Отпросившись у начальства, Градов поехал в город. Возле приземистого здания техникума изнывали от зноя заочники. В приемной директора топтались студенты; за пишущей машинкой сидела миловидная девушка с модной прической.
— Вы к директору, товарищ военный? Придется подождать. Отдохните, вот свежие газеты.
— Спасибо. Директора тревожить незачем. Я к вам, Наташа.
— Вы меня знаете?
Наташа недоуменно привстала. Градов досадовал, к разговору прислушивались посетители. Еще истолкуют по-своему.
— Я по делу, — официальным тоном произнес офицер и неприязненно покосился на очередь.
— Одну минуту…
Наташа вышла из комнаты, возвратилась с пожилой женщиной, которая села за Наташин стол, придвинула машинку. Наташа кивнула Градову, они вышли в коридор, отыскали свободную аудиторию. Очевидно, только что кончилась лекция, классная доска пестрела формулами. Наташа села за парту, Градов остался у доски.
— Экзаменатор и первокурсница. Сейчас вы потребуете зачетку и закатите мне «двойку».
Градов не поддержал шутку. Наташа нахмурилась.
— Итак, о чем будем говорить?
— Вернее — о ком.
— Ах, вот оно что! Вы от Анатолия? Напрасно теряете время. Эту тему я обсуждать не намерена. «Кто-то» мог сам прийти, а не подсылать товарища. Извините, у меня много работы.
Слегка озадаченный, Градов сухо проговорил!
— Нельзя ли без эмоций?
Девушка вспыхнула. Градов заторопился:
— Вторгаться в вашу личную жизнь не собираюсь, просто хочу внести ясность. Уверяю, встреча с вами удовольствия мне не доставляет.
— А я от нее в восторге! Прощайте.
— Подождите. — Градов взглянул на часы. — Я вас задержу максимум на пять минут.
— Поразительная настойчивость!
— Иронизируйте сколько угодно. Я беспокоюсь не о себе.
— Вы упорно пытаетесь защитить Толю. Он этого не заслуживает. Он ваш друг?
— Он мой солдат!
— Зачем вы за него хлопочете?
— Я не хлопочу, — рассердился Градов. — Я его защищаю! И не друг я ему вовсе.
— А пришли ходатайствовать. Странно!
— Вы бы сели… Дверь откроют — ушибут.
— Вы очень внимательны. Всего наилучшего.
— Но вы не выслушали меня!
— А что я должна выслушивать? Что вы можете мне сообщить? Анатолий — скрытный и лживый человек. Выдает себя за другого. Двоедушен. Хорошее — напоказ: чистенький, аккуратный, немногословный. С виду совестливый, скромник. А о плохом умалчивает. Приходится узнавать со стороны. Случайно. От других людей. Отвратительно!
— Верно: отвратительно узнавать от других.
— Послушайте! — Наташа залилась румянцем. — Как вы со мной разговариваете?
— А как прикажете говорить с человеком, который бросает друга в беде?
— О! Ну, знаете…
— Подождите. А если те, другие, кто выболтал вам о прошлом Анатолия, руководствовались недоброй целью?
— Значит, и приятели у него вероломные. Сплетники…
— Напрасно осуждаете Анатолия. Его жизнь не баловала. Не такой он плохой…
— Ходячая добродетель?
— А вы — злая. Впрочем, это закономерно.
— А вы… похожи на обиженного мальчика.
Оскорбленный Градов поперхнулся на полуслове. Пошел к двери.
— Теперь вы уходите? Мой черед вас удерживать? Так и быть, останусь. Послушаю, как вы хвалите Анатолия.
Наташа села. Насупившийся Градов набрал полную грудь воздуха, заморгал. Достоинства Тимашука припомнить трудно, зато недостатков хоть отбавляй. Что сказать? Эту самоуверенную девчонку не убедишь! Кукла! Бездушная, знающая себе цену, самовлюбленная. Ямочки на щеках… Убеждена в собственной неотразимости, а по сути — злая пустышка. Улыбается из-под опущенных ресниц. А глаза — омуты. Не затянут, не на того нарвалась. Чары не помогут, знаем цену. Ученые. Стой! Уж не кокетничает ли она в самом деле? Этого еще не хватало!
— Он же любит вас! Любит! Нужно быть поленом осиновым, чтобы это не замечать!
— Ого!
— Простите, погорячился.
Градов под пристальным взглядом смущался, краснел. «Боевой офицер, а теряюсь! Перед кем?» Конечно, Градову в боях участвовать не пришлось, поздно родился, но пиротехническая служба — тоже передовая: бои, победы, поражения. Слово командира — веское, командир рожден командовать, приказывать, а приказы должны выполняться. Градов, отдавая приказания резким, «командным» баском, требовательно сдвигал брови, улавливая в глазах искру протеста, несогласия, не терпел необоснованных возражений. Сейчас привычный тон неуместен, но как не уронить собственное достоинство в глазах этой ядовитой девицы? Урок, преподанный когда-то Леной, запомнился хорошо; Градов слушал Наташу, пренебрежительно улыбаясь: «Бойкая, Анатолия в страхе держишь, а мне безразлична, знаем вас…» Как всякий командир, Градов привык доводить дело до конца. Поэтому продолжал уговаривать Наташу, в душе кляня и ее и Тимашука. Девушка почувствовала, что сердитый лейтенант неспроста пожаловал, не зря так настойчив, видимо, есть для того основания. Почему он так рьяно заступается за Анатолия? Возможно, офицер в чем-то прав? Наташа чувствовала, что погорячилась…
— Хорошо. Если вы так настаиваете, я поговорю с Толей, передайте, что я жду его в воскресенье. Увольнительную, надеюсь, дадите?
