«Часто вертепами цинизма, — говорит Чернышевский, — бывают не то, что жилища несчастных женщин, презираемых порядочным обществом, а жилища семейств, пользующихся почетом в том же самом обществе; но и в этих семействах дочери до очень поздней поры бывают обыкновенно невинны, чему не поверили бы мы сами, если бы несчастия следующей жизни этих девушек не показывали, что даже и они в 16, в 18 лет не были готовы к той роли, какая достается им. О мальчиках и юношах нельзя сказать того же только по одному чисто физическому отношению: большая часть из них очень рано испытывает физическую любовь; но, — факт, очень невероятный для людей, судящих по готовым предрассудкам и внешним признакам, а не по наблюдению сущности дела, — эти мальчики, испытывавшие наслаждение, которое по пошлости обыкновенных отношений слишком часто сопровождается чем-то похожим на разврат, — даже и они до очень поздней норы обыкновенно сохраняют невинность души, и очень часто остается чисто даже их воображение... Педанты, претендующие на идеальное понятие о высоких добродетелях, к каким способен человек, имеют слишком грязное понятие о людях, которых видят в действительной жизни. Они требуют, чтобы девушка или молодой человек не слышали ни одного слова о вещах, с которыми, по их мнению, не следует знакомиться человеку в этом возрасте; зато чрезвычайно легко сделаться существом, погибшим в их мнении. В обоих отношениях они одинаково фантазеры: они хотят держать человека в чистоте лишь потому, что он, по их мнению, слишком падок на грязь; они воображают его зловонным животным и оттого льют на него целыми ушатами эс-букет своих нравственных речей. Человек не нуждается в таком избытке косметических средств, потому что он человек: грязь мерзка для него, и потому разве от слишком сильного и долгого втаптывания в грязь получает он привычку к ней. (Курсив наш. А. С.). Можете вовсе не беречь его нравственность, и он будет нравственен, если вы, поклонник нравственности, сами не принудите его к разврату вашим безумным обращением с ним.

«Дело в том, — продолжает Чернышевский, — что пока не пробудилась в человеке органическая потребность известного удовольствия, оно вовсе не составляет для него удовольствия, не тянет его к себе, не привлекает к себе не только его чувства, даже его внимания. Дети, видя, что старшие каждый вечер по нескольку часов сидят за преферансом, все таки любят не сидение за ломберным столом с картами в руках, а любят бегать, шалить, резвиться. Потребность, сажающая людей за копеечный преферанс, — скука головы, требующей умственного труда и не находящей его; дети не чувствуют этой умственной пустоты, для них шалости служат достаточным занятием, и оттого они не сядут за карточный стол, пока не станут взрослыми людьми и притом взрослыми людьми в пустом обществе. Преферанс не привлекателен для них. Конечно, если старшие позаботятся, то могут и в десятилетних мальчиках развить страсть к преферансу: пусть разгорячат воображение детей рассказами, что приятнее выигрывать деньги у других, пусть внушают им презрение к детским играм, не дающим денежного выигрыша, и, может быть, мальчики и девочки начнут мечтать не об игрушках и беготне, а о десяти в червях. Впрочем, этих моральных раздражений едва ли будет достаточно: вероятно понадобится прибегнуть к физическим средствам. Заприте детей в тесных комнатах, отнимите у них игрушки, не велите им шуметь, велите сидеть неподвижно, — тогда они возьмутся за карты. Подобной пытке подвергаются те бедные дети, которые раньше, чем следует, принимаются за физическую любовь или за искусственные способы заменять ее. Им беспрестанно толкуют, чтобы они подражали старшим — вот они и подражают. Им внушают презрение к детству, — хотят преждевременно сделать их взрослыми, — вот они и делаются. Кто хочет, чтобы дети сохраняли нравственную чистоту, вовсе не нуждается в обманывании их, в утайке от них; он только не должен убивать в них самостоятельности, подавлять в них наклонности, принадлежащие детству: детские игры так будут наполнять их воображение, что не останется им времени, не будет у них охоты думать об удовольствиях, которых еще не требует их организм. Если вы не испортили детей принуждением, то пусть они читают, какие хотят книги: они будут во всех книгах замечать лишь шумные страницы сражений, разных геройских подвигов, а любовные интриги будут пропускать они без всякого внимания. Пусть каждый, чье детство не было убито слишком тяжкой стеснительностью педантического надзора, слишком натянутой формалистикой, припомнит, какое впечатление оставляли в его детской голове романы, читанные в 10, 12 лет»... Разобрав затем одно из фальшиво-целомудренных переложений Готорна из греческой мифологии, Чернышевский далее делает о ней такой отзыв: «Если фантазия детей так загрязнена, что слова свадьба, жених, невеста наводят их на грезы о физической любви, то Готорнова переделка еще скорее привлечет их к этим грезам». И Чернышевский резко высмеивает фальшивую манеру Готорна, предлагая из всех книжек для мальчиков изгнать все слова женского рода, а из книг для девочек — все слова мужского рода, за исключением слова мужчина, «как похожего на женщину», но только рекомендует употреблять его в женском роде: «сия добрая мужчина»... «Нам с Готорном хорошо, — заканчивает Чернышевский: — мы шутки шутим по своим глупостям. Но вообразите себе, какие вещи должны происходить на свете, если бы нашлись люди, держащиеся подобных правил, ослепленные подобными фантазиями в серьезных вещах».

