.

— Сколько их, куда их гонят? — Горбач подолом майки осушил багровое, веснушчатое лицо. — Скоро местность превратим в озерный край.

— Лунный ландшафт устроим, — поддакнул Юрский. — Отдохнем или сразу повезем?

— В могиле отдохнешь, — буркнул раздосадованный Солёнов. Он хотел поскорее вернуться в полк, в воскресенье свидание. И девушка стоящая…

Юрский скорчил испуганную физиономию:

— Фи! Какие мрачные намеки. Не совестно затевать загробные разговоры до обеда? Бесчувственный ты, Вася. Кремень.

— Молчи, студень! Собирайтесь, поедем.

— Студень — это вещь. С хреном…

Машина тронулась. Градов сидел в кабине мрачнее тучи. Не рассосалась горечь разочарования и унижения.

Перед отъездом Градова вызвали в штаб. Дежурный по части Гай вручил белоснежный конверт из плотной бумаги, с красивым, двухцветным грифом.

— Министерство обороны! С министром в дружеской переписке состоишь? Ай да Володя! Теперь перед тобой весь полк по стойке «смирно» встанет. Включая полковника. Выдающаяся личность…

— Не морочь голову, Гай. Давай депешу, не злоупотребляй властью.

— Спляшешь?

— Хоть на руках! Потом.

— Дудки! Хитрый какой! Найдешь тебя… Укатишь к своим бомбочкам, миночкам, манечкам…

— Мучитель. Отдай письмо!..

— Пляши.

— Не умею.

— Таких слов в армии нет! Выдай что-нибудь современное. Например, сиртаки.

В глазах Градова блеснула искорка.

— Так и быть. Что с тобой, злодеем, сделаешь, твоя власть. Но погоди, отыграюсь. Сейчас выйду на середину. Начинаю… Ух, ты! Генерал идет. Прямо сюда!

— Врешь?! Где?

— Глянь в окно. Беги, рапортуй, дежурный!

Гай оглянулся, Градов попытался выхватить конверт.

— Ах, разбойник! Ну, держись!

Они, пыхтя, возились в тесном караульном помещении. Гай опомниться не успел, как очутился на столе.

— Припечатал на лопатки. Чистый проигрыш. — Градов помог Гаю подняться, почиститься, поставил в гильзу рассыпавшиеся карандаши. — Тренироваться надо, Капитан, А не зарастать жирком на штабных должностях.

— На «губу» посадить, что ли? Нападение на старшего по званию при исполнении служебных обязанностей. Суток на пять тянет…

— Сначала дай письмо. После посадишь.

— Держи, — засмеялся Гай. — Я добрый. Мне выйти или отвернуться?

— Разрешаю остаться. Пиши рапорт…

Градов нетерпеливо разорвал конверт. Сел на подоконник.

«Уважаемый Владимир Иванович!

Ваше предложение рассматривалось квалифицированными специалистами соответствующего конструкторского бюро. Тщательно ознакомившись с сущностью и деталями предлагаемого Вами прибора ПУУ «Разведчик», комиссия признала, что идея усовершенствования приборов, оборудования и устройств для поисков боеприпасов заслуживает серьезного внимания. Определенные работы в этом направлении ведутся давно. К сожалению, представленные Вами чертежи, схемы и описания выполнены дилетантски, и, по указанным в заключении причинам, не могут быть приняты для разработки и внедрения.

Теоретическое обоснование, тактико-технические данные прибора ПУУ «Разведчик» также вызывают возражения. Подробный анализ и замечания даны кандидатом технических наук Ю. Г. Бурковским. Советуем с ними внимательно ознакомиться.

Желаем творческих успехов. Заключение т. Бурковского Ю. Г. прилагаем.

С уважением

Подоконник поплыл. Градов так надеялся, был абсолютно уверен, что предложение примут! Мысли не допускал, что его могут отвергнуть.

Гай курил, просматривал почту.

— Что пишут? Предлагают должность в Генштабе?

— А? Все пишут. Ничего не пишут…

Ночью Градов не спал. Но утром заставил себя успокоиться, собраться. С таким настроением ехать на задание нельзя.

