Условия детской жизни Чернышевского, несомненно, отразились впоследствии на его педагогических воззрениях, приготовивши его к принятию передовых педагогических систем. Чернышевский не мог не видеть впоследствии, что педагогические приемы его отца сходились с приемами самых передовых педагогов Западной Европы. Эти замечательные не только для своего времени приемы Гавриила Ивановича проявлялись не в одних лишь учебных занятиях, но и вообще во всех отношениях чуткого отца к своему сыну. В этом смысле чрезвычайно поучительно то обстоятельство, что за все время своего учения в доме отца Чернышевский был совершенно гарантирован от грубого тлетворного влияния подневольных условий школьной жизни, гарантирован не изоляцией от дурной среды (хотя он, приготовленный отцом прямо в семинарию, и не видел бурсы), а, главным образом, безукоризненным застраховывающим влиянием своего отца и других своих близких. В семействе своего отца и жившего вместе с ним родственного семейства Пыпипых Николай Гаврилович был огражден от всего дикого и грубого, видя только труд, взаимную любовь и доброту; и эта внимательная и добрая среда родственников, несомненно, помогала ему возрастать и укрепляться в тех возвышенных евангельских заветах, в которых тщательно воспитывал его отец. Сам бессребренник, глубоко отзывчивый к чужому горю, готовый всегда идти на помощь ближнему, Гавриил Иванович не боялся воспитанием сына в глубоко альтруистических правилах приготовить ему в будущем страдания. «Я из тех людей, — пишет в своем юношеском дневнике Чернышевский, — которые кроют чужую крышу, а свою раскрывают».

Мы сказали, что нравственная чистота Николая Гавриловича была охраняема в его молодости высоким поведением его родителей и семейства Пыпипых. Но из этого отнюдь не надо предполагать, что Чернышевский рос в семье отца, как нежное тепличное растение. Этого отнюдь не было. Умев внушить своему сыну полное доверие к себе, воспитывая его своим примером и влиянием, Гавриил Иванович предоставил сыну такую полную свободу располагать своим временем, что она может показаться маловероятной даже самым решительным сторонником свободного воспитания детей. Быстро усваивая небольшие уроки, которые урывками между делом задавал ему отец, Николай Гаврилович остальное время употреблял совершенно по своему желанию. У отца была очень не малая по тому времени библиотека из произведений частью светских, частью церковных авторов, и сын читал решительно все, что находил для себя любопытного; а отец считал излишним руководить чтением сына, справедливо полагая, что мальчик прежде всего прочтет то, что наиболее доступно его понятиям и интересам, не опасаясь, что страстная любовь сына к чтению может поколебать высокие евангельские правила, внушенные ему отцом. И мы знаем, что Гавриил Иванович не ошибся...