— Это зависит от рядового Тимашука…
— Он постарается, — насмешливо сказала девушка. — А вы, пожалуйста, не дуйтесь.
Градов проглотил обиду.
— Напишите записку. Тимашук недоверчив.
— Усердно же вы заботитесь о подчиненных! Анатолий это, увы, не оценит.
— Напишите, пожалуйста.
— Послушайте, как вас зовут?
— Лейтенант Градов.
— Имя, надеюсь, у вас есть, товарищ грозный лейтенант?
— Владимир. Пишите.
Наташа положила перед собой чистый листок, конверт и задумалась. Градов смотрел в окно. Девушка написала несколько слов, зачеркнула, смяла листок, взяла новый. По лицу ее прошла тень.
…Градов возвращался в часть задумчивый. Сложны человеческие отношения. Характер у Наташи сильный, командовать начнет еще до свадьбы. А если не помирятся? Заклеивая конверт, девушка улыбалась загадочно — вдруг письмо не что иное, как прощальный привет! Стоит ли, в таком случае, его передавать?
Придется отдать, — разумеется, не самому, это исключено. Попросить дежурного по части? Часового на КПП? Тимашук спросит, кто принес.
Вечернюю поверку Градов приказал проводить замкомвзводу Прищемихину, а сам ходил по казарме, проверял заправочку коек, тумбочки. Прогуливаясь по спальне, незаметно положил письмо на койку Тимашука.
Тимашук увидел письмо издали. Почерк незнакомый. Дружки по колонии? Но как разыскали, он же никому не писал? Надорвал конверт, и строчки поплыли…
Давно «проиграли» отбой, солдаты заснули, а Тимашук все пытался понять, как письмо оказалось на его койке. Кто принес? Старшина? Прищемихин? Стоп? Командир здесь вертелся. Заправочку проверял. Он? Не может быть! Но штампа нет, пришло не по почте. Наташа прийти в часть не могла. Стоило тащиться из города, чтобы сообщить о разрыве. Проще опустить письмо в ящик. Возможно, она погорячилась, может, хочет напугать? Припугнуть, а потом простить. Она добрая. Оттого такая путаница, чтобы заставить его попотеть над загадкой, заставить думать. Он не думал. Следовало рассказать честно, все, как есть. Не было бы всей этой канители.
Тимашук повеселел, но, перечитав письмо, понял, что ошибся. Это конец. Он подошел к Градову:
— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? Я вчера письмо нашел. На койке. — Тимашук выжидал. Градов рассеянно оглядывался. — Это вы… принесли?
На редкость неблагодарный тип! Сколько времени и нервов пришлось на него потратить, а толку чуть. Никаких признаков смущения. Не считает нужным извиниться за грубость. Полагает, что это в порядке вещей. Ровный, спокойный, помирился со своей девчонкой, а на остальное наплевать. Раскис, лейтенант, размагнитился. Думал, солдат исправляется, на верном пути, а он был угрюмым эгоистом, таким и остался. Что ж, мягкотелость наказана. Поделом! Не садись не в свои сани. Есть в роте секретарь комсомольского бюро, есть партгрупорг, политработник, — возможно, им удастся воспитать «трудновоспитуемого». Наконец, можно было подключить Бурочкина, «штатного» заступника и ходатая, а самому не лезть в эту кашу.
— Письмо? Почту у нас дневальный получает. А я командир взвода, а не письмоносец. Пора бы знать.
«Андрик, событие! Взводный получил правительственную награду. Еще не знаем, какую, но факт. Радуемся, как дети, даже сердечный страдалец Тимашук (есть в отделении такой, влюбленный Антропос). Лейтенант делает вид, что ему безразлично, но ходит именинником. Я ему по-хорошему завидую.
Настоящий герой! Я тебе писал о его подвиге. Видел бы, как он выводил бульдозер. Мы из укрытия наблюдали, в стереотрубу, потом выскочили — разве усидишь?
А каков мерзавец бульдозерист! Бросил машину, убежал, гнусный дезертир. Жаль, нельзя его к ответственности притянуть, нет такого закона, а надо бы его… Установили бы в мирное время моральный расстрел! Пишу, а всего трясет от злости. Существуют же у нас определенные нормы поведения, отношения к труду, к порученному делу. Есть, наконец, прекрасный документ — моральный кодекс строителя коммунизма.
Бульдозерист этот не рабочий, а сволочь!
Как командир вел бульдозер! Не дышал, ничего вокруг не видел. Даже нас. А мы орали от восторга, вытащили его из машины, качали. Совершен настоящий подвиг. Весь взвод гордится командиром.
Мне казалось, героям присущи особые качества. Герой в моем представлении — сильный, мужественный, с орлиным взором. Ничего подобного — обыкновенный человек. Помнишь «Марш веселых ребят» Дунаевского? «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой». Помнишь? Так вот, это, по идее правильное, положение нуждается в коррективах. Героем становится не любой, а в первую очередь тот, кто подготовлен к подвигу всесторонне — нравственно, физически, технически, кто отлично владеет своей профессией, прикладными знаниями, всем тем, что для свершения подвига пригодится, что поможет совершить подвиг. А солдат готовят к подвигам, «программируют» в нас будущий подвиг.