Машина катилась по шоссе. Солдаты разместились в кузове. Горбач с бесконечными подробностями рассказывал избитый анекдот, остальные лениво посмеивались. Коркин сказал:

— Дожили! Такой груз везем, будто картошку. Анекдоты травим, болтаем всякую чепуху…

— Привыкли. Привычка свыше нам дана, замена счастию она, — пропел Юрский.

Градов выглянул из кабины. Солёнов проворчал:

— Поют. Им хорошо, а тут «баранку» держишь, как затюканный новичок. На кочку бы не наехать.

— Откуда возьмется кочка? По шоссе едем.

— Э, командир. Дорога полна неожиданностей. Утратит водитель бдительность, расслабится, — и прощай, родина, взлетим без крыльев!

— Следите за дорогой — и не взлетим.

— Ха! А я о чем говорю?

Ехали неширокой улицей, солдаты переговаривались:

— Страшное дело — город без людей.

— Даже собак не видно, неужели и их эвакуировали?

— Возможно. Хозяину, который в трудную минуту пса бросит, грош цена. Такой и друга предаст.

— Ты, Юрский, известный покровитель животных.

— Город пуст, а дома стоят.

— Наверное, так будет после атомной войны.

— Типун тебе на язык, Бурочкин!

Машина катилась медленно. Солдаты в кузове постепенно умолкли, один Горбач не унимался:

— Юрский, покажи часики.

— Будто не видел?

— Издали любовался. «Лонжин»?

— «Сейка». Японские.

— Фирма! Но тебя надули — тарахтят, как трактор.

— Дурачок! Часы на камнях, у них бесшумный ход. Специалист из тебя, как из дерьма пуля.

— Ход бесшумный? Ой, держите, упаду. За три метра слышу. Ой, насмешил! Будильник!

— Ребята! Сейчас известный остряк, заслуженный мастер художественного трепа, рядовой Горбач выдаст анекдот о часах. Из новой серии.

— Сам ты, Юрский, анекдот! Японские часики знаешь в какую цену? Деньги зря не платят, машинка классная. А твоим недостает двух камней — сверху и снизу.

— Почему, обалдуй?

— Потому, что стучат! Послушай. Не веришь? Спорим, Боишься?

— Тебя, балбеса, жалко. Проиграешь.

— Сдрейфил! Ребята, разнимите.

— Чего спорить? На, слушай. Но если обманешь, душу выну!

— Сроду не врал. Гони свою штамповку.

Юрский разомкнул замок элегантного браслета. Горбач приложил часы к смешно оттопыренному уху, подмигнул. Внезапно лицо его вытянулось.

— Ну, спорщик? Кто проиграл?

— Я. — Горбач вздохнул, отдал часы. — Пушинка. Чем могу служить?

— Анекдот расскажи. Только без бороды. За старый убьем.

— Это мне раз плюнуть, Это запросто. Стой! — Горбач вскочил и едва не свалился за борт на повороте. — Что же тогда стучит?! Ведь слышу. Слышу!

Мерно шуршали шины, жужжала залетная пчела, хрипло каркнула ворона за оградой парка. Старшина резко опустился на корточки, будто ноги подсекли косой, сел на нагретую жарким солнцем бомбу, прижался к ней сизой, провисшей щекой. Мясистое лицо его побагровело.

— Остановить машину!

Взвизгнули тормоза, недовольный Градов выглянул из кабины:

— Что там у вас, старшина?

— Товарищ лейтенант! — Голос Доценко, сиплый, перехвачен волнением. — В боеприпасе часовой механизм заработал!

Рванув дверцу, офицер вывалился из кабины, птицей взлетел в кузов, больно задев Бурочкина каблуком. Припал к бомбе. Солдаты затаили дыхание. Градов медленно встал, обвел остановившимся взглядом пиротехников.

Он ничего не объяснял, все отлично понимали, что случилось и может произойти ежесекундно. Часовой механизм, треть века дремавший в тысячекилограммовой бомбе замедленного действия, «проснулся» и отсчитывает смертные секунды. На какое время рассчитан механизм? На сутки? На час? Он остановился сразу от удара о землю или отсчитав какую-то долю отведенного времени? Может быть, остались минуты? Ясно одно: кончится завод — и взрыватель сработает.

Градов выпрыгнул на асфальт:

— Продолжать движение.