Повторяем: специально-педагогических статей, за исключением более или менее пространных рецензий, подобно вышеприведенной, Чернышевский не писал: он высказывал свои взгляды на воспитание лишь мимоходом, в этих рецензиях и почти случайных эпизодах, вкрапленных в статьи, посвященные совсем иным вопросам. С того времени, как Добролюбов стал постоянным сотрудником «Современника», Чернышевский даже и эпизодически перестал касаться вопросов воспитания, убедившись, что в блестящих статьях Добролюбова их общие взгляды получают надлежащее развитие. Лишь для мучительно-больного вопроса о детях в связи с отношением к ним в интересах целомудренного воспитания он снова пишет рецензию педагогического характера, да впоследствии, уже после смерти Добролюбова, считает необходимым высказал много замечаний гениальному яснополянскому художнику, не совсем удачно принявшемуся за критику педагогических теорий.

Много лет спустя, находясь на каторге в Сибири, Чернышевский, словно желая дать сконцентрированное представление о своих педагогических идеях, пишет полубеллетристический эскиз, ярко и наглядно обрисовывающий тот идеал свободного воспитания, горячие симпатии к которому он при случае никогда не переставал выражать самым решительным образом. Этот эскиз заключает в себе характеристику и, вместе с тем, апологию афинской академии времен Сократа в замечательно любопытном очерке, озаглавленном: Академия Лазурных гор. Страстным заветом от Н. Г. Чернышевского всем, кому дорого свободное и безыскуственное, а потому светлое и радостное, как самое чистое наслаждение, приобретение знаний и добрых навыков, звучит это его прославление афинской академии «славных времен Афин и пока жив был дух славных времен Афин». С чрезвычайным убеждением, с многократными повторениями и подчеркиваниями стремится он как можно прочнее вселить в голову читателя слишком часто забываемое и далеко не всеми надлежаще осмысливаемое элементарное сведение из древней истории о том, какое значение имела и чем собственно была великая своим благотворным воспитательным влиянием «афинская академия славных времен Афин». Усердно добивается в этом очерке Чернышевский, чтобы читатель как можно тверже и яснее помнил, что академия афинская была в то время «сад большой и хороший, это правда; но обыкновенный тогдашний сад, с многочисленными, хорошими, просторными, открытыми свежему воздуху, светлыми, это правда, но тоже обыкновенными тогдашними приспособлениями и построек и самой местности к тому, для чего годятся сады, чему хорошо быть в саду, и только». Неоднократно и настойчиво утверждает он, что свою академию афиняне тех времен предназначали только для отдыха, исключительно для отдыха, отнюдь не преследуя пользы. «Афиняне тех времен любили свою академию, как другие тоже свои такие сады, за то, что она хороший сад. Только. И пользовались ею, как хорошим садом. Только. Пользовались хорошо. Как именно, — вы по всей вероятности знаете»... «Неглупые были люди афиняне тех времен. Но простые люди были они. Саду следует ли быть садом. По своему нехитрому пониманию вещей, они полагали: саду следует быть садом. И сад, их академия была в самом деле сад; место для развлечения и отдыха; не место ни для чего, мешающего развлечению и отдыху; потому ни место ни для педантства, ни для ученого пустословия, ни для ученого шарлатанства»... Чернышевский с любовью рисует в очерке картину того, как пользовались своей академией афинские граждане в эпоху наивысшего процветания и славы Афин: «В тени аллей и под навесом колоннад весело готовились там юноши к трудам дел жизни играми, разумными и благотворными, как труд. Приходили туда гулять, отдохнуть деды, отцы, возмужавшие братья юношей. Они приходили для прогулки, для отдыха; но, разумеется, останавливались полюбоваться на игры своих милых младших. Останавливаясь, они хотели быть только зрителями, эти старшие. Но из этих зрителей, солидных людей, старших, бывало, кто помоложе, увлекались, засмотревшись: принимались и сами играть вместе с юношами. Случалось это с иными и старшими из старших. По-тогдашнему, это не было предосудительно, как непредосудительно это и ныне, по мнению огромного большинства умных и добрых людей. Из тех старших, которые играли вместе с юношами, многие начинали играть, только засмотревшись. Но, без сомнения, были и такие, даже между старшими из старших, которые прямо с тем намерением и приходили в академию, чтобы поиграть. И, конечно, они не скрывали того: по-тогдашнему в том не было стыдно.