Мне выпало счастье служить у настоящего командира. Внешне сухой, строгий, но если присмотреться, узнать получше — человечный, душевный. Настоящий воспитатель. Настоящий офицер.
Весь взвод знает, что Тимашук и командир действуют друг на друга как взаимные раздражители. Пререкания, словопрения, наряды. И вот лейтенант, который не раз наказывал рядового Тимашука за разные прегрешения, пошел к его девушке, уговаривал помириться с Толькой, — они расплевались накануне по вине одного нашего деятеля. Представляешь, что стоил командиру такой шаг? Я Толькину, Наташу знаю, помню, как она восприняла «информацию» Мишки Коркина, того самого интригана. Но командир уговорил ее, письмо она написала, но лучше бы этого не делала! Командир, естественно, письма не читал, а там влюбленному полная отставка, но Тимашук взял себя в руки и держится молодцом…
Вчера приезжал генерал. От имени Президиума Верховного Совета вручал награды. Ордена двум сержантам, а нашему командиру — медаль «За отвагу».
Выбит на ней тяжелый танк старого образца и красным по белому надпись. Медаль серебряная, лента скромная, серенькая. Кто-то спросил командира — доволен ли? На дурачка зашикали. Лейтенант ответил бесхитростно: «Доволен».
Еще бы!
В тот день только и разговоров о наградах. Горбач деда вспоминал, у старика всего много. Но одно дело получить медаль на фронте, другое — сейчас. Лейтенанту все завидуют, даже Коркин. Я думал, он не станет восторгаться, скептик, но сегодня не отстал от других.
«Увесистая штучка! С такой на любой завод, в любой институт возьмут без звука. Похлеще школьной золотой — боевая! Институту лестно заполучить студента-героя. Можешь быть непроходимым дураком, а медаль любезно распахнет любые двери — блестит, а блеск ослепляет. Медаль — это дружеская рука, поможет в трудную минуту. Старайся, Витя, наградят — карьера обеспечена. Ради этого можно рисковать. Игра стоит свеч».
Мишка в своем репертуаре! Сугубо практический подход. Пожалуй, свои погоны младшего сержанта тоже рассматривает с этих позиций, авось пригодятся. Отвратительные рассуждения!
Андрик, прости — пишу в два приема. Дикая жара, мозги плавятся! Пропадаем на озере, купаемся всем отделением за минусом Тимашука — катается на лодке в полном одиночестве, — миссия лейтенанта и впрямь результатов не дала, Наташа Тольку не простила.
Лодка проплывает мимо, Тимашук машет фуражкой, Коркин машет в ответ как ни в чем не бывало. Вот выдержка! Мне от этого зрелища тошно — не могу забыть Мишкину подлость. Тимашук, бедняга, не подозревает о случившемся, иначе Мишке несдобровать…
Я дремал на горячем песке. Бычков и Юрский резались в шахматы. Они играют повсюду — в казарме, в столовой, в курилке, после отбоя в коридоре. Прищемихин грозился отобрать шахматишки, но сам — разрядник, на такое рука не поднимается. Солёнов, наш водитель, мирно похрапывает, солнцепек нипочем — лишь бы кормили. Горбач не расстается с зеркальцем, пыхтя изучает физиономию, подсчитывает веснушки и неожиданно заявляет, что собирается в школу парикмахеров.
Я удивленно молчу, Горбач пространно мотивирует. Профессия парикмахера кажется примитивной. Эстетика, художественный вкус, графика, моделирование, отечественные и международные конкурсы… Мастер высокого класса — художник, к нему записываются за месяц, как к знаменитому профессору. А какие прически делают!
— Обширные познания. Я, когда тебя впервые увидел, думал, ты парикмахерские стороной обходишь. Ох и грива была!
— Мимолетное увлечение. Дань моде. Я слежу за успехами парикмахерского дела, вырезки собираю. Даже в конкурсах участвовал.
— Брось заливать!
— Честное слово. В качестве клиента. У меня голова неправильной формы, а мастер картинку делал. Любил меня обрабатывать, призы на мне брал. Я все современные стрижки знаю — «молодежная со скобочкой», «бобрик», «элегант», «Ален Делон», есть такой французский киноактер, мальчик в большом порядке! И дамские прически изучал, в публичную библиотеку ездил, хотел в научный зал пробраться — не пустили, но упросил и книгу взял — интересную, зачитаешься. Прически разных эпох. Я и сейчас кое-что почитываю, конечно, в городе: в полковой библиотеке такую литературу не спросишь.
— В таком случае — поступай.
— Легко сказать! Желающих тьма, но меня, наверно, примут, как уволенного в запас воина.
Вот тебе и Горбач: легкомысленный пижон и хвастун! Оказывается, живет по строгому плану, знает, чего хочет, как Сережка Бычков, Юрский… Идет к намеченной цели, а мы над ним потешаемся. Пройдет время — и станет известным мастером, действительно к нему без записи не пробьешься.
Неплохо бы и нам с тобой, Андрик, пошевелить мозгами — куда пойдем после армии?
Обнимаю и жму твою добрую лапу.
Взвод в пути.
Командир озабочен, обстановка крайне неопределенная, сведения противоречивые. Снова и снова перечитывает заявку. Сухой, официальный документ лаконичен, трудно предугадать объем работ, затраченное время, неожиданности, с которыми постоянно сталкивается пиротехник. Ясно одно: объект обнаружен в районе строящейся ГЭС, а это налагает особую ответственность.