Машина двинулась, солдаты остались стоять. Их охватил ужас. Бурочкин судорожно вцепился в борт. Бежать! Выпрыгнуть на ходу и помчаться без оглядки. Выпрыгнуть! Разбиться, покалечиться, только не остаться в машине с ожившей бомбой! Горбач растерянно вертел головой. Слетела, исчезла за бортом пилотка, солдат даже не пытался ее подхватить. Тимашук ковырял сапогом песок — насыпал холмик, разравнивал, насыпал, разравнивал. Юрский съежился, втянув голову в плечи; Бычкова потряс приступ жестокого кашля, он согнулся, стиснув ладонями грудь. Кашель перешел в рвоту, солдат склонился над бортом, вытирая мокрый рот. Коркин, иссиня-бледный, с трудом разлепил сведенные губы:

— Семен Михайлович, что делать? Погибаем!

— А что делать? Ничего не делать.

— В таких случаях положено… в укрытие…

— А це?! — Старшина ткнул пальцем в проплывающие дома. — Будем тут куковать, машину не кинем. Було бы дэсь у поли…

Бурочкин беззвучно разевал рот, пытаясь возразить. Это смерть! Карьер далеко, не успеем. Всегда не везло, вот и теперь… А может, проклятые ходики каким-то чудом остановятся? Колесики застрянут: столько лет прошло, возможно, заржавели. Он наклонился к бомбе и явственно, удивительно отчетливо услышал: тик-так, тик-так, тик-так.

В кабине было спокойно. Солёнов насвистывал бравурное, не знал, что произошло в кузове; Градов не решился открыть правду: неизвестно, как поведет себя водитель. Еще струсит, а от него теперь зависит многое…

— Прибавь газу.

— Инструкция запрещает превышать скорость движения в населенном пункте, — отчеканил водитель. Ага! Командир, надумал учинить проверочку. Хитер монтер! Ничего из этой затеи не выйдет. Солёнов понимающе подмигнул: — Законы знаем, товарищ, лейтенант. Не положено.

— Мне лучше знать, что положено! Быстрее!

Водитель скорчил обиженную физиономию, пожал плечами, послушно нажал педаль акселератора. Машина рванулась вперед, поползла стрелка спидометра — пятьдесят, шестьдесят километров…

— Газ! Газуй, тебе говорят!

Солёнов пригнулся к рулю, не отрывая взгляда от дороги, стремительно летевшей навстречу. Покосился на командира. Градов решился:

— Да! Заработал часовой механизм. Жми!

— Слушаюсь! Туды его…

Машина помчалась по пустынным улицам, Солёнов что-то горячечно шептал, ругался, то ли молился. Градов смотрел в окно.

— Быстрее, быстрее!

Семьдесят. Восемьдесят. Разомлевшие в густом, жарком, ароматном мареве летнего дня шмели пулями били мимо. В лобовое стекло с лету влепился жук — жирная клякса. Другая.

— Газуй!

Девяносто километров. Солёнов повернулся, офицер сидел как изваяние, едва разлепил полоску губ:

— Быстрее!

Стрелка за красной отметкой дрожит, выгибается, рывками ползет дальше. К чертям собачьим полетела инструкция о транспортировке боеприпасов: согласно инструкции, пиротехники вместе с командиром давно канули в небытие. А они живы, живы вопреки всем законам, допускам, техническим нормам! Живы, существуют и борются, хотя теоретически давно обращены в прах — распылены в пространстве: скорость втрое превысила возможный предел!

Нервы Градова напряжены, чувства обострились, но голова свежа, мозг работает четко. Спасибо, дорога приличная, машина идет ровно, подрагивая на лоскутьях асфальтовых заплат. Но как дела в кузове? Бомба закреплена слабо, кто мог подумать о такой гонке?

Длинное тело бомбы, раскачиваясь, валилось к бортам, грозя расплющить людей в лепешку и вместе с расщепленным дощатым бортом вывалить на шоссе. Солдаты сидели на горячем песке, подпирали бомбу плечами, коленями…

— Хлопчики, держите! Держите! — Доценко лег на дно кузова между бомбой и бортом, тысячекилограммовая туша притиснула старшину к борту, что-то треснуло.

— Лягайте с другого краю! Лягайте!

