«Да. Научились. Это было. И это было небесполезно. Но приносило это пользу лишь потому, что не было пи-какой заботы о том, чтобы это было и приносило пользу. Забота о том, чтобы это было, убивало б это. Забота душит отдых. А гибнет отдых, то, разумеется, гибнет и всякая польза, какая была от него; всякая, то-есть и эта, довольно важная, по не главная польза его. Он существует лишь при отсутствии всякой заботы; всякой, то-есть и заботы о какой бы то ни было пользе от него. Забота о пользе нужна для труда, оттого, что труд не сам по себе нужен человеку, а только для своих результатов. Отдых нужен человеку сам по себе. Результаты его полезны. Но главная его польза — самое его существование. Цель труда — вне труда; цель отдыха — в нем самом.

«Нужен труд», — неумолкаемо ни на минуту, с утра до ночи раздается оглушительный крик повсюду, во всех странах людей английского языка. Труд нужен, но нужен ли этот крик? Разве ленивы люди английского языка? Не обида ли им этот крик? Не бессмыслица ли он? Не гораздо ли больше, чем о необходимости труда, склонны забывать люди английского языка о том, что чрезмерный труд и неуспешен и гибелен?

«Нужен людям труд. Да. Но и отдых нужен людям. Много отдыха нужно человеку, много.

«Это помнили афиняне тех времен. И пользовались для отдыха всем, что может хорошо служить для него. И в числе всего другого садами; и в числе других своих садов академией. И полезен был для них отдых собственно тем, что был отдых.

«Блеска не имела она; не должна была иметь его. Без блеска, лучше ей было быть. Без блеска, больше веселости в развлечениях; и чуждается блеска отдых. Без блеска, не эффектная, не была она знаменита. Но достойна любви и любима была она».

Чернышевский отмечает в очерке, что в то время, когда в афинской академии началось «правильное», «систематическое», «серьезное» (как сказали бы теперь) распространение знаний, — слава и процветание республики уже шли к закату. И, констатируя это, Чернышевский подчеркивает тем самым, что процветание республики отнюдь не было следствием систематически организованного образования, которым начала блистать афинская академия уже значительно позже того времени, которое известно, как зенит благоустройства республики. Надо ли говорить, что одновременно с систематическим преподаванием незаметно вошло в афинскую академию и столь ненавистное Чернышевскому «ученое педантство, ученое пустословие, ученое шарлатанство»?

Характер афинской академии времени Сократа и Перикла обрисован Чернышевским вполне согласно с небольшими историческими сведениями, сохранившимися о ее существовании в этот период. Но какая же принципиальная разница, спросим мы читателя, между афинской академией славных времен Афин и широкой улицей какого-нибудь захолустного русского села в праздничные, свободные от трудовых занятий дни? Еще недавно русская деревенская улица в праздничные дни смело могла бы напомнить многими своими чертами афинскую академию славных времен Афин, как она изображена Чернышевским, который и отмечает в «Что делать?», что отдых и забавы простого трудового народа гораздо богаче оживлением и радостью и действительно благотворным влиянием на организм, чем отдых и увеселения людей привилегированного общества; а в другом месте очень решительно говорит, что, например, все доброе влияние живописи совершенно ничтожно у нас по сравнению с добрым влиянием обыденных удовольствий и развлечений. «Практические, житейские, серьезные условия довольства своим положением, — говорит Чернышевский в статье «О поэзии», — действуют на человека сильнее и постояннее, нежели приятные впечатления, доставляемые искусством... Обыденные развлечения больше вносят довольства и благорасположения в человеческое сердце... Если б явился между нами Платон, вероятно, сказал бы он, что, например, сидение на завалинке у поселян или за самоваром у горожан больше развило в нашем народе хорошего расположения духа и доброго расположения к людям, нежели все произведения живописи, начиная с лубочных картин до «Последнего дня Помпеи» (Соч., т. I, стр. 33) Да, по существу, деревенская улица в праздничный погожий день носит или, по крайней мере, недавно носила тот же характер, какой имела афинская академия славных времен Афин в изображении Н. Г. Чернышевского. Каждому, знающему коренную русскую деревню, думается нам, знакома и мила эта картина: широкая зеленая (если не спалена сильной засухой) деревенская улица; солнечный веселый день; группы деревенских ребятишек резвятся за игрой в лапту, чушки или в козны; толпы парней и молодых мужиков иногда играют в те же игры, а более — увы! — увлекаются «орлянкой», в которой, впрочем, очень нередко фигурируют все те же козны; хороводы девушек ведут свои оживленные игры, но чаще всего просто поют песни, звонко перекатывающиеся по селу и придающие ему такой веселый, жизнерадостный колорит; группы стариков и старух и степенных пожилых людей, мужчин и женщин, солидно «калякают», расположившись на завалинках у изб; около них — самая малая, едва переступающая ногами детвора; игры, песни, разговоры; разговоры иногда и в группах детей, на минуту бросающих игры, чаще — в группах, занятых «орлянкой», и в замолкающих на короткое время хороводах, и непрерывно — в группах пожилых и стариков. Во всем этом, по существу, то же самое, что и в афинской академии славных времен Афин: отдых, наслаждение отдыхом, забавой, разговором. Но эта же улица воспитывает и крестьянскую солидарность и гуманное отношение к ближнему и хранит традиционный идеал крестьянства...