Градов продумывал возможные составы расчетов, оценивая каждого бойца, особо отмечая способных на самостоятельные решения. Плохо, что копать придется на территории ГЭС: в поле, лесу время не поджимает, начальство не торопит, сроками не ограничивает, забот меньше. Иное дело на строительстве. Стройка замерла. Государство несет значительный материальный ущерб. Время придется беречь. Надо продумать все до мелочей, но как предусмотреть трудности, которые могут возникнуть в процессе работ?
Строители наткнулись на авиационную бомбу. Город не раз подвергался интенсивным бомбардировкам, возможно, поблизости есть и другие бомбы. Градов потер висок, болела голова. Проблемы, проблемы. Несть числа. Сколько найдут боеприпасов? Их калибр? Типы взрывателей? Есть ли «ловушки»? Способы транспортировки? Извлечения? Обезвреживания? И многое другое. Офицер снял фуражку, подставил голову прохладному тугому ветру. Ветер нес запахи ночной свежести, аромат полевых цветов.
Светало.
Солдаты спали. Старший сержант Прищемихин, отодвинув брезентовый полог, задумчиво глядел на розовеющий край неба. Утром прибыли на место и сразу окунулись в гущу событий.
Тревожные расспросы местных руководителей, разъяренный начальник строительства: срываются сроки… Начальник с ходу ринулся в атаку:
— Начинайте, начинайте, лейтенант! Некогда волохаться. Разворачивайте свое хозяйство — и в атаку: сутки стоим!
— «Волохаться» не намерен, — сухо ответил Градов. — Прошу не торопить. Поспешность приведет к просчету, просчет — к трагедии. Люди в подразделении — опытные специалисты, в дополнительных указаниях или советах не нуждаются.
— Дискутировать не собираюсь, — нажимал взвинченный начальник. — Строительство осуществляется по графику, утвержденному правительством. Час простоя — семь тысяч рублей псу под хвост. Сорвутся утвержденные сроки, ГЭС не сдадим вовремя. Последствия, надеюсь, понятны?
— В общих чертах… Но при излишней поспешности сдавать вообще будет нечего. Какие последствия предвидите в таком случае?
После непродолжительной перепалки Градов предложил посторонним уйти. Распаленный начальник строительства запротестовал, но Градов остался непреклонен.
Два отделения послал на разведку, третье откапывало бомбу. Солдаты лопатами снимали верхний слой грунта, стараясь не задеть торчащий из земли обломок стабилизатора. Другие с миноискателями и ИФТом колесили окрест. Вскоре поступили донесения: нашли небольшую авиабомбу; на незначительной глубине бомбоискатель засек подозрительные объекты в четырех разных точках. Градов наносил данные на схему, солдаты отмечали находки вешками и флажками.
Юрский отбрасывал песок, расширял подход к корпусу авиабомбы, руками счищал с продолговатого тела комья влажной земли.
— Голубая!
Градов подошел к бомбе.
— Тонная! «ФАБ-1000»![2] Калибр определяем по окраске, не забыли? Немцы красили авиационные бомбы до тысячи килограммов в серо-стальной цвет, остальные — в голубоватый.
Солдаты столпились у ямы, рассматривали бомбу. Ее величина поражала.
— Каково было нашим, когда такие бомбы падали!
— Махина…
— У меня дед воевал под Курском, — обстоятельно начал Горбач. — Под жуткие бомбежки попадал. И…
— Хватит! — оборвал Юрский. — Давайте работать.
— Не спешите, — сказал Градов. — Изучим корпус. Кое-что уже можно определить, хотя большая часть боеприпаса еще в земле. Видите, на корпусе просматриваются буквы. Юрский, что там написано?
— «SD»! Фашистская служба безопасности! Неужели эти палачи свою авиацию имели?!
— Плохо вы усвоили систему маркировки боеприпасов гитлеровской армии! «SD» означает, что корпус бомбы толстостенный, цельный, не сварной, то есть не состоит из отдельных, позже сваренных частей.
Бомба постепенно обнажалась. Время от времени Градов останавливал солдат и тщательно ее осматривал. Бомба косо уходила в грунт, это усложняло работу, — шевелить, тем более ронять боеприпас смертельно опасно.
Подступили новые донесения о взрывоопасных предметах. Градов сделал пометки на схеме, задумался: ее придется да вызывать подкрепление? Обошел участки расчетов, вернулся к третьему отделению. Коркин взволнованно доложил:
— Бомба покачивается! Пришлось прекратить работу.
Офицер спустился в котлован с Коркиным и Юрским. Втроем внимательно осмотрели громоздкую тушу бомбы. Выбрались наверх, командир созвал всех на техническое совещание:
— Давайте посоветуемся. Внешний осмотр бомбы позволяет сделать некоторые выводы. Известны калибр, устройство корпуса. Бомба снаряжена порошкообразным или плавленым взрывчатым веществом. Вероятнее, тротил, аммотол или аммонит. У большинства таких бомб часть заряда, плавленая, помещена в головном отсеке, остальное — порошкообразный заряд.
— У бомбы какой-то металлический пояс вокруг корпуса, — сказал Юрский.