Четверо солдат упали между бомбой и правым бортом.

Коркин и Бурочкин стояли. Доценко выгнул шею, вспухли веревки вен.

— Падайте на мэне!

Солдаты повалились на старшину, Бурочкин ударил его острым локтем в позвоночник, Доценко вскрикнул:

— От костлявый! Кушай больше!

Машина летела вперед. На поворотах заносило, бомба, массивная, точно морской слон, хрустя раздавленным в пыль песком, валилась на борт. Разгоряченные, мокрые от пота пиротехники отпихивали ее, отжимали от ненадежных дощатых бортов, стискивали с двух сторон.

Скрипел, похрустывал песок, скрежетали, царапая дно, источенные ржавчиной, обломанные перья стабилизатора, остро пахло потом, а в уши настойчиво, методично, размеренно, безжалостно-хладнокровно било: тик-так, тик-так, тик-так.

Ощущали мерное тиканье и в кабине. Сердцем. Кожей. Каждой клеточкой одеревеневшего от напряжения тела.

— Командир! Свернем направо?

— Нельзя. Маршрут утвержден. Зачем менять?

— Здесь ближе. Срежем. Время выгадаем.

— Поздно экспериментировать.

— Разрешите, командир? Я эту дорожку знаю, изучал, когда маршрут прокладывали.

— Ездил?

— Шоферня рассказывала. Местные тут гоняют вовсю.

Стремительно надвигался перекресток, блекло моргало одинокое око светофора-мигалки.

— А, была не была. Давай!

Крутой поворот. Гарь. Белесый шлейф дыма от спаленных протекторов. В кузове солдат едва не раздавило. Бычков схватился за стабилизатор, вцепились остальные, оттянули. Машина стремительно набирала скорость, Солёной и Градов радовались — выиграно четверть часа. Но вскоре они пожалели о принятом решении.

Затрясло. Водитель с трудом удерживал руль, гася скорость. Выщербленная, размытая дождями дорога чернела провалами выбоин: ветры и дожди источили асфальт. Солёнов резко затормозил.

— Ты чего?

— По такой трассе либо по-черепашьи, на первой скорости, либо на всю катушку…

— Завез. Ах, чтоб тебя!..

— Виноват. Не подумал…

— Подумал! Только чем? Осталось десять километров, полдня будем ползти! А часы ведь ходят! Кругом — дома. К стенке тебя за такое!

— Верно, командир. Достоин…

— Почему стоим? — крикнули из кузова. — В чем дело?

— В шляпе! — огрызнулся Солёнов. — Заткнитесь вы там!

— Молчать! — Градов вышел из кабины. — Всем покинуть машину! И ты, горе-водитель, выходи. Сам управлюсь.

Бурочкин перенес ногу через борт. Доценко удержал его.

— Нам не к спеху, командир.

— Отставить митинг! Дорога разбита, ехать чрезвычайно опасно. Немедленно покинуть машину!

— А вы? — звонко крикнул Бурочкин. — Нас высаживаете. Гоните, а сами остаетесь? Не по-товарищески! Кроме того, бомбу держать надо, верно, ребята?

Доценко умоляюще протянул руки к Градову.

— Ходу, Володя, ходу! Припизднимся. Гони, чертяка! — гаркнул старшина на Солёнова.

— Ладно, поехали…

Градов полез в кабину.

Солёнов дал полный газ. На секундомер не смотрел, ощущал растущую скорость всем напряженным телом. Под толстыми скатами гулко лопалась, выстреливала в стороны щебенка, солдаты падали, Бурочкин распластался на бомбе, обхватив ее руками. Машина подпрыгивала на ухабах, проваливалась в рытвины, остатки асфальта сменила булыжная мостовая, стабилизатор заколотил по дну кузова. Солёнов выкручивал рулевое колесо, тесня плечом Градова, лейтенант сжал кулаки, ногти впились в ладони.

— Газуй! Газуй! Газуй!

— Ура! — завопил Солёнов. — Кончилась гадская трасса!