Не торопитесь иронизировать, читатель, и напоминать о нужде, расстройстве и бесправии крестьянской жизни, о грубости и дикости понятий простолюдинов, о голоде, взаимной грызне и бегстве из деревни. Да, они огромны, эти бедствия и тягости, возведенные в куб (если не больше) ставкой на сильных — со всем бесчеловечием, со всем безумием и ужасом взаимного поедания, какие несет она в деревню. Да, все это уродует и убивает натуральную деревенскую жизнь, с ее простотой и человечностью. Но ведь не широкая же деревенская улица повинна в культивировке этой злобы и людоедства! Она лишь расплачивается за эту «линию» и расплачивается кровью и слезами... А не будь этих ужасов, или, вернее, исчезни причины, их рождающие, — и широкая деревенская улица не только сумела бы окружить себя густыми тенистыми садами, но и смогла бы отлично разобраться, что́ в современной русской литературе ведет свой род от Белинского и Гоголя и что́ — от Баркова и Булгарина, от Сеньковского и Розенгейма.

В заключение скажем, что взгляд Чернышевского на сущность идеальной педагогии (выраженный в его характеристике афинской академии в наиболее законченной форме), будучи чрезвычайно близким к обычным понятиям простолюдинов-землепашцев об отношении отцов к детям, вполне отвечает, с одной стороны, общим диалектическим воззрениям Чернышевского, а с другой стороны, заветным симпатиям таких народолюбцев, как поэт Некрасов. Вспомним, как относился Некрасов к условиям жизни деревенских детей в своих произведениях, посвященных быту этих детей:

Конечно, это не совсем буквально надо понимать: крестьянские дети знают и науку и негу, но нега, какую знают они, без фальши и расслабляющей приторности; а наука их — тот труд на помощь родной семье и те обыденные понятия, с которыми они постепенно и естественно знакомятся по мере своего возрастания. В поэме «Крестьянские дети» этот переход от беззаботных игр к занятиям в помощь родной семье рисуется Некрасовым, как один из поэтичных моментов жизни крестьянского ребенка.

В возвращении во взглядах на воспитание самых передовых людей к взглядам и понятиям простолюдинов Чернышевский и видел лишний раз проявляющий себя закон диалектического развития, который он в отношении к умственному развитию человечества формулировал в таких словах: «Дело начинается постепенным выделением людей высшего умственного развития из толпы, которая все дальше и дальше отстает от их быстрого движения. Но по достижении очень высоких ступеней развития, умственная жизнь передовых людей получает характер, все больше и больше соответствующий простым потребностям масс, все более и более доступный простым людям, и вторая высшая половина умственной жизни состоит по своему отношению к умственной жизни простолюдинов в постепенном возвращении того единства народной жизни, которое было при самом начале и которое разрушалось в первой половине движения» (Соч., т. 6, стр. 268).

Тот, кто в своем детстве испытал на себе убийственно-тяжелую руку «тупоумных школьных педантов», тот — если только школьное воспитание не окончательно умертвило в нем «душу живу» — не только умом, но и всем сердцем поймет и примет светлый и любвеобильный педагогический завет Чернышевского... Можно сказать, пожалуй, что основные принципы свободного воспитания уже более или менее прочно вошли в понятия лучшей части русского образованного общества. Но, во-первых, есть существенная разница в том, чтобы только понять, и в том, чтобы понять и применять без трусливой боязни за будущее, без колебаний и противоречий. А, во-вторых, что-то не видно, чтобы понятия эти оказывали действительное влияние на воспитание, а не оставались лишь предметом доктринерской умственной забавы одних и наивно-бестолковых опытов других... Впрочем, дело тут конечно, отнюдь не в одних лишь понятиях, намерениях и добрых усилиях, и Чернышевский (как и лучший из его соратников и учеников, Добролюбов) не уставал очень решительно подчеркивать, что действительно правильное, нормальное воспитание детей возможно будет у нас лишь после того, как изменятся основы общественного быта. К решительному изменению быта не только призывал, но и приучал русское общество Чернышевский — и своим руководящим участием в литературе, и своим тонким и дальновидным руководительством современных ему либеральных и радикальных выступлений русского общества, не без основания считающего Чернышевского своим лучшим гражданином.