— Бандаж. Для подвешивания к самолету. Бандаж нам не помеха, но вы, Юрский, действуете правильно: ничто не должно ускользнуть от пиротехника, ни одна мелочь. Какой же вывод? Надо определить взрыватель. Как известно, он расположен в головной части авиабомбы, а она скрыта в земле. Придется продолжить выемку грунта. Пробьем узкий ход к головной части. Бомбу не двигать ни в коем случае — взрыватель неизвестен, значит, предельно опасен: кто знает, какую каверзу подготовили фашисты. Бычков, Бурочкин, приступайте!..
Солдаты пробивали лаз. Градов перебирал в памяти сходные конструкции, пытался по аналогии определить тип взрывателя, но их сотни!
— Чует сердце, бомба с секретом, — вздыхал Горбач. — Кошка дорогу перебежала. Черная. И понедельник сегодня, тяжелый день. Двойная примета.
— Минус на минус дает плюс, — возразил Юрский. — Суеверный ты тип, Горбач. В наш просвещенный век эдакая дремучая отсталость.
— Кончайте! — оборвал Солёнов. — Юрский! Как ты любишь языком чесать. Хоть сейчас помолчи.
— Что ты, Вася! Самое время для анекдотов. Поделись своим запасом.
— Прекратить разговоры! — скомандовал Коркин, озабоченно взглянув на часы. — Долго возимся.
Солдаты притихли. Из котлована доносилось прерывистое дыхание копающих.
— Просматривается маркировка взрывателя, — доложил командиру Бычков. — Сейчас прочитаю. «ELAZ-17».
— Немедленно покинуть котлован! Всем в укрытие!
Горбач вполголоса ругнул черного кота: наворожил, окаянец!
— Итак, взрыватель определен, мы располагаем исчерпывающей информацией. Взрыватель сложный, оборудован специальной ловушкой. Ситуация резко усложняется. — Градов достал из планшета книгу, полистал. — Да, несомненно, есть ловушка. Очень редко немцы использовали такие бомбы с обычными взрывателями. Рассчитывать на это не приходится. Теперь поразмыслим о взрывателе. В каких условиях он срабатывает? При сотрясении, плавном изменении первоначального положения авиабомбы, попытке перевернуть ее или извлечь взрыватель. Малейший толчок — и произойдет срабатывание.
«Срабатывание»! Бурочкин поежился. Сугубо технический термин, но что за ним кроется! Огонь, фонтан земли, грохот, мощная взрывволна. И нас нет. Жестоко пострадает гидроэлектростанция, а она почти готова.
— Учитывая сложность обстановки, — продолжал Градов, — я решил проконсультироваться у командования. Хочу посоветоваться и с местными инженерами. Расчету Коркина работу прекратить. Остальным — продолжать разведку. Младшему сержанту Коркину выставить охрану у бомбы, остальных бойцов отделения передайте Прищемихину, сами — останетесь здесь. Я скоро вернусь.
Градов возвратился довольный. Удалось связаться с командованием, получить консультацию крупного специалиста-пиротехника, обсудить план работ с членами специальной комиссии. Доценко наскоро покормил солдат, после чего Градов собрал всех у котлована.
— Продолжим работу. Имейте в виду, бомба с часовым механизмом. О причинах, в результате которых взрыватель не сработал при соприкосновении боеприпаса с поверхностью земли, остается догадываться. Возможно, часовой механизм поврежден от удара, — может быть, что-то заклинило, испортилась какая-то деталь… Ясно одно: двигать бомбу нельзя, значит, первый этап обезвреживания проводим на месте. Здесь. Просверлим корпус взрывателя, пройдем через электрическую часть в часовой механизм, зацементируем его. Наглухо зальем, прихватим детали, чтобы механизм не смог функционировать. Только тогда сможем извлечь боеприпас на поверхность.
Все сказанное налагает на нас особую ответственность. Солёнов! Приготовьте машину согласно габаритам авиабомбы. Все необходимое для транспортировки. Готовность на пять ноль-ноль. Коркин! Выделите расчет для сверления взрывателя. Прищемихину продолжать разведку. Я остаюсь с первым отделением. Старшине позаботиться о размещении личного состава, питании, охране места работ. Установить контакт с начальником оцепления. Сейчас всем — отдыхать.
Пиротехников разместили в студенческом общежитии — хозяева разъехались на практику и каникулы. Солдаты понимали: по степени ответственности и риска предстоит нечто из ряда вон выходящее. Удастся ли обезвредить бомбу? Градов отбирал бойцов для самого ответственного этапа — сверления корпуса. Можно, конечно, поставить любого, народ опытный. Любого, кроме Бурочкина, которого Градов продолжал считать слабым и неумелым, отдавая должное его упорству и смелости. Когда ворочали тяжелые снаряды Прищемихин и Солёнов, виртуозно вывинчивал взрыватели Юрский, обстоятельно, неторопливо, по-крестьянски укреплял тротиловые шашки к боеприпасам Тимашук, четко, скрупулезно соблюдая инструкции, работал Бычков, отлично справлявшийся с любым заданием, командир взвода был спокоен. Но Бурочкин…
Что поручить Коркину? Коркин — прямая противоположность Бурочкину. Худощавый, гибкий, как хлыст, отличный спортсмен — бокс, самбо, лыжи. Но скрытен, хитер, себе на уме. Классный специалист, требовательный командир отделения, достойная смена замкомвзвода Прищемихину. Может быть, стоит временно поручить Прищемихину командовать отделением? Сверхсрочник, опыта больше… Нет, не стоит. Коркин должен расти, работать самостоятельно, пусть руководит отделением, оправдывает звание младшего командира…
На рассвете Доценко разбудил солдат. Есть не хотелось, один Солёнов, как всегда, завтракал с аппетитом, по обыкновению, требовал добавки.