Машина вырвалась на укатанный грейдер. Набирала скорость. Градов сверился с картой: до карьера четыре километра. Солёнов запел. Слух у него отсутствовал, но солдата это не смущало. Он не пел, а кричал неведомую песню, перевирая слова. Ему надо было что-то делать необычное, и он пел. Градов погрозил ему кулаком, Солёнов ответил широкой ухмылкой, потер тупой, как колено, подбородок: сейчас самое главное — довезти и спихнуть в карьер эту сволочь-бомбу, а там хоть трибунал. Жгучая радость теснила его грудь. Еще бы, теперь дело пойдет на лад, все поправится, мало ли что было — за удачу просят, а в удачном исходе теперь сомневаться не приходится.

— Все путем, командир! Ого-го! Порядок!

Резкий скрип-тормозов. Прочерчивая на дорожном полотне прерывистые полосы, машина остановилась у края глубокого рва, перечеркнувшего улицу. Песня оборвалась. Потное, мясистое лицо водителя еще оставалось счастливым, а зеленые глазки будто разом выцвели, в них заплескался ужас.

Градов ничего не сказал, только выразительно, глянул на Солёнова.

Машина развернулась.

Обратную дорогу пиротехники не запомнили, будто и не было сумасшедшей гонки. Этот эпизод выпал из памяти. Впрочем, ничего удивительного — люди попрощались с жизнью. Сколько времени на это ушло? Градов не смотрел на часы, не мог. Солёнов автоматически крутил «баранку», а в кузове солдаты удерживали онемевшими, затекшими руками бомбу, подставляли набитые плечи.

Солдаты окаменели, произошло нереальное. Ожившее, злое сердце бомбы размеренно билось, стучало, как живое существо, попавшее в клетку. Это биение теперь слышали все, оно болью отзывалось в сердцах.

Выехали на перекресток, где так некстати Градов приказал повернуть. Теперь Градов взглянул на перекрестов глазами вышестоящего командира и отчетливо осознал вину за столь безответственный шаг. Да как он посмел изменить маршрут?!

Шоссе покорно ложилось под колеса. Бомба лежала спокойно, дорога хорошая, ровная, прямая, но время, время… Солдаты обессилели, сидели в кузове, цепляясь за бомбу, сжимали ее скользкими от пота ладонями, и казалось, если выпустят — бомба, как живое существо, вырвется, и произойдет катастрофа. Но всему бывает конец — вот и окраина города. Карьер близко…

Внезапно Солёнов затормошил рычаги и кнопки, нажал на стартер: гасла скорость. Машина замедляла ход. Остановилась. Солёнов нажал на стартер.

Мотор не заводился.

Снова и снова нажимал Солёнов на кнопку стартера, но характерного «дышащего» звука работающего двигателя не услышал.

— Мать распрочестная! Мотор сдох!

— Да? — спросил ошеломленный Градов бесцветным, безучастным тоном стороннего наблюдателя.

— Не… заводится. Не могу запустить. Пропали мы! — Солёнов вывалился из кабины, в отчаянии замолотил кулачищами по капоту. Градов хлопнул дверцей.

— Ребята, сюда!

Солдаты высыпались на землю. Доценко слез, кряхтя, держась за ребро борта. Коркин махнул через борт, вскрикнул — подвернулась нога. Острая боль отпустила, но туманное оцепенение, охватившее солдата, едва заработал часовой механизм в бомбе, обволакивающее будто облако, лишившее воли разум, схлынуло, мозг лихорадочно заработал, чувства обострились, голова стала удивительно ясной, свежей.

Пиротехники окружили командира, стояли в полной тишине. Солёнов, облизнув губы, с грохотом закрутил рукоятку.

— Машина не заводится, — сказал Градов. — А рядом… сами видите… — и указал на жилые дома и фабрику.

Солдаты молчали. Солёнов крутил рукоятку.

— Покатим на руках. Все к машине.

— Покатим?! — взвизгнул Коркин, распахнул дверцу кабины, сорвал с креплений карабин, бросился к Солёнову. — Убью, мерзавец! Пристрелю, как собаку!

Коркин передернул затвор, вскинул карабин. Солёнов выронил рукоятку, она зазвенела на асфальте.

Тимашук метнулся к Коркину, ударил снизу вверх по стволу карабина. Пуля, вспоров нагретый воздух, ушла к перистым облакам. Тимашук вырвал у Коркина карабин, замахнулся прикладом. Юрский отшвырнул солдата. Градов протиснулся между ними.