Еще большей свободой пользовался И. Г. Чернышевский в играх. Размеры ее были едва ли не «преступными» с точки зрения школьных педантов, которых так ненавидел Чернышевский. Ф. В. Духовников, составивший описание молодости Чернышевского, сообщает об увлекательных и крайне смелых играх, которые Чернышевский устраивал даже зимою по ночам. «Хотя Николай Гаврилович, — пишет Духовников, — казался всегда серьезным, но он был бойкий мальчик, предававшийся играм с увлечением и страстностью». И несомненно, что уже тогда — в играх с товарищами — проявлялся и, думаем мы, закалял свой характер будущий вождь общества. Поэтому вдвойне любопытно и поучительно ознакомиться с ребяческими развлечениями И. Г. Чернышевского, о которых довольно много сведений собрал в упомянутой статье Ф. В. Духовников. Игры, которым с увлечением предавался в своей молодости Чернышевский, были обыкновенные простонародные игры, знакомые каждому деревенскому и городскому мальчику. Традиционная «мужицкая» игра в козны едва ли не более всех других привлекала Чернышевского в детстве; затем — «лапта», «чушки», «точки», пускание бумажного змея и волчка-ревуна. Зимою Чернышевский с огромным увлечением катался с друзьями на салазках и даже на дровнях, нередко бегал смотреть кулачные бои и сам устраивал с друзьями очень оживленные «сражения». Нижеследующая страница из очерка Ф. В. Духовникова покажет ярко и характер участия, какое принимал в этих забавах Чернышевский, и ту свободу, которой он пользовался в детстве, и то, как богато было его детство веселым ребяческим оживлением и радостью. «Когда мы подросли, — пишет Ф. В. Духовников со слов Чеснокова, бывшего товарищем детских игр Чернышевского, — то Николай Гаврилович придумал катанье на дровнях, которое происходило в отсутствие наших родителей, без их позволения, по ночам. (N. В. Отсутствие позволения, как видно из очерка, относится к товарищам детских игр Чернышевского, а не к нему. А. С.) Когда наши родители уедут в гости, мы отправляли нашего крепостного Ваську за Николаем Гавриловичем, или он сам приходил к нам, перелезая через забор, так как ворота Чернышевских запирались на ночь... И вот, когда «не слышно шуму городского», мы (нас всегда было от 5 до 8 и до 10 мальчиков) скатывали с дровней бочку, в которой возили воду с Волги, запрягались в дровни и взвозили их на Гимназическую улицу или же, чаще всего, на Бабушкин взвоз до дома Васяткина (теперь дом Реценштейна). Иногда же взвозили к себе на Бабушкин взвоз и бочку с водой, поливая некоторые места улицы, что сердило наших дворовых... Около дома Васяткина мы усаживались на дровни. Гимназист Шапошников, я, мой брат и Николай Гаврилович, как большие мальчики, стояли напереди дровней и управляли движением их, маленькие же уцеплялись за нас или же за дровни. Когда мы отговаривали Николая Гавриловича не брать маленьких кататься, то он настаивал на своем и брал их. «Отчего же им не доставить удовольствия? Пускай их катаются». Иногда мы пускали дровни, и когда они катились, то бросались на них и садились. Любитель больших и сильных ощущений, Николай Гаврилович старался направлять дровни на ухабы и шибни, которыми в зимнее время был усеян Бабушкин взвоз. Чем больше толчков получали паши дровни, тем нам было веселее; иногда мы ушибались или падали, или же дровни против нашего желания не туда направлялись и наталкивались на тумбочки, отчего мы упадали с дровней или перелетали через головы других; но это нисколько не останавливало нас в нашем развлечении и побуждало быть только осторожнее и осмотрительнее. Для нас, напротив, катанье не было бы удовольствием без приключений... Подкатываясь к последнему кварталу Бабушкина взвоза, Николай Гаврилович старался направить сани на бугор, чтобы с него можно было скатиться на Волгу, где находилось несколько прорубей, и проскочить через проруби, конечную цель нашего катания. Трудно было взвозить дровни в гору до дома Васяткина, но мы не унывали, запрягались в дровни, отклоняя от этого маленьких, и почти бегом с несколькими роздыхами взвозили дровни на гору, чтобы опять скатиться с нее на Волгу. Сколько смеха, шуму и говору было при катаньи! Нам только удивлялись, как мы не сломаем головы».

Таковы были ребяческие годы Чернышевского. Очень немного учения под руководством или, вернее, по указаниям отца и полное раздолье для чтения книг и смелых оживляющих игр на свежем воздухе — вот чем характерна молодость Чернышевского. Как сконфузились бы за юношу Чернышевского солидные ученые педанты, если бы увидели его в звании «студента семинарии», с увлечением играющего в козны! Он даже в семинарию приносил иногда мешок кознов, ценя, очевидно, свои козны не меньше, чем семинарско-схоластическую «премудрость», в которой он, впрочем, был не меньшим до́кой, чем и в сшибании кознов... Чрезвычайно характерно для Чернышевского и то, что его учительские (педагогические) наклонности проявлялись в нем еще в ребяческие годы — в занятиях и играх с товарищами. Нередко он собирал вокруг себя своих приятелей — детей, читал и рассказывал им, увлекая их, как и в играх, пылкой любовью ко всему героическому и любопытному. «Длинные осенние и зимние вечера, когда нельзя играть или надоедят игры, он или один, или вместе с товарищами, — сообщает Ф. В. Духовников, — проводил время в чтении, рассказах и разговорах. Прочитанный рассказ о сражении или о каком-нибудь греческом или римском герое возбуждал в нем желание быть героем и помечтать об этом с товарищами. Рассматривание картин подавало повод Николаю Гавриловичу рассказывать их содержание». В играх с товарищами Чернышевский внимательно наблюдал за тем, чтобы все, кто только хотел принять участие в них, не были лишены этого удовольствия, с особенной заботой относясь к маленьким детям. Эти черты ясно видны и в описанном Ф. В. Духовниковым катанье на дровнях и в целом ряде других мест его очерка. В одном случае Чернышевский искусно втягивает в игру апатичного мальчика и заставляет его развеселиться, в другом — помогает неуспевшему кончить урока мальчику поскорее развязаться с книгой, чтобы дать ему возможность принять участие в игре («Тебе, малец, я вижу, играть хочется. Ну, ступай, играй: я переведу тебе»), в третьем — нарочно соберет побольше маленьких детей и добьется, чтобы веселее шла у них игра, чтобы полнее была общая радость. Высокие качества его души, таким образом, выделяли его еще в детстве. Надо ли удивляться после этого, что в детстве своем Чернышевский был общим любимцем и что детство его было на редкость богато разнообразным оживлением и радостью. И прежде всего детство Чернышевского поражает своим здоровым характером. «Гений — ум, развившийся совершенно здоровым образом», определил впоследствии Чернышевский, (Соч., т. II, стр. 123). Ниже мы увидим, что светлые впечатления детской жизни оказали несомненное влияние на сущность педагогических взглядов Чернышевского.

