Университетское преподавание Чернышевский отнюдь не исключал из своей отрицательной характеристики школьного учения и относился к нему с величайшим пренебрежением. Говоря в одном из писем из Вилюя о старшем сыне, увлекавшемся математикой, Чернышевский очень сильно предостерегает его от поклонения университетской (профессорской) учености. «Если Саша, — пишет он о сыне, — серьезно хочет работать над наукой, то ему следует бросить под стол лекции и книжонки этих мелких ученых и начать изучать труды тех, которые были действительно учеными людьми и трудились действительно над наукой, а не над увеличением куч книжного хлама пустыми рассуждениями о мелочах...» Говоря о большинстве школьных руководств, по которым масса учащихся приобретает свои познания в науках, Чернышевский пишет: «наука загромождена в них целыми горами мелочного вздора, не нужного ровно ни к чему, кроме щегольства профессоров тем, что их ученики нахватали множество познаний». Припомним кстати, как относился к книгам Рахметов, отношение которого к науке и литературе, без сомнения, выражает мысли самого автора «Что делать?». «По каждому предмету, — рассуждает знаменитый ригорист, — капитальных сочинений очень немного; во всех остальных только повторяется, разжижается, портится то, что все гораздо полнее и яснее заключено в этих немногих сочинениях. Надобно читать только их; всякое другое чтение — только напрасная трата времени. Берем русскую беллетристику. Я говорю: прочитаю прежде всего Гоголя. В тысячах других повестей я уже вижу по пяти строкам с пяти разных страниц, что не найду ничего, кроме испорченного Гоголя, — зачем я стану их читать? Так и в науках — в науках даже еще резче эта разница. Если я прочел Адама Смита, Мальтуса, Рикардо и Милля, я знаю альфу и омегу этого направления, и мне не нужно читать ни одного из сотен политико-экономов, как бы ни были они знамениты; я по пяти строкам с пяти разных страниц вижу, что не найду у них ни одной свежей мысли, им принадлежащей, все заимствования и искажения».

С такими понятиями и требованиями от книги естественно пренебрежение Н. Г. Чернышевского к школьным руководствам и вообще к несамобытным, компилятивным произведениям. Его личный опыт в качестве преподавателя в гимназии и корпусе, конечно, только укрепил его в этом воззрении, которое образовалось у него еще в юности, проявившись в первые же дни его пребывания в университете, лекции в котором он бросил посещать очень скоро, сделав исключение лишь для двух профессоров (Срезневского и Куторги), да и то лишь на первое полугодие. «Та ученость, — писал он впоследствии сыновьям из Сибири, — которая приобретается посредством школьных знаний, вообще не больше, как школьные пустяки, большую часть которых надобно выбрасывать из головы, чтобы она не осталась засорена вздором и чтобы очистилось в ней место для серьезных знаний». Нижеследующими строками письма Чернышевский еще решительнее подчеркивает свое отрицательное отношение к школьному знанию и свои задушевные симпатии к самостоятельному усвоению науки: «Наука не в школах. В школах чопорное тупоумие невежд. Наука в книгах и в личном самостоятельном труде над приобретением знания из книг и из жизни, а не из школы, где никогда, со времен изобретения книгопечатания, не оставалось из науки ничего, кроме плесени, залежавшейся там со времен Абеляра».