— Смирно! Тимашук, сдать оружие!

Тимашук медлил, зеленые узкие глаза недобро щурились.

Градов расстегнул кобуру. Тимашук криво улыбнулся, отдал карабин Юрскому, тот поспешно разрядил оружие, зажал патроны в горсти.

— Все к машине! К машине! Толкать!

Градов водворил карабин на место. Опомнившийся Коркин с перекошенным ненавистью лицом вместе о остальными принялся толкать машину. Градов сел за руль.

— Вперед!

Солдаты толкали машину, хрипя, задыхаясь, упирались плечами в борта.

— Вперед!

Солдаты работали.

Солёнов поплелся позади, загребая сапогами пыль обочины, волочил по земле кривую железную рукоятку.

* * *

Который час? Какое сегодня число? Месяц? Год? Как его зовут? Где родители? Где он сам? Мыслей и чувств не было. Существовала только машина, ее нужно было толкать. И Бурочкин толкал, шел и толкал. А вокруг была белая слепящая пустота и липкая, давящая тишина.

Странные вещи появлялись и исчезали, растворяясь в желтеющей пустоте, — слепило заходящее солнце. На виске хрипевшего от напряжения Юрского дрожит грязная капля. Почему не скатывается, не стекает? Ах, это родинка! Раньше как будто ее не было. Точно, не было! «Родинка»… Странное слово. Родинка, родина. Страна, где родился. Улица, дом на Неглинной…

Юрский исчез, возник Бычков. Красивые зубы у Бычкова, ровные, белые-белые. И имя красивое. Как его… Как зовут секретаря комсомольского бюро?

Надо толкать, надо толкать… Прочее — лишнее. Но о чем-то помнить нужно. О чем? А, бомба… часовой механизм. Нет, не это главное. Улица. Дома, дома… Фабрика. Кстати, где она. Позади? Здорово! Надо толкать, надо идти и толкать.

Пиротехники упирались плечами, руками в дощатые борта, катили машину. Когда колеса ныряли в выбоину, наваливались всем телом, выталкивали. Шли молча, толкали дружно, слаженно, но думал каждый свое.

Тимашук бесстрастен, абсолютно спокоен. Худшее позади, что может быть хуже? Видела бы Наташа… Юрский, взбудораженный, странно повеселевший: давай, ребята, дружно! Где наша не пропадала? Довезем. Прищемихин глотал слезы. Мать как-нибудь переживет, а отец в своем челюстно-лицевом госпитале? Седой, в синем байковом халате, на жилистом, обтянутом пергаментной кожей горле марлечка. Где-то рядом пыхтел Бычков, подбадривая: «Ничего, ребята, комсомольцы, вперед! Только вперед!» Комсорг должен подавать пример. Бычков бодрился, а страх сжимал сердце мягкой лапой.

Над бортом качалась стриженая макушка. Горбач спотыкался — подгибались ноги, в глазах плескался ужас, Горбач был похож на мальчишку, сжавшегося в кресле зубного врача.

Доценко яростно драл усы, кляня немцев, Солёнова, дочку Ганьку, что поленилась навестить отца, отложив приезд до осени. Опоздает дурища толстопятая! Доценко вытянул шею: где тот клятый карьер? Но увидел только мокрые затылки солдат.

— Нажимайте, хлопчики, разом!

Солёнов шел, прижав кулак к выпуклой груди. Откуда звон? Почему? А, рукоятка… Побьется о булыжники, побьется. Солдат уронил голову на грудь.

А Градову переживать некогда — держал рулевое колесо скользкими от пота руками.

* * *

Бомбу опустили в карьер. Она заскользила по крутому склону. Бурочкин помчался, как заяц, обгоняя товарищей. Пиротехники не пробежали и сотни метров, как грянул оглушительный удар и к небу взметнулся черный фонтан взрыва.

Бурочкин с маху бросился на землю, комья глины забарабанили по худой спине, шмякались куски дерна, градом секли камни. Дымное облако относило ветром. Пиротехники поднялись, потирая ушибы и шишки, покурили и потихоньку побрели к городу. Пиротехническая машина с опущенными бортами, распахнутыми дверцами выглядела покинутой, жалкой. На порожке уныло сидел Солёнов с рукояткой на коленях.