И играли, не стыдясь, — и вообще очень успешно, потому что от всей полноты усердия душевного, — вместе с сыновьями отцы, со внуками деды, у кого сохранилась свежесть сил и была охота.

А другие старшие, постоявши, посмотревши, вспоминали, что пришли не затем, чтобы стоять и смотреть; отходили в другие аллеи, под другие колоннады, где нет шума и беготни. Любители ходить, прогуливались группами, чтобы разговаривать; для того, чтобы приятнее шло время. Гулявшие, нагулявшись; игравшие, наигравшись,— присоединялись к отдыхающим. И все шли, все оживлялись разговоры в увеличивающихся группах отдыхающих. Разговорами вызывались рассказы; рассказы давали новые материалы для разговоров.

Так отдыхали, и приятно шло время отдыха.

— «Приятно шло время отдыха»; и будто бы, в самом деле, только? Вопрос важен. Говоря серьезно: в самом деле, только.

Серьезно говоря: в самом деле только... Вы помните: то была академия славных времен Афин и времен людей, в которых жив был дух славных времен Афин.

Далее Чернышевский рисует роль в афинской академии знаменитого Сократа, впрочем, не называя его; и способ Сократа привлекать слушателей к интересам серьезных размышлений подчеркивает, как идеальный способ ознакомления с глубокими и серьезными понятиями без какого бы то ни было насилия и педантства. При этом как-то невольно чувствуется в изображении древнего философа, уловлявшего (своим искусством рассуждать) в сети серьезного разговора «неопытных и слишком добрых к нему людей», аналогия с автором «Что делать?»

«Быть может, посещал иногда ту академию какой-нибудь человек своеобразного характера, для которого отдыхом было то, что для других — утомительное занятие. Быть может, вы так добры к нему, что думаете: он не был педантом. Если вы так думаете, вы, по всей вероятности правы: педантов не терпела академия, а его, как вы знаете, терпела... Он заслуживал названия мастера наводить скуку на людей... Но что ж из того? — Кому была охота рассуждать с ним во вкусе, приятном ему? Натурально: никто не желал скучать.

«Конечно, иной раз мастеру скуки удавалось собрать около себя группу для ученых рассуждений, захватывая в плен неопытных, неосторожных или слишком добрых к нему людей. Но какая же это и была группа? Малочисленная, маловажная, сравнительно с другими, ничего не значащая для них. Да и та не могла долго удержаться. Кругом шли живые разговоры, занимательные рассказы; пленники мастера скуки завистливо поглядывали на другие группы; кто из них был похрабрее, дезертировали, мастер скуки смущался духом; и, пользуясь упадком его мужества, остаток пленных окончательно разбегался».

Картинно рисует Чернышевский и то значение, какое имела для граждан афинская академия славных времен Афин.

«Группы, в которых шли наиболее оживленные рассказы, росли; другие группы к ним примыкали. Ими определялся характер академии; они одни имели значение в академии. В них что было целью разговоров и рассказов? Отдых, приятность отдыха. Как в том сомневаться? Иначе не могло быть по самой сущности дела.

«Конечно, участвуя в этих группах, слушая эти разговоры, можно было довольно часто, довольно многим из бывших тут, а иногда и большинству их, узнать что-нибудь такое, чего не знали они прежде; и почти всегда многим, а нередко, может быть, и всем, кроме очень немногих, научиться яснее прежнего понимать вещи, всегда всем известные.

«Не подлежит сомнению: было это, потому что никак не могло не быт этого. Люди научаются, когда идет у них обмен мыслей. Это неизбежно. Это непременная принадлежность, ежедневный и вечный результат разговоров и рассказов отдыха. Везде и всегда было так. И везде, всегда так будет, пока будут существовать люди — это закон человеческой природы. (Курсив наш. А. С.).

«Это было в той академии. И, конечно, это составляло не совершенно ничтожную долю той пользы, какую получали от своей академии афиняне тех времен. Но не в этом была главная польза от нее; и не было заботы о том, чтобы была от нее эта польза.