— Люди от волнения аппетит теряют, а ты лопаешь — за ушами трещит, — заметил Юрский.
— Слабонервные вы, — шамкнул набитым ртом Солёнов. — У шоферов закон — заправляться при любых обстоятельствах. Особенно перед дорогой на тот свет. В аду, говорят, не накормят, а на противоположное место я, как вы понимаете, не рассчитываю — водитель. Туда берут праведников вроде Бурочкина. Ты, Юрский, тоже не годишься — свистунов там не уважают.
— Жуй, желудок испортишь.
— Мой желудок луженый, любую пищу принимает с благодарностью. Все полезно, что в рот полезло. Так-то, товарищи интеллигенты, школьники и студенты и прочий ученый и шибко грамотный народ.
— Школяров не трогай, — притворно рассердился Бычков. — Сочувствовать должен: после армии попотеем на экзаменах.
— Не лезьте в институты.
— Может, в таксисты податься?
— Тебя, Юрский, в таксомоторный парк не возьмут. Пассажиров заговоришь до потери сознания. Плесни-ка чайку, студент, а ты, Бурочкин, подкинь хлебца.
— У нас самообслуживание. — Бурочкин отвернулся. Когда же это кончится?! Все давно перестали его склонять, а Солёнов нет-нет и припомнит какой-нибудь промах.
— Витюнчик! — Солёнов облапил Бурочкина, как медведь. — Шутка в нашей военной профессии вроде хрена к холодцу. Не серчай. А хлеб все-таки передай, сделай милость.
Позавтракав, Градов и Доценко закурили. Старшина с наслаждением затягивался, пускал дым крупными кольцами. Градов думал о предстоящем инструктаже. Говорить с солдатами нужно дружески. Предстоит проявить максимум умения, выдержки и мужества — сверлить огромную бомбу, начиненную почти тысячей килограммов сильнейшей взрывчатки. Надо ободрить солдат теплым напутственным словом, отечески проникновенным, добрым. Но как?! Градов привык отдавать приказания, привык командовать. С подчиненными говорил строго официально, в редчайших случаях «срываясь» на «штатский» тон. Сейчас необходима задушевная беседа.
— Командир, — сказал Доценко, — просветите хлопцев. О мерах безопасности, про инструкцию. Як положено. Но це само собой, а вы побеседуйте з ними, як с хорошими приятелями. У вас в школе друзья были?
— Конечно.
— Добре. Так вообразите, что перед вами не солдаты, а хлопчики, с кем вы по чужим садам шастали.
Градов возмутился, хотел резко одернуть старшину, но вдруг, к своему ужасу, вспомнил: был такой грех… Градов открыл рот, но тут же сжал зубы. С ума сошел старшина?! В офицерском училище, еще задолго до него, усвоил Градов старую истину: солдату должно приказывать. Отдавая приказание резким, «командным», требовательным голосом, знал, что приказ будет выполнен. Как же можно в армии, да еще в такой ответственный момент, вдруг заговорить с солдатами «по-граждански»? Панибратство. Эдакое похлопывание по плечу: «Будь другом, сделай, пожалуйста, вот это и это…» Воспитываясь в семье кадрового военного, Градов с детства впитал любовь и уважение к дисциплине, к строжайшему соблюдению уставов. Поговорить, как с «хлопчиками, с кем по чужим садам шастали»!..
Нет, невозможно! Прямое надругательство над Уставом. Однако следует как-то смягчить, старшина не так уж не прав. Нужно поговорить с солдатами по душам, подобрать какие-то теплые слова. Какие? Черт, самое время их подыскивать!
— Будьте осмотрительны… ребята. (Дорого достались служаке-лейтенанту эти слова, едва выговорил.) Берегите себя. Думайте над каждым движением, действием. Ошибку не исправишь… Не забывайте, что в бомбе часовой механизм. Он давно остановился, выведен из строя, тем не менее периодически прослушивайте бомбу. Посверлите, послушайте, при малейшем подозрительном звуке сигнальте. Немедленно!
— Не беспокойтесь, товарищ командир, все будет хорошо.
— Спасибо, ребята…
Досадуя на собственную слабость, Градов скомандовал раскатисто и грозно:
— По местам! Коркин, ведите отделение.
— Слушаюсь, Отделение, шагом марш!
Градов взял дрель. Примерился. Пустил. Заскрежетал, завизжал прочный металл, дрель работала на больших оборотах, тонко взвизгивала, оскользаясь, звенела. Офицер выключил дрель, припал ухом к бомбе: тихо. Градов передал дрель Коркину:
— Давай! Пятнадцать минут. Каждые три минуты прослушивать и докладывать.
Коркин приложил сверло к незначительному углублению, смахнул горстку металлических опилок, они рассыпались серебристой пылью. Включил дрель. Работал четко, умело, в точности выполнял указания командира. Через четверть часа его сменил Бычков, Бычкова — Юрский. Бурочкин стоял в стороне, его не замечали.
Когда Коркин принял дрель у Тимашука, Бурочкин не выдержал:
— А я? Почему мне не даете?
Градов покачал головой, и Бурочкин потерял самообладание:
— До каких пор будут меня опекать?! Это невыносимо, оскорбительно! Я комсомолец! Дайте мне работу, такую, как всем. Не хочу оставаться в стороне, стыдно перед товарищами. Это просто издевательство!
«Нашел время, цыпленок!» Градов побагровел.
— Сядь. Сейчас тебе воды подадут, солдаты сбегают, А дрель пока отдохнет. Такой вариант тебя устроит?
У Бурочкина задрожали губы. Градов смягчился, положил ему руку на плечо:
— Эх, Витя, Витя…
— Простите меня…
— Пустяки… Чей черед? Бычкова? Ладно, пусть идет, Юрский тоже. А товарища Горбача мы потесним, впишем товарища Бурочкина. Почему? Очень просто — для соблюдения алфавита! Довольны, Горбач? Не ворчите, работы всем хватит. Готовься, Бурочкин, не пропусти очередь. Гляди в оба, зри в три. Есть у нас ловкачи-горбачи, мигом обставят.
— Дался вам Горбач! Горбач всегда как штык.
И вот дрель у Бурочкина бьется, как живая. Не завалить! Сверлить правильно. Держать дрель отвесно, не поломать сверло. Вот это работка! О такой Витя мечтать не мог, молоток держать не умел…
Прошло несколько минут. Бурочкин думал не о грозящей опасности, а как бы не напортить. Когда привык, приспособился, прорезались тревожные мысли.
Как поведет себя бомба? Дрель вибрирует, вызывает непрерывное сотрясение. Немецкие военные инженеры славились не только великолепным знанием дела, скрупулезной точностью, но и чрезвычайной изобретательностью. А если в бомбе вмонтирована долговременная, тщательно замаскированная хитроумная ловушка? Может, фашисты нарочно устроили, чтобы бомба взрывалась не сразу после падения, а сработала значительно позже, когда ее попытаются обезвредить?
Бурочкина лихорадило. Руки тряслись то ли от вибрации сверла, то ли от страха. Минуты тянулись томительно. Бурочкин расслабился, наклонил дрель, сверло завизжало, — вмиг солдат облился горячим потом. Жестоко выругав себя, выправил дрель. Сердце гулко колотилось, в висках стучало, уши пылали. Есть детская игра, сверстники увлекались ею в начальной школе. Полагалось встать в угол и не думать о белом медведе. Играли на честность, каждый должен откровенно сказать, о чем думает, стоя лицом к стене. К удивлению мальчишек, едва они становились в угол, стараясь не вспоминать об обитателе полярных широт, в памяти всплывал длинномордый, пушистый, косолапый хищник, и прогнать его было невозможно. Сейчас повторилось то же самое: Бурочкин приказывал себе забыть о бомбе, но это не удавалось.
Но белый медведь помог, прошло еще несколько минут. Вроде пора сменяться, а сменщика нет. Заснул, что ли, командир?! Раздался резкий, сухой щелчок. Солдат выронил дрель, вытаращил глаза. Клацая зубами, подобрал инструмент, автоматически обтер налипший песок. Держал дрель в вытянутых руках, оглохший от бешеных ударов сердца. Подошел Коркин. Бурочкин ошалело уставился на него.
— Ты зачем здесь? Что надо?
— Сменить тебя пришел. Э, что с тобой, Витя? Ты какой-то такой. Живот схватило?
— Сту-чит…
— Кто?!
— Стучит. В этой, как ее… В ней!
— В бомбе?! — Коркин сжался, бледность омыла щеки. — Замри! — Он припал к бомбе. От тишины звенело в ушах. Коркин облегченно вздохнул. — Галлюцинации. Перетрудился, Витюша. Иди отдыхай, я посверлю. Ох, черт! Что это?!
Снова сухо щелкнуло. Коркин завертелся, как обожженный. Щелк! Щелк! Щелк! Коркин попятился, побелел. И вдруг расхохотался до кашля, до рвоты; полились слезы, а он смеялся:
— Шишки! Шишки-пышки-растопышки!.. Ну, потеха!
Легкий ветер, запутавшись в пышной кроне сосны, одну за другой ронял сухие шишки.
Коркин надрывался от кашля, смеялся, смеялся. Хохотал и Бурочкин, хотя зубы еще отбивали дробь. Облегченно, радостно — пронесло, пронесло! Коркин, посмеиваясь, поднял дрель, очистил сверло от опилок.
— Делу время, потехе час. Топай, Витя, поживее, не задерживайся.
Бурочкин козлом поскакал в укрытие и свалился на Горбача. Градов сидел на опрокинутом ящике.
— Как потрудился?
Вроде смеется? Бурочкин внимательно посмотрел на командира, на товарищей. Все повернулись к нему, Бурочкин приободрился.
— Последние новости! С сосны падают шишки… Налицо происки противника. Шишки вводят в заблуждение, отвлекают, так и запланировали бессовестные фашисты. Остальное в порядке.
— Шишки?.. Сколько прошли?
— Миллиметров тридцать.
Градов пометил в блокноте, встал, с сожалением оглядел измазанные сапоги.
— Погляжу, как отделенный управляется…
Командир ушел. Юрский проговорил:
— Дятел барабанит. Макушка сухая, сухостой. Обед выколачивает. Букашек, таракашек ловит, шишки роняет. Испугался, Витя, когда шишка стукнула?
— Чуть не умер.
Солдаты рассмеялись. Подбежал Бычков:
— Готово! Быстро готовьте раствор.