Умение идти самостоятельно в дальнейшей жизни и идти по дороге труда творческого, полезного самому и другим людям, разве не оно — высочайшая цель педагогии?.. Эта цель в воспитании Н. Г. Чернышевского была достигнута, можно сказать, вполне. Как бы ни был человек одарен от природы, он этим не изъят от влияния окружающей среды, которая и содействует и вредит личности, перемешивая обыкновенно пользу и вред своего влияния в самых прихотливых сочетаниях. Н. Г. Чернышевскому посчастливилось развиваться в самых благоприятных условиях для самобытного, спокойного расцвета. Без огромной самостоятельности в детстве едва ли мог бы быть он тем замечательным энциклопедистом-самоучкой, уверенно чувствовавшим себя в любой отрасли знания, каким он проявил себя в своих разносторонних произведениях. Эта же самостоятельность, несомненно, помогла ему выработать в себе умение быстро и безошибочно разбираться в море печатного материала, искусно выделяя, по выражению самого Чернышевского, «зерно от шелухи». Эту же особенность личности Чернышевского подчеркивает и один из его биографов, г. Денисюк, когда называет Чернышевского в своем исследовании автодидактом. Самостоятельность и самобытность Чернышевский ставил всегда очень высоко, усиленно подчеркивая огромное значение свободного нормального развития и с особенной симпатией относясь к людям, пробившимся на высоту знания и мысли исключительно личной энергией, без помощи покровителей и денег. Эту характерную черту личности Чернышевского ярко подтверждают его письма из Сибири к сыновьям; но особенно она проявилась в его беллетристических произведениях — в тех страницах, где рассказывается о юношах-бедняках, грудью пробивающихся к свету. Кто не помнит страницу из «Что делать?», где изображаются приемы, с помощью которых Лопухов и Кирсанов выучились французскому и немецкому языкам в самое короткое время?.. «Лопухов был какой человек? В гимназии по-французски не выучивались, а по-немецки выучивались склонять der, die, das с небольшими ошибками; а поступив в академию (медико - хирургическую), Лопухов скоро увидел, что на русском языке далеко не уедешь в науке; он взял французский словарь да какие случились французские книженки, а случились: Телемак, да повести г-жи Жанлис, да несколько ливрезонов нашего умного журнала «Revue Etrangère», — книжки все не очень заманчивые, — взял их, а сам, разумеется, был страшный охотник читать, да и сказал себе: не раскрою ни одной русской книги, пока не стану свободно читать по французски; ну, и стал читать. А с немецким языком обошелся иначе: нанял угол в квартире, где было много немцев-мастеровых; угол был мерзкий, немцы скучны, ходить в академию было далеко, а он выжил тут, сколько ему было нужно. У Кирсанова было иначе; он немецкому языку учился по разным книгам с лексиконом, а по-французски выучился другим манером, по одной книге, без лексикона: евангелие — книга очень знакомая; вот он достал Новый Завет в женевском переводе, да и прочел его восемь раз; на девятый уже все понимал, — значит, готово...» Тот, кто знает, по какому роману выучился французскому языку Н. А. Добролюбов в институте, тот согласится, что вышеприведенная страничка из «Что делать?» списана с подлинных фактов жизни.

Свободное, активное усвоение знания, развивая и укрепляя пытливость ума, содействует в то же время приобретению того критицизма, без которого личность — даже самая даровитая — легко может потеряться в книжном море. Мы уже говорили, что этому критицизму Н. Г. Чернышевский придавал самое первостепенное значение. В письмах из Сибири к сыновьям он не без удовольствия отмечает, что сумел развить в себе это качество до самой высокой степени остроты. «Я учился, — писал он из Вилюя, — разбирая, какие факты заслуживают внимания и какие недостойны его. Во всякой отрасли знания я не хотел втискивать в свою голову многих фактов, которыми щеголяют специалисты: это факты пустые, бессмысленные...» Школа, по мнению Н. Г. Чернышевского, не только не содействует развитию в учащихся самодеятельности и критицизма, но решительно губит эти качества. Школьное преподавание — мы говорили о нем в начале этой статьи — Чернышевский ставил очень низко и не жалел для его характеристики самых резких и сильных выражений. «Характер школьного, — писал он из Вилюя, — сухое, тупоумное педантство. Эго неизбежно так по самой сущности дела. Кому не надоест 10—20 лет толковать из года в год все одно и то же. Учитель, профессор, почти всегда занимается своим делом с отвращением и, для облегчения своей тоски, заменяет науку формалистикой. А, вдобавок, обыкновенно тупеет от глупой скучности своего ремесла. Польза от школ есть, но она не от того, что в них преподают...» Эту пользу Чернышевский видел в том, что школа, освобождая учащихся от физической работы для пропитания, дает им возможность располагать свободным временем для самостоятельного приобретения познаний и, затем, дает им общение с другими ищущими знания и с книгами.