Охарактеризовав условия детской жизни Н. Г. Чернышевского и его отношение к самостоятельному, внешкольному приобретению знаний, переходим к изложению педагогических взглядов Н. Г. Чернышевского, поскольку они отразились в его литературных трудах. При этом прежде всего приходится установить, что специально-педагогических статей Чернышевский, собственно говоря, не писал: его взгляды на воспитание и образование или выражены мимоходом — в статьях, посвященных совсем не педагогическим вопросам (напр., в статьях о Лессинге или в романе «Что делать?»), или — самое большее — в рецензиях на книги, так или иначе касающиеся педагогии. Тем не менее свои педагогические взгляды Чернышевский выразил достаточно определенно и ярко... Основная задача всех педагогических заметок Чернышевского — это внушение как можно большего доверия к человеческой природе детей, стремление оградить ребенка от бессмысленных педантских упражнений, разъяснение огромной важности и успешности в педагогическом деле свободного и активного усвоения детьми действительно важных и интересных для них знаний. В рецензии на грамматику известного педагога Стоюнина Чернышевский говорит: «Модное направление стремится к тому, чтобы, вместо сведений о человеке и природе, набивать голову юноши теориями придыханий, вставок, корнями и суффиксами. Мало уметь практически пользоваться языком, нужно уразуметь его законы. Но не забывайте, что язык — ни более, ни менее как орудие для выражения мыслей, а орудием надо только уметь пользоваться, а «разуметь законы, по которым оно образовано», — дело специалиста, а не каждого человека, употребляющего это орудие. Филологу это знать необходимо, как математику необходимо знать свои формулы, как египтологу необходимо знать гиероглифы. Но неспециалисту эти знания вовсе не нужны». В другой рецензии — на руководство профессора Лоренца по всеобщей истории, — возражая против возгласов об излишней полноте и слишком значительном объеме книги, Чернышевский пишет: «Пугаясь того, что руководство Лоренца в полтора или даже в два раза более по числу страниц, нежели другие руководства, преподаватели, как нам кажется, недостаточно принимают в соображение, что время, потребное для изучения книги, зависит не столько от ее объема, сколько от содержания. Страница какой-либо хронологической таблицы или бессвязного перечня собственных имен отнимает у ученика более времени, нежели двадцать страниц связного, логически развивающегося рассказа, передающего события в живых картинах, не обремененного десятками ненужных имен. Советуем гг. преподавателям всеобщей истории обращать на это серьезное внимание» (т. I, стр. 476). О важности сообщать детям лишь действительно интересные и полезные им знания и всячески оберегать их головы от излишнего балласта, Чернышевский писал неоднократно: «Советуем, — настойчиво твердил он составителям учебников — при дальнейших педагогических трудах менее мучить детей излишними и до крайности тонкими подразделениями: детская грамматика чем проще, тем лучше... Ученостью перед детьми щеголять не нужно, а хитрыми тонкостями мучить их не должно» (т. II, стр. 558).

О том, с каким доверием относился Чернышевский к человеческой природе детей, свидетельствуют хотя бы следующие строки из его рецензии на популярную биографию А. С. Пушкина, написанную им самим. «Детей обыкновенно хвалят, — говорит он, — но хвалят более по привычке, по какой-то нежной лести, нежели по ясному сознанию в их доброте, уме и других хвалимых качествах. В самом деле, мы не всегда умеем ценить по достоинству, например, ум детей, — по крайней мере, мы вообще слишком мало доверяем ему, — мы или мучим его заучиванием сухих правил и мертвых слов, смысла которых не объясняем детям, «потому что они еще дети, не поймут этого», или когда хотим доставить им приятное чтение, болтаем с ними о таких вещах и таким языком, что умное дитя тотчас же замечает в наших словах притворное ребячество и будет подсмеиваться над этим неловким и скучным ребячеством. Мы думаем, что детский рассудок слаб, что детский ум непроницателен; о, нет, напротив, он только неопытен, но, поверьте, очень остер и проницателен. Ведь научается же двенадцатилетний мальчик понимать алгебраические отвлеченности, которые и взрослому не всякому объяснишь... Ведь согласитесь, что из нас, взрослых людей, найдется вдесятеро больше имеющих сносное понятие о поэзии, искусстве, нежели имеющих хотя какое-нибудь понятие о неполных квадратных уравнениях. Стало быть, первые понятия гораздо легче охватываются пониманием, нежели последние. Да, нужно только умеючи приняться за дело, и с детьми можно говорить и об истории, и о нравственных науках, так что они не только будут узнавать мертвые факты, но и понимать смысл, связь их. В этом отношении мы вообще недовольны книгами для детского возраста: они слишком — извините за выражение — оскорбляют детей недоверчивостью к их уму, отсутствием мысли, приторными сентенциями. К чему эта преднамеренная пустота, это преднамеренное идиотство? (Курсив наш. А. С.). Детям очень многое можно объяснить очень легко, лишь бы только объясняющий сам понимал ясно предмет, о котором взялся говорить с детьми, и умел говорить человеческим языком» (т. II, стр. 648).

Свои педагогические идеи Чернышевский развивал не только прямо, как в вышеуказанных рецензиях, но и косвенно—  путем ознакомления читателя с независимым, свободным от школьного педантства, самостоятельным приобретением познаний. Помимо романа «Что делать?», этот способ с особенной силой подчеркивает он в статьях о Лессинге, самостоятельные занятия которого (представляющие, кстати сказать, очень много аналогий с занятиями самого Чернышевского) достигали почти невероятной степени успехов. В этих же статьях он снова не забывает подчеркнуть, что школьное преподавание убийственно действует на умственные способности учащихся. «У Лессинга, — пишет Чернышевский, — осталось навсегда недоверие к тем юношам, успехами и прилежанием которых гордятся учителя: ему казалось, что эти юноши обыкновенно идут по прямому пути к тому, чтобы сделаться тупыми педантами и надутыми верхоглядами». Между прочим, в книге о Лессинге Чернышевский с любовью отмечает следующую трогательную черту из частной жизни гениального руководителя германской мысли: «После обеда Лессинг отправлялся с семейством прогуливаться пешком или играл с детьми. Участвовать в играх детей было всегда его любимым удовольствием».