— Прошли?
— Ага. До конца.
— Ура!
— Чего орешь, Горбач? Быстрее, ребята, командир торопит. Готовьте все, что нужно для работы с цементатором. Тимашук, Юрский — к командиру. Бегом!
С машины сняли цементатор. Горбач принес бачок со смесью, Тимашук проверил исправность цементатора, соединил шлангом насос, бачок и герметизирующий колпак, затянул до отказа гайки болтов на крышке бачка насоса.
— Цементатор в исправности!
— Хорошо. Второму номеру расчета подкопать грунт под бомбой и укрепить цементатор.
Градов, Юрский и Тимашук спустились в котлован. Остальное по приказу командира вернулись в укрытие. Градов понаблюдал, как расчет устанавливает цементатор, помог Тимашуку приготовить смесь, отлив специальную жидкость из разных канистр.
— Заливай!
— Есть! Толковая вещь, товарищ лейтенант, сама за нас поработает. Молодец изобретатель, солдатские жизни сберег.
— Верно, Толя…
Тимашук обернулся — командир назвал его по имени? Градов, сосредоточенный, раскрасневшийся, тщательно проверял цементатор, несколько тщательнее, чем требовалось.
— Юрский, качай!
Солдат заработал насосом.
— Реже, не велосипед накачиваешь. Достаточно, давление создано. Тимашук, открывай кран бачка. Так. Теперь в укрытие. Быстро!..
— Запустили, — сообщил товарищам Юрский. — Наполняет бомбу наш боевой соратник и помощник товарищ Цементатор.
— Отдыхайте, — сказал Градов. — Скоро Родина позовет.
Через четверть часа офицер с расчетом цементатора направился к бомбе. Тимашук ослабил гайки болтов на крышке бачка, Юрский снял герметизирующий колпак и специальные цепи-крепления.
— Тимашук, посмотри, проник ли рабочий состав в отверстие на корпусе взрывателя?
— Проник. Только по малости обратно льется.
— Заткни отверстие щепкой! Юрский, опорожни цементатор. Идемте, товарищи, в нашем распоряжении час.
Самое мучительное для пиротехника — томиться без дела. Солдаты пытались найти хоть какое-то занятие — так легче. Солёнов проверял машину, издалека слышно было, как прогревал мотор. Горбач помогал товарищам очищать цементатор от рабочего состава, промывал бачок и шланги спиртом, ухмылялся:
— Васи нет — инфаркт бы от огорчения заработал! Такое добро переводим!
— Амбре, доложу вам! — Юрский мечтательно потянул носом. — Спиритус вини рефтификати. Высший сорт.
— Желаешь отхлебнуть? Отолью.
— Я тоби отолью! От я ж тоби отолью! — Это вернулся Доценко. Уставший, взмыленный…
— Я пошутил, Семен Михайлович. Еще вправду подумаете.
— Подумаю… Развлекаются тут, понимаешь, а мы на горбах снаряды таскаем. Порядочки в пиротехническом подразделении!
Через час Градов с двумя солдатами отправился к котловану. Вернулся удовлетворенный:
— Будем вывозить.
Погрузка шла медленно. Бурочкину предосторожности казались лишними — механизм прочно зацементирован.
— Возимся, деликатничаем. Давно бы закончили, отвезли…
— На тот свет успеешь.
Бурочкин швырял лопатой в кузов песок — готовил подстилку бомбе.
— Раствор проник во все щели, молотком не разобьешь. Чего бояться?
— Теоретически, — сказал Юрский. — А практически все может случиться, даже то, чего не может случиться.
— Словоблуд несчастный!
— А ты — экстремист! На что нас подбиваешь?! Ну, чего встопорщился? Ребята! Буря в стакане воды — Бурочкин разбушевался.
— Все оттого, что не доверяет технике, — заметил Бычков. — Гуманитарий. В армии приобщился — и сразу же с ней на «ты». Даже о оттенком пренебрежения, Техника этого не терпит!
— Балаболки! — рассердился Солёнов. — Работать за вас дядя будет? Серега верно говорит. На транспорте кто аварии делает? Новички. Не зеленые, а те, кто немного поездил. Научились водить и считают себя асами, лихачат. А потом — р-раз! И ваших нет. Веселее, братва!
— Разошелся Вася. Командует…
Солёнов и верно командовал. Когда наступало время вывозить боеприпасы, напускал важный вид, строго выговаривал солдатам, указывал, что и как делать. Он так увлекался, что порой не стеснялся командира. Градов не вмешивался — водитель хлопочет не напрасно.
Бомбу погрузили краном, отвезли в степь. После взрыва солдаты столпились у воронки, Юрский замерил глубину и диаметр.
— Восемь и двенадцать метров соответственно.
Желтая земля дымилась, остро пахла сгоревшей взрывчаткой. Бурочкин поискал осколки, не нашел.
— Засыплем воронку, товарищ лейтенант?
— Не стоит, — ответил вместо Градова Доценко. — Весной снеговая вода набежит, ставок образуется. Хлопчики местные спасибо скажут.
— Рыба заведется, — поддержал Тимашук, — рыбаки понаедут.
— Сомнительно, — протянул Юрский. — Но лягушки непременно. В любой луже живут. Бывало, ночами спать не давали, черти лапчатые, перепончатые…
— Ну пошли, перепончатые, — позвал Градов. — Нам еще столько прудов сооружать…