Пиротехники прошли мимо. Потом обернулись и долго смотрели на машину, казавшуюся игрушечной. Внезапно Градов спохватился: кого-то не хватает! Побледнев, пересчитал солдат. Доценко шепнул:

— Младший сержант отсутствует. Не лякайтесь, взрывом не накрыло — отстал, когда машину провожали…

* * *

Коркин лежал на крытом масляной краской топчане, закинув руки за голову. Жестковато, но удобно, и ногу видно. Нога покоилась на подушечке с песком, гипс, застывая, нагревался. Коркин откинул простыню — внушительно. Глухая гипсовая повязка до колена, потеки гипса на брюках. Несчастный случай…

Прошелестела крахмальным халатом медсестра. Коркин болезненно поморщился.

— Не стыдно, молодой человек? А еще военный! — Медсестра прехорошенькая, в другое время Коркин не прочь бы с ней посудачить. — Мужчины вообще не выносят боли, слишком нежные. Неужели еще болит?

— Прошло. Стоило вам появиться…

— Комплименты? Все военные одинаковы. Доктор сказал, что вы можете быть свободны. Поскучайте немножко, вас отвезет санитарная машина. Она скоро вернется, шофер заправляться поехал.

Девушка что-то щебетала, Коркин не слушал. Спасибо, врач не пришел, ехидная рожа! Пальчиками пощупал, дернул на совесть. «Лечение окончено. Растяжение связок». Отрастил бороду под академика!

Дежурный врач накладывать гипс отказался. Коркин настаивал, — такое случается с ним не впервые. Еле уговорил, даже пришлось прикрикнуть:

— Резину тянете, герои в белых халатах? Мы там жизни кладем, а вы копеечный гипс жалеете?

На шум пришел заведующий отделением.

— Уступите, коллега. Больной настаивает. Мы столь многим обязаны товарищу. Взрыв, надеюсь, слышали?

Санитарная машина ехала медленно. Город ожил, улицы заполнились людьми. Все спешат, бегут, женщина тащит тяжелый чемодан.

— Эвакуированные возвращаются! — радостно сообщил шофер. — Большущее спасибо, младший сержант. Помогли. Главное, ГЭС на выходе, через месяц сдаем, а тут…

Справка! Почему не дали справку? Надо было добиться, требовать. «В случае необходимости сообщим по телефону». Телефон телефоном, а бумажка нужна…

Коркин закрыл глаза. Продумать детали, припомнить последовательность событий, чтобы не сбиться. Оступился, упал — естественно. Откатился в канаву, кювет, шел с левого борта. Могут поверить. Не заметили? Не до того было, смертным холодом пахнуло.

Потерял сознание. Очнулся — машина далеко. Резкая боль. Трудно поверить, но придется, не смогут опровергнуть. А дальше, с обидой, со слезой: бросили! Товарищи называется! Хотел крикнуть, позвать, но вовремя спохватился — нельзя отвлекать. Пока добегут, окажут помощь — пройдет время. Время! Если бы кто-то остался помочь, пусть даже один, его отсутствие ослабило бы усилия других, машина ползла бы медленнее. Теперь ясно: несколько минут промедления — и гибель. Фактически он их спас, он, Коркин!..

Действительно, нет худа без добра. Вот почему он не кричал, не звал на помощь! Не о себе думал, о товарищах, о домах и фабрике, о жителях.

Пришлось ползти. Коркин невольно покраснел. Нет, это слишком! Нужна иная формулировка. Полз бы он до завтрашнего дня. Было иначе: он подобрал палку и заковылял. А нога болела, пухла…

Еще раз, шевеля губами, повторил сам себе весь рассказ, обкатал подробности, детали, сопоставил с действительностью. Кое-что уточнил. А когда вспомнил, густо покраснел.

Упал он не в кювет, а у деревянного мостика через высохшую речку. Скатился под мост, в затравевшее русло. Распластался в кустах. Его не заметили. На всякий случай подождал — мало ли что взбредет командиру даже в такой критической ситуации! Потом вылез и огородами заспешил к больнице. Знал, как ее найти, проезжали мимо…

И все-таки следовало разжиться справкой!