Вместе с разъяснением огромной важности для правильного воспитания детей свободного, активного усвоения ими действительно полезных знаний, Чернышевский вообще высказывается за самую полную свободу для проявления здоровых детских наклонностей, видя в свободной детской жизни, полной резвости и беззаботных игр, великую гарантию от извращения и гибели свежего детского организма. Любовь к детям и полная доверенность к их здоровой природе — обнаруживает Чернышевский в многозначительной рецензии на книгу для детей, написанную американским писателем Готорном. Книга Готорна, строго выдержанная автором в приторном, фальшиво-целомудренном тоне, дала повод Чернышевскому резко и определенно выразить свой взгляд на больной до сего времени вопрос об отношении к детям в интересах воспитания в них целомудрия. «Готорн воображает, — пишет в этой рецензии Чернышевский, — что ребенок сосредоточит все свое внимание на эротической стороне рассказа, будет даже доискиваться, нет-ли каких-либо любовных отношений там, где прямо не говорится о них; он воображает детей похожими на злоязычных старух или пожилых развратников, которые не могут слышать женское имя без того, чтобы не приплести к нему скандальных сплетен или цинических грез. Потому он с забавной щепетильностью, доходящей до совершенной нелепости, выпускает из греческих мифов все похожее на любовь или переделывает их самым пошлым образом, чтобы предохранить детей от мысли, которая и без того не вошла бы в их маленькие головы». Манера Готорна знакомить детей с «подчищенными» мифами древности вызвала со стороны Чернышевского резкое и решительное осуждение. «Греческие мифы, — говорил он, — составились под влиянием обычаев, из которых иные были решительно противны нынешнему развитию цивилизации, — например, отношения, апотеозою которых служат мифы о Леде и о Ганимеде. Важность не в том, что рассказываются тут известные факты, а в том, что рассказываемые факты выставляются явлениями законными, хорошими. Трудно решить, как поступить с подобными материалами писателю, публикою которого должны быть люди того возраста или умственного развития, которому совершенно чужда самая мысль о существовании подобных фактов. Обыкновенно говорят, что благоразумнее всего оставлять их в незнании об этих дурных вещах, к счастию неизвестных им. Ответ совершенно справедливый в применении к тем случаям, когда действительно существует в наших слушателях или читателях предполагаемое условие незнания фактов того рода, какие мы считаем полезным скрывать от них. Но в том и беда, что это условие встречается несравненно реже, чем предполагают утаивающие воспитатели и учителя, слишком наивно забывающие о собственном детстве и о характере житейских событий и разговоров, среди которых растет ребенок. Из тысячи детей разве одно воспитывается так заботливо, что не видит и не слышит беспрестанно тех вещей, о которых не говорит с ним воспитатель или учитель, будто с незнающими о них. Предположим случай почти невозможный, — предположим, что вся семья и вся прислуга в жилище ребенка — люди совершенно нравственные и в поступках и в словах, но ведь ребенок прогуливается же иногда по улицам, а на улице нельзя пробыть пяти минут, не услышав сквернословия. Положим, что он не видит грязных сцен между людьми (чего трудно ожидать, если он не содержится взаперти), но ведь по двору и по улице под его окнами бегают куры, собаки, а в его комнате летают мухи: на них он довольно насмотрится того, чего, по нашему предположению, не видал от людей. Разумеется, мы делаем предположение совершенно фантастическое, когда берем такую обстановку ребенка, чтобы разговоры и действия домашних не разоблачали перед ним очень часто тех вещей, которых, по нашему предположению, совершенно не следовало бы знать ему. Мы все так неосторожны, привычка говорить о скандалах и не соблюдать деликатности в собственной жизни так сильна в нас, что от нас самих ребенок наглядится и наслышится всего того, что привлекает к Фоблазу известных читателей и читательниц. Если бы самое знание фактов, самый звук слов были так гибельны для нравственной чистоты, как обыкновенно полагают, — все семилетние девочки и мальчики в машем обществе и во всяком другом нынешнем обществе были бы до крайности развратны. Но этого нет. Кроме особенно несчастных случаев очень искусственной обстановки, дети сохраняют чистоту. Кто наблюдает жизнь, беспрестанно встречает примеры этой чистоты, рассказ о которых был бы изумителен, невероятен для людей, судящих по предубеждению, а не по исследованию действительной жизни. Часто вы встречаете взрослую девушку, выросшую среди самого грязного домашнего быта и сохранившую столь полную чистоту не только в своих поступках и чувствах, но и в самой фантазии, что хочется повторить о ней слова Гамлета об Офелии: